Старинные сказки на всякую пору
- -
- 100%
- +
– Что верно, то верно, – отвечает баба Нюра. – Сегодня никому не грех по двенадцать раз шти[72] хлебать, двенадцать раз мясо есть. На то оно и «мясное воскресенье»!
– А для чего двенадцать раз, бабушка? – спрашивает старшенькая Ариша.
– Это так говорят, – отвечает ей баба Нюра, – коли разумеют, что есть надобно сегодня от пуза, а не так, как вы. С завтрего ужо Сырная седмица[73] заходит. Вроде только Рождествовали, а сегодня к вечеру уж заговляться[74] на сыр да на масло будем. На Масляную, детки дорогие, угощенья ещё кругом будет полно всякого, да только мяса уж нигде не едят. А там вскорости и строгий пост. Так что, жуйте-ка, милы мои, веселей!
– Ешь, пока рот свеж! – ласково поглядывая на внуков, говорит дед Иван. – А как завянет, так и собака не заглянет!..
С рассветом нового дня встретила Русь Масленую седмицу – Объедуху, Блинницу. Теперь всем от мала до велика одна забота – как от блинов не лопнуть. А это, как ведомо, беда не большая – блин не клин, пуза не расколет.
Любит народ эту пору, да оно и не мудрено: Масленица на Руси – пора забав шумных, гуляний весёлых, катанья с горок заснеженных, проводов зимы постылой да заговенья на Великий пост, что всех других постов в году длиннее будет.
Хорошо в Николиной Сторонке в эту пору – гуляй душа, ешь душа, пей душа! Где блины – там и мы, где с маслом каша – тут и место наше!
Глядит Март, а в понедельник, как говорят, на «узкую Масленицу», что ни двор – то без хозяйки.
«Что такое? Где это они все?.. Куда запропастились?»
Совсем запамятовал первый весенний месяц, что бабы все, как одна, порасходились с роднёй повидаться, мать-отца проведать. В этот день свёкры со свекровями невесток к родителям на денёк отпускают, а к вечеру и сами к сватам в гости идут.
Март частенько забывал, что да когда на Масленой неделе. Она ж не всегда на его срок приходится. А коли год про что думать не думаешь да не вспоминаешь, так и забыть не мудрено.
Идёт Марток по селу, а кругом суетливо как-то, весело.
Ребята и девчата тут и там снежные горки мостят, качели расписные ладят, чучело Масленицы гуртом мастерят, на тройках с ветерком катаются. И у каждого тут сердце молодою надеждою полнится, душа поёт. Тройки быстрые одна за другою проносятся, бубенцы в упряжи – и те в такт общему веселью звенят радостно, игриво, заливисто.
Март тому рад душой. Глядит он на санки резные, расписные, сафьяном[75] да бархатом отделанные, налюбоваться не может. А лошадушки-то, а лошадушки! Одна коренная[76], две на пристяжечке[77], глаз не оторвать! Тут тебе и кони в яблоках, и гнедые с пежинами[78], и вороные[79] с подпалинами[80], и пегие рыжаки[81], и каких только нет! И все с бубенцами, все с колокольцами!
«Эх, – думает Март, – а ведь чистую правду на валдайских колокольчиках пишут: „Купи, не скупися, езди, веселися!”, „Купи, денег не жалей, со мной ездить веселей!”»
Весело в Николиной Сторонке в эту пору, хорошо, да только многих и не видать на улице.
«А другие-то что поделывают? Чем заняты?» – думает Март.
Заглянул он тогда в пару окошек, а там работа кипит. В избах блины пекутся, хозяева гостей ждут.
«Вторник же завтра! – вспомнил Март. – Держись, коли девки на выданье есть! С завтрего уж сваты ходить станут вовсю, смотрины невестам устраивать. Их и принять надо как следует, и уважить. А там, Бог даст, минёт Великий пост, а на Красную Горку[82] уж и свадебку отгулять можно. Да уж, жениться – не напасть, да как бы женившись не пропасть!»
