Думочка. Немного страсти в заснувшем сознании

– Ой, – опять вскрикнула Алёна, увидев последнюю находку, – я знаю, как она называется. Помпадурка. Мне бабуля рассказывала. Это же семейная реликвия. Не понимаю только, как можно было с такой по улице ходить.

Она положила подушку рядом с зайцем и схватила чешуйчатый ридикюль. Пощелкала замком.

– Да здесь деньги. Смотри, какие огромные.

Мишу банкноты заинтересовали. Бонистом он быть не собирался, но любил рассматривать вместе с отцом его коллекцию. Когда они надевали белые перчатки и открывали толстые альбомы. Особо увлекательными казались рассказы о нотгельдах – их было великое разнообразие, так как в Германии одно время каждый город печатал собственные деньги.

«По ним можно историю изучать», – приговаривал обычно Евгений, приучавший сына к усидчивости и убежденный, что страсть к собирательству – это в семье генетическое.

– Смотри-ка, куча царских банкнот, никакой не Китай, наши, с двуглавым орлом. И почему-то среди них одна купюра в два доллара. Я такие видел у папы, они точно редкие, эти два доллара. Но они не старинные. Вроде до сих пор в обороте. Тогда почему тут?

– Покажи. Э, да это бабулины, она рассказывала, что поверье такое было – подарить двухдолларовую бумажку на счастье, на удачу. И носить в кошельке.

– Так чего не носит? Почему спрятала на чердаке?

– Откуда я знаю? Может, ей кто-то такой подарил, с кем она поссорилась?

– Ерунда. Придумываешь.

– А вот и не придумываю. Я видела у нее в старых альбомах фотки, где были лица каких-то людей вырезаны. Ну натурально. Сидят пять-шесть человек на фотографии, а у одного вместо лица белый квадрат. И бабуля смеялась еще тогда. У ее отца было такое – с фоток негодяев вырезать.

Алёна вновь вернулась к облюбованным вещам. Уселась на потертый диванчик, пристроила к животу зайца и стала рассматривать подушку.

Та была такой маленькой, что даже в детской кроватке потерялась бы. Но она точно была для взрослых – уж слишком нарядной выглядела вышивка. При этом чехол на подушке был один, то есть наперник. Наволочки не было. Это совсем не укладывалось в представления гигиены, поэтому Алёна подушку понюхала.

Очень даже ничего, запах скошенного сена, лаванды. Хотелось вдыхать его бесконечно.

– Миш, ты долго еще будешь деньги разглядывать?

– Так тут их просто уйма. Интересно же.

– Ну ты смотри, а я полежу. Что-то спать захотелось.

– Полежи, полежи. Я еще посмотрю, а потом разбужу тебя, если что… Да выпусти ты из рук этого зайца. И просыпайся. Есть охота.

– Миш, а как я выгляжу?

– Трепаной.

– Но не старой?

– Точно моложе всех этих вещей вокруг.

– Я серьезно.

– И я серьезно. Ты спала минут сорок. Значит, постарела с момента прихода в архив, ну на два часа, не больше.

– Знаешь, мне страшно. Я только что видела сон, где я очень, очень взрослая. Даже старше мамы, наверное.

– Так во сне и не то привидится. Я, например, все время падаю в колодец. А просыпаюсь, ни одной царапины.

– Нет, честно. С моим сном было что-то не так. Он был просто реальным. А я говорила и ходила, как взрослая. И сад был такой, но не такой. Беседка была лысая, без винограда. И тропинка на пляж такая чистенькая, без травы.

– А кто тебе разрешил к озеру идти?

– Так в том и дело, что я бы ни за что не пошла – мама потом очень ругалась бы. И наказала бы точно. Особенно за то, что я с какой-то женщиной туда ходила.

– Слушай, давай уже спускаться. Пора ужинать.

– Нет, подожди. Еще вопросик. Я долго спала?

