Товарищество БФБК
- -
- 100%
- +
– Ты хочешь сказать, что мы тут без тебя прозябали? – опять возмутился вор. – Ты еще ни одной копейки не заработал.
– Все верно, но у меня есть план, как получать не копейки, а миллионы. Выпьем же за наше будущее богатство!
– Смешной ты чувачок, Обувщик, – выпив, произнес Боцман. – Миллионщиком хочешь стать, а мы, типа, дураки.
Видимо, до моего прибытия вор был среди выходцев из двадцатого века авторитетом и не хотел уступать пальму первенства.
– Боцман, я не хочу выяснять, кто из нас лучше и главней. Я всю жизнь с малолетства занимался обовью. Сегодня я походил по местным магазинам и понял, что простому люду она не по карману, поэтому и ходят в лаптях. В наше время выход найден – это кожзам. Надо одеть местных мужиков в кирзовые сапоги, которые будут в три раза дешевле чисто кожаных. С каждой пары получим сто процентов прибыли. А потенциальных покупателей у нас сколько, Владлен?
– Миллионов пятьдесят, – ответил историк.
– Какими темпами растет население России? – спросил я, обводя взглядом всех присутствующих.
– Два-два с половиной миллиона в год, – произнес Калякин, знавший ответ.
– А это будущие покупатели, к тому же, обувь изнашивается и требует через насколько лет обновления.
– Что ты предлагаешь? – недовольно спросил вор.
– Вложить наши будущие доходы в производство дешевой обуви. Я знаю всю технологию, как это делать, на каких станках, и, не задумываясь, вложил бы в это дело весь капитал.
– Которого нет, – вставил свое слово Епишев. – И не будет.
– Будет! – оборвал его нытье я. – Обязательно будет! Выпьем за то, чтобы он появился! Главное, нам не расползаться, а держаться всем вместе.
Мы выпили. Я видел, что остальные тоже воодушевились моими идеями.
– Где же взять капитал? – загадочно спросил Боцман.
– Тебя, Миша, нужно прилично одеть, и ты будешь ходить в места, где собирается богатое общество, в карманах которого не медная мелочь, а пачки банкнот. У Фантомаса уже есть место работы. Дней через десять после Ходынской трагедии народ валом повалит его пророчества слушать. Подаяния возрастут многократно. Я пойду работать в сапожную мастерскую, буду узнавать, где взять кожу подешевле, как на первом этапе осуществлять сбыт, подбирать для себя будущих работников. Историк пускай ходит в свою нотариальную контору, изучает местные законы – нам это тоже пригодится. Он будет вспоминать историю во всех мелочах для пророчеств Епишева. Но, главное, когда пойдут большие деньги, нам не разбрестись. Вместе мы будем силой. Предлагаю клятву.
– Как пацанам, что ли? – ухмыльнулся Михаил.
– Клятва на крови, – сказал Калякин. – Я согласен.
– А кто помешает нам ее нарушить? – усомнился Роман.
– Мы же советские люди, жившие в самом великом государстве мира, – начал давить я на сознательность. – Главное, коллективное движение к общей цели.
– А какова цель? – спросил историк. – Обогащение для меня мелковато.
– Для меня в самый раз, – ухмыльнулся Боцман. – Всю жизнь мечтал пожить как барин.
– Переустройство мира под себя – вот глобальная цель, – выложил свою идею я.
– Фигня! – махнул рукой нищий, в прошлом, ученый.
– Наливай водки, надо выпить и обмозговать, – произнес Михаил.
– Я помню, была притча, как один человек хотел облагодетельствовать всех людей на земле, потом – свой город, потом – близких, и у него ничего не получилось, – сказал я после того, как все выпили. – А потом он занялся собой, и у него все получилось: лучше стали жить его близкие, родной город, а затем, и все люди на земле. Клянусь, что не оставлю вас в беде и мы вместе достигнем великих целей!
Налив полстакана водки, я полоснул ножом по ладони, и капавшая с нее кровь окрасила жидкость в стакане. Я передал нож Боцману, он проделал ту же процедуру. Владлен резанул ножом себя так, что кровь полилась в стакан ручьем.
– Это варварство какое-то, – возмутился Фантомас, но тоже ковырнул себе руку и сцедил несколько капель.
Я отпил глоток смешанной с водкой крови из стакана, подтверждая свою клятву и передал Михаилу.
– Клянусь жить ради нашего общего дела! – громко сказал вор.
– Клянусь быть с вами заодно, но не забывать про других людей! – вдохновенно произнес Владлен.
– Я с вами, мои современники, оказывается, тут это слово – значит больше, чем родственники, – добавил Роман и допил оставшийся глоток кровавой водки.
Мы были под хорошим градусом подпития, и я предложил еще одно нововведение:
– Я предлагаю создать товарищество под нашими именами, только сначала изменив их.
– Тебе что, твое имя не нравится? – спросил вор.
– А что хорошего в имени Клавдий? Моя мама в деревне любила по радио слушать песни в исполнении Клавдии Шульженко, вот и назвала меня Клавдием.
– Ха-ха-ха, – рассмеялся Боцман, а за ним и все остальные.