Идёт Март дальше, задумался. А гомонливая[83] толпа всё не унимается, всё кричит: «У нас горы снежные готовы и блины напечены – просим жаловать!»
– Ишь ты! – только и вымолвил первый весенний месяц. – Масленицу зазывают!
Ушёл Март за околицу от шума отдохнуть, тишину послушать. Зашёл в лес.
Идёт, смотрит: сидит заяц под деревцем, лапками по земле барабанит – с сородичами разговор ведёт. Не узнал заяц Марта-месяца, в сторону со страху как шарахнется!
– Здоро́во, косой, это я! – говорит ему Март. – Неужто сразу не признал?.. Ты, поди, совсем про меня забыл! Хоть бы ты про наше с тобою тезоименитство[84] вспомнил, что ли. Зайцев-то, которые в Марте родятся, в честь меня «Мартовиками» зовут!
А заяц всё никак подойти не насмелится.
– Ну, косой, да ты не робей, а подходи ближе, рассказывай про своё житьё-бытьё!
Заяц чуть дух перевёл и отвечает:
– Здравствуй, добрый молодец Март-месяц, хорошо, что ты пришёл! Мы, зайцы, в зиму уж замаялись![85]
И недолго думая стал длинноухий хитрец на судьбинушку свою горькую жаловаться, Марту свою беду рассказывать.
Поведал Марту, как зима лютовала, как волк постылый за ним тут и там гонялся, как лиса-плутовка чуть не съела.
– Мне, – говорит заяц, – всегда хуже всех. У меня всякий раз душа в пятки уходит, целыми днями покоя нет. Охотятся на меня и человек, и зверь, и птица. Зимою травушки не сыщешь, грызу всё мёрзлое, все зубы себе поисточил! Волк старый за мною гонялся, догнать не догнал, а клок шерсти из хвоста своими когтями-то выдрал.
Молчит месяц Март, а заяц всё причитает:
– Горе мне горькое! И лисе лучше на свете живётся, и волку, и медведю!
И уж так жалобно заяц плакал, так жалостливо смотрел на месяц Март, что кого хошь бы разжалобил.
Да только не по его хотению вышло. Покачал Март головою и говорит тогда этому пострелу:
– Не пристало, косой, тебе на житьё-бытьё жалиться![86] Вас, зайцев, природа тоже не обделила и не обидела! Погляди-ка, вон вы какие с виду пригожие! Шубки у вас меховые, пушистые, глаза зоркие, ноги быстрые, а зубы источиться и вовсе не могут – всю жизнь растут. Зайчатки у вас родятся смышлёные, глазки у них с рождения ясно на белый свет глядят, бегать с первых дней могут. А коли и так случится, что зайчатки твои малые где-нибудь заплутают, сам знаешь, что всё одно с голоду не пропадут. Их любая зайчиха, как своих, молоком сытным-пресытным накормит. Во как Творец о вас, зайцах, подумал!
Сидит заяц, уши прижал, внимательно слушает. А возразить-то и нечего!
– Шкурка на хвосте у тебя тоже легко отстаёт, так что тебе от волка и от лисы немудрено уйти. Ты только смотри в оба да не бегай долго – долго бегать у тебя силёнок не хватит.
Сидит заяц, слушает.
– Люди вас тоже любят, своих детушек ласково «заиньками» и «зайчиками» зовут, из дерева им игрушечных зайцев да медведей вырезают. А в стольном граде Петербурге в вашу честь даже целый остров назвали Заячьим! Чего ж вам ещё надобно-то? И каждый год в достатке – по три шубы носишь!
Потом Март чуть помолчал и продолжает:
– И трава даже есть заячья, или заячья лапка по-другому. И думают деревенские, по наивности, что вы, зайцы, только морковкой, корою да травами шелковыми лакомитесь. А секрет-то ваш какой? А такой, что, коли охотники тетеревов пойманных в капканах оставят, то вы, зайцы, их всех до одного поперетаскаете![87] Так что и ты, косой, не без греха, и так живёшь, что тоже позавидовать можно!