– Я же сказал уже. Полчаса прошло, минут сорок.

– То есть я легла и сразу отрубилась?

– Ну, может, минут через десять, я не засекал. Чего-то бормотала, бормотала и потом засопела. Как паровоз, между прочим. Говорит же папа, на закате спать вредно.

– Это он маме говорит.

* * *

На кухне пахло пирогами. Они громоздились на нескольких блюдах, занимавших всю поверхность барной стойки. Кузьминична накрывала стол, который уютно разместился в небольшом помещении, совмещенном с кухней. В доме, судя по всему, никого кроме нее не было.

Алёна с зайцем и подушкой в руках на цыпочках пыталась проскользнуть в свою комнату на первом этаже. Но нянька ее заметила.

– Господи, боже мой, вот она, целая и невредимая. А родители уже с ног сбились. Ты где, милая, была?

– Нянечка, не шуми. Я заснула в архиве. Случайно. Позвони маме, скажи, что все окей.

– Они с отцом в гараж пошли. Беги туда.

– Нянечка, миленькая, ты же знаешь, мама такая нервная, она плакать будет.

– Хорошо, я сама схожу. А ты садись вон там на диван и жди. Брат где?

– Я тут, – выглянул из-под лестницы Миша. – А можно пирожок? Малюсенький, аппетит не испорчу. Я очень люблю ваши пирожки.

– Не подлизывайся. Пирога не дам, через десять минут за стол все сядем, – и Кузьминична вперевалочку пошла к двери, ведущей в подвал.

– Миш, давай к деду с бабулей. Если с ними к столу выйдем, мама точно кричать не будет.

– Давай. Думаешь, они до сих пор на веранде?

– А где им еще быть? Сидят, за ручки держатся, на озеро смотрят.

– И шепчутся постоянно. И смеются потом. Я люблю, когда люди веселые.

Дети тихонько двинулись к боковому выходу на просторную веранду, обращенную в сторону воды.

– Не крадитесь. Мы вас видим, – дед поманил к себе ребят, выглянувших из дверей дома.

– Выспались? – Олеся встала с ротангового диванчика и, обняв брата с сестрой за плечи, усадила их на такой же напротив Игоря.

– Бабуля, а откуда ты знаешь, что я спала?

– Она у нас ведьмочка. Всё чувствует, – дед произнес это серьезно, но дети знали – когда он говорит об Олесе, то всегда немного шутит. Иногда даже подмигивает, подхихикивает. Но она почему-то никогда на него не обижается. Хотя бывало, как подросток, смахнет пальцем его по носу. Квиты.

– Так ты, дорогая, с заспанными глазками, а в руках у тебя думочка.

– Что в руках?

– Думочка.

– Зайчика так зовут?

– Нет, подушку.

– Почему?

– Это длинная история, – вклинился Игорь. – Но раз уж вы думочку нашли, придется про нее рассказывать. После ужина. Кузьминична, должно быть, минут через пять позовет к столу.

– Не позовет через пять. Она в гараж пошла. Это надолго. Бабуля, расскажи.

– Нет, нет, порядок есть порядок, – не дал слова жене дед. – Ужин в семь. Значит, мы должны все вместе сесть в это время за стол. Иначе вы потом до ночи на кухне будете ошиваться. А Кузьминична не девочка кормить такую ораву, как придется.

Он поднялся легко и решительно. Дети с надеждой посмотрели на Олесю, но та лишь развела руками.

– Про думочку после ужина расскажу, а вот про кролика успею и сейчас.

Игорь остановился на полпути к дверям кухни.

– Что за недержание? Эта история даже длиннее может получиться. Или ты так не считаешь? – как будто с упреком обратился он к Олесе.

– Хорошо, хорошо. Обе истории после ужина. А сейчас быстро ручки мыть.

– Ну, бабуля, ну хоть намекни, – Алёна схватила прабабку за рукав.