– Смотрите, всем тут нравятся какие-нибудь титулы. Даже купцы соревнуются между собой, чтобы именоваться поставщиками императорского двора. Давайте будем именоваться мистерами.
– У них поставщик императорского двора – это как знак качества, – произнес нищий, посмеиваясь. – Мистер Твистер, хренов министр. Как в стишке Маршака?
– Я создаю аббревиатуру, например, фамилия моя Башмаков, первая буква Б. В тюрьме мне дали кличку Обувщик, значит, вторая буква О. Мое имя Клавдий, берем из него третью букву К и четвертую Л, а отчество Иннокентьевич, то пятая – И, шестая – Н. Складываем буквы, получается мистер Боклин. Звучит?
– Звучит, – подтвердил Михаил. – Давай следующих.
– Возьмем теперь нашего нищего. У него кличка Фантомас, первая буква Ф. Фамилия Епишев, вторая буква Е. Имя Роман, значит, третья буква Р, и отчество Иванович, следовательно, последняя – И. Будет мистер Фери. Теперь ты Боцман.
– Я в этой кутерьме не участвую. У меня фамилия Боцман, на службе в военно-морском флоте я был боцманом, и на зоне моя кличка тоже Боцман.
– Хорошо, Боц – от фамилии и клички, – продолжал я фантазировать. М – от заглавной буквы имени. А и Н – первая и вторая буква отчества. Опять получился мистер Боцман.
– Это мне пойдет, – довольно заулыбался вор.
– Остался один Владлен, – задумавшись, произнес я. Первая буква будет от фамилии К. Имя Владлен мы разделим на составляющие. Как там будет, Калякин?
– Сокращенно – Владимир Ленин.
– А мы сделаем Владимир Ильич Ленин. Вторая буква получится В, третья – И, четвертая – Л. Кличка Историк, стало быть, последняя буква И. У нас родился мистер Квили. Теперь нам нужно будет так друг друга и называть.
– А почему у меня первая буква из клички? – недовольно произнес Епишев.
– А ты хотел быть Ериф? – спросил я. – Не складно же.
– Ладно, Фери так Фери, все же лучше, чем Фантомас. Как будет управляться наше товарищество?
– Я предлагаю избрать пахана, – предложил Боцман.
– Лучше голосованием, как на партийном собрании, – сказал мистер Квили.
– Я думаю, голосованием это правильно, – поддержал я историка.
– Я тоже считаю, что паханов и прочих вождей быть не должно в нашем государстве, – высказал свое мнение Фери. – Это обязательно приведет к культу личности.
– А может, и вправду построим государство в государстве, – воодушевился Калякин.
– Да, – выпалил я. – Зачем нам встраиваться в это архаичное полуфеодальное сословное общество? Мы жили в самом передовом государстве планеты и…
– Передовым оно было только на бумаге, мистер Боклин, – оборвал меня Епишев. – Мы то знаем, что там были свои недостатки: преступность была не искоренена, все распределялось, кто стоял ближе к кормушке, у того куски были лучше.
– Мы в начале договорились, что будем работать на себя, – произнес слушавший до этого наши прения вор. – Теперь решаем строить какое-то государство. Нафига оно нам нужно? Я предлагаю остановиться на товариществе.
– Верно, товарищество звучит лучше, чем страна, государство, империя, – сказал я. – Товарищество БФБК – от первых букв наших новых имен.
– А что ты вечно свою букву первой суешь?! – возмутился вечно недовольный нищий.
– Может, это не моя буква, а Боцмана? Просто так более складно.
– Пускай будет БФБК! – вмешался в спор Михаил. – Ставлю на голосование.
Вопрос о названии поддержали трое, Фери был против, название Товарищество БФБК было принято.
– Выношу вопрос о финансах, – произнес я. – Считаю, что все заработанные деньги должны быть общими и распределяться с помощью голосования.
– Это будет неправильный общак, – заявил вор. – На общак нужно давать процентов двадцать, остальные деньги остаются тому, кто заработал.
– Я за предложение мистера Боцмана! – крикнул нищий.
– Пока что ваша деятельность приносит доход и поэтому вы недовольны, – высказал я свою точку зрения. – Завтра будем зарабатывать мы с мистером Квили и будем складывать деньги в общую копилку. Ставлю вопрос на голосование, кто за полностью общий бюджет.
Подняли руки я и историк. Боцман с Фери долго спорили за то, сколько денег отдавать на общак. Сошлись на двадцати процентах и проголосовали за свое предложение.
– Нас двое и вас двое, – почесал затылок Михаил. – Мнения разделились пополам. Какое решение примем?
– Предлагаю жребий, – сказал Владлен. – В древние времена многое решалось жребием. Даже Цезарь, переходя Рубикон, кинул перед этим жребий, делать ему это или нет.
– Хорошее предложение, – одобрил вор. – У меня есть новенький полтинник с рожей Николашки. Будем кидать его в таких случаях. Наш с Фери орел.
– Только руками не ловить, пускай скачет по полу, как хочет, – добавил я, вспомнив тюремных ухарей, которые вертели монетки, как хотели, и у них постоянно выходили орлы.