Приободрился заяц, успокоился, счастливый и довольный к своим побежал.
Улыбнулся Март, понял, что доброе дело сделал. Тут же солнышко выглянуло, тепло сделалось. Март голову задрал, загордился, для порядку холодом дохнул, морозцем землю прихватил. Как же только не вовремя!
В берёзках только сок ожил, так нет же, взял Марток и приморозил! Зол он бывает к берёзкам-красавицам! Эх, Март-марток – не снимай порток!.. Свечерело, а там и ночь подошла.
С рассветом на Руси у всех забот-хлопот поприбавилось. В середу на Масленой седмице Русь празднует «лакомки». Тёщи зятьёв своих дорогих в гости ждут, блины им пекут да с пылу с жару к столу несут. Блины у бывалых хозяек выходят знатные, вкусные, красивые, будто само солнце красное. Что тут ещё скажешь? Благодать, да и только!
«Уж то-то потчуют зятьков, то-то задабривают! – думает Март. – Так бы и всегда! А то вон, как я погляжу, не всем в гостях радостно. Был у тёщи да рад утёкши!»
С четверга не токмо в Николиной Сторонке, а и по всей Руси вступила в свои права «Широкая Масленица».
Все в деревне про свои хозяйские дела позабывали, пируя и веселясь вовсю. Под вечер «широкого четверга» Март и сам устал до нет мочи. Уж то-то была потеха, то-то веселье! Он и с мужиками в силе да проворности соревновался, и на кулачки с ними бился, и от души пировал, и снежный город с деревенскими приступом брал, и через костёр прыгал, и на лошадях с ветерком катался. Да уж, любо-дорого вспомянуть! Как говорится, и на горках покатался, и в блинах повалялся!
В пятницу, на «тёщины вечёрки», теперь уж из двора в двор тёщи к зятьям в гости шли. На дворе мартовский ветер до костей пробирает, а в хатах тепло да уют. Видит Март, тёщ в Николиной Сторонке принимают радушно, хлебосольно. Блины в доме у зятя матушкам родные дочки пекли, изо всех сил старались не посрамить родительницу.
В субботу, на «золовкины[88] посиделки», Март ещё пуще землю-матушку холодить взялся. Деревенские бабы опять по хатам хлопотали. Им сегодня надобно мужнину родню уважить, а перво-наперво сестриц супружника, своих золовок.
Прошёлся Март по деревне – редко кого на улице встретишь.
Зато в избах людно, гомонливо. Невестки сродников потчуют, золовок одаривают, беседы задушевные ведут.
А на следующий день уж и Прощёное Воскресенье[89] приспело. В Николиной Сторонке шумно, всем миром проводы Масленицы справили, её чучело сожгли да пепел по полям разметали, чтоб урожай был хорош.
Но, как говорят, «не всё коту Масленица, будет и Великий пост». Так и первого дня поста дождались, тужилки по Масленице справили. Март-марток и сам будто затужил. Он то холодом пахнёт, то белым снегом дороги переметёт.
Шло время и, хошь не хошь, а уж и Апрель-месяц не за горами. Тут и Сороки святые[90] подошли – большой праздник, светлый. Русь Святая церковным звоном да Службами сразу сорок святых славит. Они веру крепкую имели и за веру свою живота не пожалели. Оттого-то их на Руси и стар и млад величает.
Баба Нюра к этому дню, как заведено было, жаворонков из тестица вылепила, в печь посадила и испекла на славу. Всех внуков наделила, соседских детишек угостила. А старшая невестка бабы Нюры, Евдокия, решила выпечь к празднику колобки[91] золотистые, румяные. Мастерица она с тестами возиться! Она и расстегаи, и караваи, и курники[92] к свадьбам печёт.
Дают хозяйки по всей деревне детишкам угощенье знатное и всё приговаривают:
– Берите, кушайте на здоровье, это вам гостинчик из леса, от зайца!..
«Ишь ты, и тут от зайца! – всплеснул руками месяц Март. – Без него – никуда. И за что только серого пострела в таком почёте держат?»