– Ты же видишь, дорогая, дед хочет есть и в то же время не прочь присутствовать при наших разговорах.

– Ведьмочка, – улыбнулся Игорь и зашел в дом.

* * *

– Ну, бабуля, рассказывай, – Алёна удобно устроилась на том же месте, куда часом раньше ее усаживала Олеся. Правда, сейчас та еще и укутала ее мягким пледом – с озера тянуло прохладой.

Скандала вокруг исчезновения детей не получилось – в семье за столом не принято было вообще громко разговаривать. А тут еще и пирожки поспособствовали благодушному настроению.

В общем, Алёна была счастлива. Во-первых, не пришлось вжимать голову в плечи и виниться. А во-вторых, она вдруг почувствовала надежную защиту со стороны прабабки. Так, как если бы над ее головой в непогоду раскрылся зонтик. Вернее, и не зонтик даже, а некий дополнительный слой воздуха – хоть и невидимый, но непробиваемый и теплый. Ощущение было новое, оно не пугало, а наоборот – успокаивало. И Алёна решила пока никому о нем не говорить.

– Деда подождем, вдруг у него больше воспоминаний про кролика, чем у меня, – Олеся поставила на этажерку в углу веранды поднос с чашками и термос с горячим чаем.

Игорь не замедлил появиться. В руках он нес шаль, которую по ходу привычно набросил на плечи Олеси. По-хозяйски пощелкал выключателями, добиваясь мягкого света над столом. Уселся, покрякивая. Но скорее для вида, чтобы обозначить рельеф общения – старость уважать надо.

– Ну, уж точно, ты не так оценишь ту вещь, из которой был этот кролик сшит, – усмехнувшись, начал он. Алёна вскинула брови, всем видом выказывая неподдельный интерес. Этого только Игорю и надо было.

– В то время, когда мы познакомились, красивые, модные вещи были редкостью, – продолжил он, приняв из рук Олеси чашку с чаем. Обхватил ее двумя ладонями, как бы согреваясь и прихлебывая воспоминания. Прищурился от удовольствия, что картинки сорокалетней давности всплывают подробными и яркими. Глаза четко увидели темный вечер, желтые фонари и летящий в их свете снег.

– Это был, скорее всего, декабрь. Лютый мороз. Такой сильный, что я боялся выключить мотор. У меня была престижная по тем временам машина. Ладой называлась. Новенькая, но на минусе заглохнуть могла. Так вот, я поджидал у бассейна приятеля и вдруг понял, что Олеся в это же время купаться ходит. Тогда во всем дефицит был. С абонементами в бассейн тоже. То есть составить ей компанию я не мог. А вот встретиться на выходе – даже очень. В общем, рискуя не завести потом машину, я мотор заглушил и рванулся в фойе. Вовремя, кстати, потому что через пару минут я увидел ее.

Игорь выделил последнее слово и взглянул на Олесю. Та хитро улыбнулась в ответ.

– Ну, ты знаешь, она всегда была красавицей. Но не в этом дело. Я по жизни никогда не мог угадать, какой она предстанет в следующий момент. И начало этому гаданию было положено именно в тот день.

– Игорёк, Алёнке двенадцать. И ты обещал про кролика рассказать.

– Не мешай. Ребенок должен знать, как ее предки встретились, что было в те далекие для нее времена, какими мы были. Важны мелочи, по ним становится понятно наше поведение. Тем более ты всегда говоришь, что надо делиться сладкими воспоминаниями, потому что горькие (цитирую) меняют вкус настоящего. Эта история как раз из конфетного периода.

Олеся не ответила, но еще сильнее прищурилась, что выдало ее благосклонность.

– Деда, не кипятись. Рассказывай все, что помнишь. Мне интересно.

– Слышишь? Ей интересно. Она же не знает тебя молодой. Фотки не отражают, поверь. Тем более черно-белые. А я помню. Светлые волосы по плечам, пергаментная кожа, раскосые глаза.