Глядит Март, как детишки уплетают колобки подрумяненные, и всё умиляется, всё тешится. Как тут не вспомнишь: «Сороки святые, колобаны золотые». Вкуснотища! А ещё сразу припоминаешь хвастливого колобка из сказки: «Я колобок-колобок, по амбару скребён, по сусекам[93] метён, на сметане мешен, в сыром масле пряжен[94], в печку сажен»!
Март тоже отведал колобов сытных, золотых, ел и всё думал, что никому не надо быть хвастливому, как колобку из сказки, нельзя, как он, родительского наставления не слушать да на судьбу, как заяц в лесу, жаловаться.
С теми мыслями Март дальше по земле пошёл и сам того не заметил, как перед самым Апрелем оказался.
Апрель
С первым, ненадёжным ещё весенним теплом пришёл в деревню Апрель-месяц – добрый молодец.
Он яркому солнышку подмигнул, подснежники в прохудившейся снежной перине отыскал, журчание ручейков послушал. По окрестностям прошёлся, огляделся, осмотрелся, реке ход дал, из ледяных оков её освобождая. Тут же юркая ледоломка[95] вглубь леса полетела другим птицам порассказать, что она, дескать, своё дело сделала, хвостиком лёд проломила, что в верховьях лёд тронулся и теперь уже половодье не за горами.
Улыбнулся Апрель её новостям.
– Ну, суета! А ведь верно, пичужечка! Апрельский снег тает споро, а вешние воды и самому царю-батюшке не остановить!
Идёт Апрель дальше, чириканье воробышков слушает.
Прошёл по подлеску – первые листочки развернул, в берлогу заглянул, пучок солнечного света туда бросил, чтоб её косолапого хозяина разбудить.
– Вставай, Мишенька! – звонким голосом зовёт бурого ломаку Апрель. – Просыпайся, а то скоро талая вода бока намочит!
Вышел Апрель-месяц на опушку и видит: стоят у него на пути два обоза гружёные, а хозяев рядом с ними и не видать вовсе. Подошёл он ближе, поглядел, что за товар такой, и глазам своим не поверил. Лежат горою сокровища несметные: меха куньи да собольи, бобры[96], шапки горлатные[97] да парчовые с меховыми околышами[98], одёжи богатые, сплошь саженым жемчугом, канителью[99] да битью[100] расшитые, отрезы[101] дорогие, узорочье[102] разное.
«Откуда это тут? – думает Апрель и всё по сторонам оглядывается. – Никак в толк не возьму».
Тут дровосеки на своей лошадёнке мимо ехали, увидали скарб невиданный, себе взять захотели. Да только разделить между собою поровну не смогли, всё жадничали, горланили, друг другу ни в чём уступать не желали.
На их крики других зевак понабежало. И все меж собою спорят, не знают, как исхитриться да себе всё и забрать.
Слышит Апрель, как один грамотей громче других кричит:
– Это всё моё, моим дочкам-красавицам везли под заказ да старухе моей. За всё плачено. А ну, руки прочь!
– Не по Сеньке колпак! – орёт другой. – Кишка у тебя тонка столько добра понакупить! Жирно будет твоим дочкам в таких нарядах хаживать, чай, не королевны!
И ну драться меж собою, будто собаки.
А Апрель всё к каждому шороху в лесу прислушивается, всё к каждой веточке присматривается: не объявятся ль сами собою те купцы, которые скарб везли?
А вокруг возов уже народу прилично собралось, и всяк человек на свой нос чужим добром распорядиться хочет. А тут уж и ночь скоро, надо б дотемна богатства невиданные в деревню перевезти. Не в лесу ж бросать!
А в Николиной Сторонке, как прослышали про возы, товаром диковинным гружёные, ещё больше народу на улицу высыпало – на сокровища поглазеть. Дивится Николина Сторонка, диву даётся!
Тут купцы стали меж собою совет держать, чьё это всё добро да куда его везли.