– Ой, это я знаю. Боттичелли отдыхает.

Олеся рассмеялась:

– Уже дети цитируют тебя. Ты еще про венецианскую красавицу расскажи.

– А чем плохо… провоцировать пытливость? Будут хоть знать, кто такие Боттичелли или Тициан.

– Дед, давай дальше.

– Так вот. Я тогда просто опешил, увидев ее. Никакой боттичеллиевской томности не было. Ни распущенных волос, ни косметики. Походка стремительная, несмотря на высоченный каблук. И эта шубка. Белая, пушистая. Летящая. Понимаешь, это я подвожу спич к материалу, из которого кролик был потом сшит?

Алёна посмотрела на зверька в руках. Шерстка его не была ни белой, ни пушистой.

– Ты про этого зайчика говоришь?

– Почему он кролик, расскажет бабуля. А я о том, из чего он сшит. Итак. Все в те времена было в дефиците. Красивые вещи были доступны немногим. Это уже позже я сделал Олесе пропуск в закрытый магазин для моряков. А на момент нашего знакомства она одевалась модно, но из подручных средств. И шуба ее не была исключением. Ты не поверишь. Она сшила ее из ковра.

– Ну не совсем ковра. Это был такой тяжелый шерстяной плед. С очень длинным ворсом. Что напоминало шикарный мех.

– Вот-вот. И она из него умудрилась сварганить полупальто. Такого я никогда больше нигде и ни у кого не видел.

– Бабуля, ты была портнихой?

– Если бы. Но я дружила с геометрией. Поэтому раскроить по квадратам то, что можно потом собрать в шубу, смогла.

– А относив зиму, она эту вещицу распорола и обратно пристыковала к оставшемуся ковру, – настала очередь Игоря смеяться.

– А зайчик-то тогда из чего? – удивилась Алёна.

– Это было много позже. Когда ковер уже свое отслужил. И когда пришло время его выбросить.

– Но некоторые кусочки были очень даже ничего. И я решила из них сшить игрушку.

– А почему это кролик, а не зайчик?

– На ушки меха не хватило. У зайчика они должны быть длиннее.

– Эта версия для малышей. Но мы говорим со взрослой девочкой. И говорим о нашей истории, – Игорь сначала посмотрел в глаза Олеси, как бы извиняясь за свои откровения, затем вновь повернулся к Алёне. – Ты же читала сказку про Алису? А там Белый Кролик – очень трусливый персонаж. Он боится гнева Герцогини, боится что-то не так сделать, не то сказать. И постоянно боится опоздать, поэтому все время смотрит на часы.

Он опять взглянул на Олесю. Но та улыбалась и молчала. Поэтому Игорь продолжил:

– Она ж не просто Кролика сшила, она в этом образе меня представила. «О! Герцогиня, Герцогиня! Она будет в ярости, если я заставлю ее ждать!»

Тут Олеся привстала.

– Надеюсь, ты объяснил доходчиво. А теперь давайте прогуляемся к озеру.

* * *

Алёна открыла глаза, было утро, но, видимо, очень раннее. Солнце встало, но не успело еще разогнать рассветную серость. В окно заглядывал совсем слабенький лучик. Он уперся концом в большую подушку на кровати, освещая мордочку Кролика.

«Должно быть, он никуда не торопится, – подумала Алёна, – поэтому выглядит более веселым, чем вчера, когда его вытащили из сундука».

Алёна потрогала думочку под головой. Хотя можно было не сомневаться, что спала именно на ней – сон опять был невероятно реальным. Она стала прокручивать детали, когда услышала шарканье ног в коридоре. Это Кузьминична. Обычно она встает в шесть часов. И готовит завтрак на всю семью. Варит по старинке кашу, яйца, печет блинчики.

Алёна вдруг поняла, что будет здорово именно сейчас, когда все еще спят, поговорить с нянькой наедине. И постараться выспросить у нее кое-что из прошлой жизни.