– Не пойму я ничего, – говорит старый купец Григорьев. – Старинная тут одёжа, не простая, чай, не вчера шитая… Одно скажу: тут платья знатные припасены, они с рукавами длинными, что аж по земле волочатся. Их тому везли, кто богат несметно, кто спустя рукава работает да в хоромах, в палатах каменных живёт, как сыр в масле катается.
Потом пощупал он одною рукою воротник высокий, жемчугами низанный да яхонтами драгоценными расшитый, и молвит дале:
– Такой воротник на боярской одёже «козырем»[103] зовут, он всякого вельможу знатней да важней сделает. Оттого и ходит знатный вельможа козырем, он всякой там мелюзге не чета. Шапки тут тоже хорошие, высокие, в целый локоть[104]. Они из куньих горлышек да соболей шиты, а значит – не копеечный товар! Не каждому по зубам! А коли кто богат да знатен – так тому и шапку высокую носить должно.
«Да уж, – думает Апрель-месяц, – богат товар и для богатых везётся… Тут и сапоги сафьянные[105], с золотыми нашивками, и шелка наилучшие – дамасские[106], и кокошники расписные, и бархат, и аксамиты[107], и камка[108], и тафта[109], и чего тут только не найдёшь. Тут грубого миткаля[110] нету!..»
– Эх, нарядить бы красавиц русских во все эти убранства, – говорит молодой да удалой Иван Степанов, купеческий сын. – Вон тут всего сколько, на всех хватит!
– И то верно, – ответствует его отец. – Премного красавиц на Руси! Глядишь на девок, а перед глазами будто сама красавица-зима в сверкающих аксамитах проходит, осень золотая проплывает в дорогих ферязях[111] из парчи да бархата золотного[112], лето тёплое в камке разукрашенной на бегу подмигивает, аль весна цветистая в шелках драгоценных тебе приветливо улыбается.
Глядит старый Степанов, что народ примолк, его речами заинтересовался, и продолжает тогда:
– Девица-зима станом тонкая, будто льдинка, с челом высоким, ясным, с кожею белою, чуть прозрачною, словно первый снег. Она не говорлива, не тороплива, хрупка, будто фарфор. Её зимняя краса взор пленяет, за душу берёт. И всё ей к лицу, чем зимние месяцы богаты. Идут такой девице и атласы белоснежные, и тафта серебристая, и аксамит, и бархат рытный[113], затейливыми зимними узорами расписанный. К лицу ей кокошники высокие, лазоревые, с поднизями[114] жемчужными, драгоценными.
– Хорошо говорит, – шумит народ, – знатно!
– А бывает, – продолжает Степанов-старший, – идёт девица, будто сама весна, – тёплая, нежная. Ей первоцветом себя украшать охота, ленты атласные в косы вплетать. Ей-то из всех самоцветов зелень изумрудов к лицу всего боле. Наряды ей подавай яркие, сочные, красоты необыкновенной, будто сама природа, что после зимы пробудилась… А есть девицы, – негромко продолжает купец, – будто лето красное. На них взглянёшь – и сразу на душе тепло становится. Этим любимицам лета красного всё к лицу, чем Июнь, Июль да Август их одарить могут…
– Вот бы нам, братцы, – кричит из толпы молодой Степанов, – раздать таким красавицам сарафанов разных вдоволь, летними красками расцвеченных, отрезов да платков пёстрых, узорочья дивного! А узорочье тут всё, поглядите, сплошь из червонного золота да каменьев ярких, работы тонкой, затейливой. Уж то-то постарались золотых дел мастера!
И видит Апрель, что несказанно хороши русские серьги-малинки, брошки да перстеньки, с душою сделанные. Они тут и с эмалями, и со сканью[115], и с зернью[116], и чернёные[117]! Золотые руки у русского мужика! А уж купцы-Степановы умеют показать товар лицом.
А Степанов, знай себе, продолжает:
– Бывает ещё, что девица с золотою осенью схожа, что завсегда в парче да багреце ходит аль в других каких паволоках[118], каких тут много. Ей бы яхонты червчатые, сердолики медовые, яшму переливчатую да янтари сочные подарить, будто бы дарами осени золотой украсить!
Зашумела толпа, заволновалась, кто с тем согласен, а кто и нет.
– Тех баб наделить надобно, – кричит дед Никофоров, – кто работы не гнушается. Наряды-то нынче как достаются? Добрая баба льны посеет, приглядывать за ними станет, а как ленок вырастет – дык она его весь с корешками повыдергает, водою нальёт, чтоб отмок, аль на реку снесёт и там разложит. Потом высушит свои льны на лугу хорошенько, вытрепает, спрядёт витки, станет холсты ткать, потом на морозе аль на солнце их выбелит да рубашку шить станет. Намаешься, пока с холстиною управишься, да только не про одну холстину бабе печаль да забота – другой работы полно. Так что пусть берут бабоньки наряды царские, душу повеселят. Чай, не гадали такими павами да лебёдками хаживать, шубы барские нашивать!
Гомонит толпа в ответ, будто улей гудит. Тут, откуда ни возьмись, подходит к обозам молодой купец: сам статный, пригожий, в дорогой шубе, шапке меховой да в сафьянных сапогах. Поклонился всем в пояс и молвит:
– С Божьей помощью я от злодеев вырвался и тут очутился, добро своё отыскал. Нельзя, люди добрые, богатства сии раздавать, не то не сносить мне головы моей буйной. Задумал государь-батюшка в стольном граде балы давать да старинными русскими уборами гостей заморских одаривать. Вот и везу ему свой товар, а не доставлю – осерчает не на шутку, и уж тогда берегись!
– А скажи, мил-человек, – обращается к нему дед Иван, – а откуда теперича отрезы дорогие да жемчуга возят?
Молчит купец, растерялся, видать. Товар радёхонек бы взять, да только не изволит про него ничего знать. Как так?!
– Ну, коли хороша крашенина[119], – говорит заместо него купец Степанов, – то токмо с Востока, больше неоткуда. Там всё найдёшь, чего душа пожелает, любую паволоку драгоценную купишь. Там и аксамит, и бархат, и тафта, и Бог его знает, что ещё. И жемчуга тамошние, гурмыжские[120], наилучшие на всём белом свете.
– А ларчик такой откуда привезть можна? – интересуется дед Иван.
Тут все посмотрели на дубовый ларец-теремок о два жира[121], чудесно изукрашенный, железом окованный, о пяти вертлюгах[122]. Железные ободки в нём сплошь просечные[123], выкованные, будто кружева затейливые. А под железными узорами красная подложка[124] в слюдяной глазури ярким огнём горит, кованый узор во всей красе любопытному взору являет.
Смотрит и Апрель на ларец внимательно, пристально. Он таких много на севере видывал. Мастера тамошние ларцы, шкатули[125], сундучки двужирные, скриночки[126] да коробьи[127] так делают, что глаз не отвести!
– А ларец оттуда, откуда и пушнина, – продолжает Степанов, – с северных пределов. Такие и в Холмогорах и в Великом Устюге делают, однако ж холмогорские, как по мне, всего краше будут.
– А как же можно, мил-человек, – спрашивает молодого купца дед Иван, – одному сразу два обоза из разных концов земли привезти да в одно время тут встретить?
А тот уж стоит бел с лица, будто полотно, назад пятится. Тут народ заволновался, зашумел, а злодей пустился наутёк со всех ног, а то б точно пришибли.
Слышит Апрель, кричат из толпы:
– За ним, скорей! Держи вора!
– Держи злодея! Не сам он людей добрых сгубить задумал! Дружки, видать, уж заждались!
– Верно Иван говорит, тут много гостей искать надобно, – в раздумье вымолвил Апрель, как и в Николиной Сторонке, купцов «гостями» величая. Он попутным ветром мужикам помогает, ветками вора больно по лицу стегает. Не тронь чужое!