Дело в том, что в новом сне она видела Кузьминичну. Правда, мельком, во дворе какого-то дома, старинного, с арками и витыми лестницами в парадной. Она как раз парковала машину, когда нянька заскочила в «колодец». Однако ее появление Алёну не заинтересовало. Она достала пакеты с продуктами из багажника и спокойно отправилась на третий этаж незнакомого дома. Это было опять очень странно – ведь ни двора, ни здания такого Алёна прежде не видела. А уж тем более машину водить не умела.

Девочка тихонько, чтобы не разбудить брата, поднялась, сгребла с кровати свои вчерашние находки и на цыпочках вышла из комнаты.

Кузьминична разбирала посудомойку и не слышала, как Алёна устроилась за барной стойкой. Лишь спустя какое-то время женщина повернулась и ойкнула от неожиданности.

– Ты меня напугала. Что-то случилось, милая?

– Случилось. Но не страшное. Я хотела с тобой поболтать.

– В шесть утра?

– Мне не спалось.

– Вот уж не поверю – у тебя в руках думочка. А она мастерица на сон.

– И ты знаешь?

– Конечно. Подушка набита травами. И их запах должен успокаивать.

– Но мне, нянечка, на этой подушке сны чудны́е снятся. Вот сегодня я тебя видела.

– Что ж тут чудно́го? Мы часто во сне с домашними общаемся.

– В том-то и дело, что я с тобой не общалась. Я тебя увидела, но сделала вид, что мы незнакомы.

– Во снах всякое может быть. Расскажи, я сны толковать умею. Важны детали, которые запомнились.

– Это был двор. Колодец. Я вышла из золотистой, очень большой машины и увидела тебя. Но не подошла, а открыла багажник, достала какие-то пакеты и отправилась в парадную.

– Так, – Кузьминична облокотилась на барную стойку. Смутные воспоминания толкнули сознание. – А как ты выглядела?

– Это я как раз и хотела бы знать. Но ощущала я себя взрослой. Не старой, но и не школьницей точно.

– Почему ты так решила?

– У меня, нянечка, такое красивое нижнее белье во сне было, – Алёна перешла на шепот. – Я же потом в квартиру поднялась, открыла ее, стала переодеваться.

– Так, так. Переодеваться во сне – это к хорошим событиям в будущем.

– Нянечка, этот сон даже не сон был – это такая реальность. Ты никому не скажешь?

– Конечно, дорогая. Можешь положиться.

– Мне показалось, – и Алёна еще снизила громкость голоса, – что я это не я, а бабуля, только не сейчасная, а помоложе.

– Надо же. Но раз это была, как ты утверждаешь, какая-то параллельная реальность и ты переодевалась, почему в зеркало не посмотрелась?

– Так в том и дело. В первом сне я тоже разговаривала, прям как бабуля. Но там негде было на себя посмотреть, мы по саду гуляли. Поэтому во второй раз я думала, что надо найти зеркало. И они мне попались. На машине, потом в гардеробной. Я смотрела в них, но себя не видела. Они матовые были.

– Ты сказала, что это второй сон. А первый когда?

– Вчера. Я случайно заснула в архиве.

– На думочке?

– Да. А почему ты спросила?

– Так я сначала себя спросила: что такое случилось необычное, что оно увело тебя в странные сны? Ответ на поверхности. Ты заснула на думочке. Значит, надо соображать, что с ней не так.

– А ты эту подушку раньше видела?

– Конечно. Олеся Сергеевна любила на ней посапывать. Особенно на закате.

– А бабуля ничего не рассказывала про свои сны?

– Про сны нет – она и сама их трактовать умеет. А вот о подушке говорила, и не раз.

– Расскажи.