Деревенские все, как один, искать заезжих торговцев принялись. В густом ельнике их вскорости и отыскали, связанных да раздетых, от холода чуть живых. Это они из разных концов света в стольный град богатые дары везли. Лиходеи их сгубить задумали и чужое себе взять, да не тут-то было.
«Чужое вовек счастья не принесёт, – подумал про себя Апрель. – А ведь молодцы, что вместе правду добыли да искать настоящих хозяев добра кинулись. Вместе оно всегда быстрей да сподручней, вместе – не одному!»
Тут Апрель прав. В природе тоже не всё врозь. Летние месяцы растят, что весенние посадили, осенние месяцы плоды пожинают, урожай собирают, зимние месяцы землицу снежными перинами согревают, деревья берегут да озимь белыми пуховыми покрывалами надёжно укрывают. И коли Май вовремя земельку не польёт, Сентябрь уж много с неё не возьмёт. Аль задумает, к примеру, кто зимой летние узоры на деревянной посуде выводить, вышивкою одежды украшать, царь-буквы[128] в книгах писать, травами целебными, с лета припасёнными, болящих лечить, аль ещё что – а летние месяцы уж тут как тут. Они и среди зимы в дом наведаются, в гости заглянут, дары свои принесут. А зимние месяцы и в лето, коли надо будет, человеку подсобят, осенние – Сентябрь, Октябрь да Ноябрь – и раннею весною помогут.
Глядят братья-месяцы, а Апрель то одному дивится, то другому, а мужик в деревне каждый день о дождях просит для урожая богатого, не только на талую воду в этом полагаясь.
– Нет, ну на то он и Апрель, чтоб в землю прель, – говорит дед Иван. – Когда есть водица, то зелень народится, а без дождей – худо дело.
– Да, – отвечает ему дед Игнат. – Первый апрельский дождь воза золота стоит.
Ну а дождя всё нет и нет, а Апрелю и горя мало. Увлёкся молодец рассказами лесных жителей про их житьё-бытьё в суровую, долгую зиму.
Ох ты, батюшки, горе-горюшко людям без дождей! А ведь Апрелю не только напоить, но и согреть землю нужно.
Тут и Благовещение[129] пришло – большой праздник, славный. В этот день птица гнезда не вьёт, девка косы не плетёт. Сказывают старые люди, будто оттого и кукушка без гнезда осталась, что в Благовещение его вить вздумала. И крот потому слеп, что в великий праздник работал.
Празднует Апрель вместе со всеми, радуется. Но вот уж и три дня с Благовещенья миновало, а Апрель всё в ус не дует.
Тут Февралю такое баловство весеннего месяца невмочь стало. Как стукнет он своим посохом, как махнёт рукавом, снега полным, как дунет ветром студёным.
Глядишь, а в Апреле на зелёных листочках снег лежит, в воздухе холодом потянуло, солнышко за тучи спряталось.
– Эх, верно говорят в народе: «не ломай печей, пока Апрель у плечей», – сокрушается дед Иван.
А Апрель-то после снежной оплеухи сразу спохватился. Быстро землю-матушку дождями напоил, солнцу красному её приласкать велел. Народ на улицу повалил, все делом заняты. Мужики вышли в поле, овёс рано, прям в грязь сеять начали. Пчелиные старатели[130] тоже сложа руки не сидят – пчёл из омшаника[131] вынесли.
Всё теперь хорошо в хозяйстве у Апреля.
Однако год на год не приходится, и коли случается Апрелю про свои обязанности позабыть, он в тот же час хладное послание от Февраля получает, и мы про то знаем, потому что белый снег в Апреле на молодых зелёных листочках видим.
Да уж, много чудес разных братья-месяцы делать научены, хорошо знают, как за Русью приглядывать. За труды их во всякую пору благодарить нужно. А потому не главней на Руси Август Февраля, Ноябрь Марта не хуже и Апреля не лучше. И во всякую пору верно то, что вместе и работать, и веселиться, и вора искать, и землю родную от врагов боронить[132] лучше, вместе – не одному.