– Ну, может, я чего напутаю, но точно, что думочка эта принадлежала сначала ее бабушке. Звали ее Доминика. И она тоже получила ее по наследству от своей то ли бабки, то ли прабабки. Гречанки.

– Мои предки жили в Греции?

– Думаю, нет. Подробности у своих спросишь. Но знаю, что ту гречанку с войны привез какой-то родственник. Я видела фотографии Доминики. Римский нос, узкое лицо, волосы как смоль. А глаза – так рассказывает бабуля твоя – голубые были. Точно гречанка.

– Так думочка ее? На вид не скажешь, что подушка такая старая. И пахнет хорошо.

– Пахнет травой. Ну-ка дай мне в руки. Я, конечно, не искусствовед. Но это вещь современная.

– А как же наследство?

– Я тебе так скажу – в этом доме столько тайн, что лучше их у хозяев выпытывать. Давай-ка личико умой, я тебя чаем напою. И поможешь мне блинчики испечь.

– Я оладышки хочу.

– В этой семье оладьи печет Олеся Сергеевна. Таких никто не умеет. И я с ней тягаться не буду. Беги, умывайся.

* * *

Алёна толкнула тяжелую дверь, из темной парадной выскочила во двор. И уже готова была повернуть в арку, выходящую на шумную улицу, как неожиданно поняла, что двор какой-то необычный. Почти колодец, но не совсем. Справа врос в землю двухэтажный каменный дом со ставнями, слева – другой, трехэтажный, оштукатуренный и выкрашенный в грязный серо-зеленый цвет. Окна в нем все как одно были закрыты изнутри черными шторами. Четвертую сторону двора замыкала глухая кирпичная стена метра три-четыре в высоту, увитая плющом. А дальше практически вровень с ее верхом, словно летящий по воздуху, передвигался грузовик.

– Это сон. Опять странный сон, – сообразила Алёна, не отводя глаз от парящей машины.

Между тем она разглядела и здание за забором. Ничего особенного в нем не было – обычные балкончики, барельефы, свойственные сталинской эпохе. Смутило другое. Алёна четко видела двери парадных, словно дом так же, как и грузовик, реял в небесах.

Она вдруг вспомнила гостиницу в старой части Стокгольма. Тогда дикий восторг вызвало то, что, зайдя в холл хостела, они спустились на этаж вниз в свой номер, а выглянув в окно, увидели другую улицу и поняли, что находятся на втором этаже. Оказалось, что здание построено на холме и имеет несколько уровней.

– Значит, и сейчас я могу видеть этот фокус. То есть дом с парадными построен выше, чем тот, из которого я вышла.

Алёна оглянулась. Вид за спиной не впечатлил. Какие-то обшарпанные стены, рамы, как при царе Горохе. Но при этом угадывалась интересная архитектура. Два больших балкона над аркой были украшены витиеватыми решетками, крышу венчала остроконечная башенка.

– Надо бы посмотреть фасад.

Алёна вышла через широкую арку на мощеную булыжником улицу. Пахнуло морем.

– Куда меня занесло на сей раз? Неужели я угадала? В Швецию?

Но нет. Вид открылся отнюдь не европейский. Более того, несмотря на солнце, картинка казалась невеселой. Как будто с черно-белой старой фотографии. Люди были в мешковатых одеждах, а редкие машины и совсем как из музея. При этом они ехали медленно и издавали громкие рычащие звуки.

Задрав голову, Алёна внимательно оглядела дом, из которого вышла. Он напомнил что-то очень знакомое, маячившее с детства перед глазами.

Архитектура проста и лаконична. Три выступа, обрамленные пилястрами, фронтоны с полуарками. В форме пилястр угадываются католические кресты. Готика точно. Но карнизы гребенчатые, как на крепостях, которые встречаются на прогулках по паркам Царского Села.

Нет-нет, дом более современный, чем елизаветинская эпоха. И, несмотря на обшарпанность, неухоженность, он выглядит достаточно надежным, сильным, стремящимся вверх.

И тут Алёну осенило – да это же почти копия Дома Фаберже на Морской. Захотелось сразу открыть Интернет и сверить догадку. Телефон обычно в сумочке, и рука механически потянулась к ней. О боже, ридикюль напоминал большой кошелек с застежкой фермуар. Этакий образчик прошлого века.

– Интернет откладывается, – с грустью констатировала Алёна и принялась разглядывать свой наряд. На ней оказалось шелковое летнее платье в цветочек, на ногах босоножки на танкетке и с высоким ремешком. Под подбородком девочка ощутила давление резинки. Потянулась и сняла с головы соломенную шляпку экзотической формы.

– Господи, в какое же время я попала? И куда несут меня ноги по этой старой мостовой? Одно замечательно – если этот сон опять реальность, значит, я точно иду туда, где что-то должно произойти. Такое, что откроет какую-то тайну. Ну что ж, буду следопытом.

И Алёна легко зашагала по дороге, ведущей, видимо, к набережной – в створе улицы виднелась только серая полоса пустого пространства.

* * *

– Ну, давай все подробно рассказывай, – Миша уселся в ногах Алёнкиной кровати. – Судя по всему, ты на сей раз была не бабулей.

– Конечно, не бабулей. Было ощущение каких-то очень старых годов. Скорее всего, где-то сто лет назад.

– Ты не гадай, а вспоминай подробности. Как люди одеты, что говорили, как выглядели дороги, витрины.

– Плохо выглядели. У меня, когда побежала вниз по улице, первым на пути магазин был. «Гастроном» назывался. И к одним дверям огромная очередь стояла, а из других люди выходили. Ни с пакетами, ни с коробками. А с такими сетками с ручками.

– Авоськи, видимо.

– Наверное. А в этих сетках просто без упаковки хлеб лежал. Одинаковый. У всех, кого видела.

– Так, может, это магазин хлебный?

– Написано же – гастроном. Надо у нянечки спросить.

– Я, пожалуй, записывать буду, – Миша стащил с тумбочки ноутбук, потыкал пальцем, приготовившись слушать сестру дальше. – А в витринах что было изображено? Какая реклама?

– Я окна не разглядывала. Да и люди стояли толпой. Кстати, все женщины в платьях и почти на каждой косынка.

– Ага, вот это ты подметила. Про женщин. А про рекламу нет.

– Не пыли – подметила кое-что. Реклама там такая, как ребенком рисованная. Повсюду. И одна и та же надпись «Все для фронта, все для победы».

– Так что же ты раньше не сказала? Это же лозунг войны сороковых годов. Мы изучали. С ним даже почтовая марка была. Не помнишь?

– Теперь точно не забуду.

– А машины ты рассмотрела?

– Там их не так много было. Грузовики такие нелепые, как тараканы. Зеленые почему-то. А легковушки тоже как жуки.

– Была такая машина, «жук» называлась. Я сейчас тебе найду картинки, – и Миша быстро застучал по клавишам. – Вот, смотри, какие машины были в сороковых годах. Такие видела?

– Вот на эту похоже, – Алёна выбрала черный автомобиль с красной полоской вдоль кузова и с запаской сзади.

– ГАЗ эм один, – прочитал Миша, – простореч. название «Эмка». Советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автозаводе с 1936 по 1942 год.

– То есть, скорее всего, я попала в сороковые. Теперь бы выяснить, в какой город.

– Как говорит дед, «пойдем логическим путем». Если ты была не бабулей, то, может, ее мамой или бабушкой даже. Это они на думочке этой спали. И должно быть, их переживания как-то в ней и остались. Вспоминай, где они жили.

– На Дону, в Москве. В ссылке где-то в Сибири…

– Ты кое-что забыла. Там, на чердаке мы нашли много китайских вещей. Это бабулина мама привезла их из Китая или купила, когда жила… где? Во Владивостоке.