Боцман закрутил пальцем монету, и она полетела. Упав полтинник несколько раз звякнул на полу и выпала на решку.
– Бюджет общий, но мы всегда будем вкладываться в выгодные проекты, и в итоге наши доходы всегда будут расти, – радостно заявил я.
– Ты еще ни одну пару сапог не продал, а уже куда-то наши деньги вкладывать хочешь, – заныл Епишев.
– Фери, ты же ученый, – укоризненно произнес я. – Разве тебе нравится нищенствовать? Тебя не тянет в чистенькую лабораторию изобретать какие-нибудь приборы, станки?
– Кстати, радиосвязи еще нет, – вставил Владлен. – Хотя Попов в прошлом году представил свое изобретение, но не запатентовал. А вот Маркони через месяц запатентует свое радио в Великобритании.
– Вот именно, радио не было, а ты тут уже был, – подхватил я мысль историка. – Ты знаешь его устройство?
– Чего его знать? – насупился Фантомас. – Школьная программа по физике.
– Ты что, не хотел бы стать в этой области первым? – насел я на ученого. – Или тебе больше по нраву копеечки у прихожан выпрашивать?
– Это был бы плагиат, я не хочу воровать идеи у великих ученых.
– Да все, чем мы пользуемся в быту через сто лет, сейчас плагиат: телевизор, холодильник, пылесос, электробритва. На патентах на эти приборы можно баснословно обогатиться. Причем, ты реально знаешь, как они устроены. Если тебе дать мастерскую и лабораторию, через сколько времени ты сделаешь рабочие приборы?
Мистер Фери на полминуты задумался, переваривая информацию, а потом выдал:
– Если будут подходящие станки и оборудование, то через месяц. Единственно, с телевизором будет посложнее.
– Наконец-то я слышу голос ученого, а не нищего, – поощрил я его словесно.
– Но работать в условиях ночлежки невозможно, – опять недовольно сказал Епишев. – Я плохо обут, одет, у меня постоянный насморк, по ночам клопы не дают спать. Да и когда я должен изобретать, отстояв смену на паперти?
– Мы можем найти недорогое жилье? – спросил я у всех.
– Можно снять меблированную комнату, но там платить нужно за месяц вперед, – произнес Калякин. – Я могу взять газеты и просмотреть объявления. Раньше мне встречались сдающиеся небольшие комнаты по пять рублей. Мы в такой можем все поместиться.
– Ищи, Квили, – одобрил его Боцман. – Если бюджет общий, то деньги у нас есть. Сейчас подсчитаем все бабки, и завтра с утра начнем действовать.
Несмотря на траты на извозчика и ужин, у нас осталось еще сорок семь рублей. Должно было хватить на комнату, одежду и обувь для меня и Епишева, а также на закупку материалов для производства первой кирзы. План действий на ближайшие дни был таков: я устраиваюсь работать сапожником, Фери побирается у храма Христа Спасителя, Боцман его охраняет и потихоньку подворовывает, Квили ходит на службу и подыскивает подходящую комнату.
Глава 5
«Фери»
До прибытия сюда этого Башмакова я считал себя среди нас самым главным. Во-первых, я старше всех – по паспорту, выданному в СССР, мне пятьдесят пять лет. Во-вторых, я раньше всех прибыл в прошлое, и когда пожаловали остальные, то кое-как тут уже обжился. И главное, я на голову был умнее своих современников. Боцман, конечно, пытался внедрить свои воровские правила и подвинуть меня. Но куда ему со своим десятилетним образованием в школе и семилетним в тюрьме? Калякин же начитался в своем архиве про расстрелы во время гражданской войны и репрессий тридцатых годов. Решил дурачок поведать об этом миру, вероятно, славы захотелось и погорел. Я знал про этих отщепенцев советского общества многое. Перед тем, как их разложить на атомы, сотрудники КГБ дали мне почитать их личные дела, чтобы я не испытывал к ним жалости.
Тут прибыл этот Обувщик и начал учить всех, как надо жить и как можно в этом времени неплохо устроиться. Мои намерения вообще-то были прожить здесь еще двадцать три года, а потом пойти в ЧК и застучать Горбачева, чтобы Меченого никогда генеральным секретарем партии не ставили.
Сотрудничать с КГБ я начал, еще учась в институте. Кто-то может назвать это стукачеством, а я знал, что борюсь за правое дело. Комитет помог мне не ехать по распределению, а остаться в аспирантуре при институте. Я увлекся приборостроением и работал над экспериментальными разработками. Мне было всего двадцать пять лет, когда прибор взорвался прямо передо мной. После этого мое лицо осталось навсегда изувеченным. Помимо маленького роста, у меня появился еще один нескрываемый физический недостаток. Жениться с таким лицом я уже никогда не смог. После лечения я начал преподавать, потом защитил кандидатскую диссертацию. Студенты тоже за глаза называли меня Фантомасом. Казалось, мое будущее ясно: писать докторскую, становиться профессором, возглавить кафедру. Но, когда в середине семидесятых была создана лаборатория по разработке прибора по аннигиляции, меня в КГБ попросили ее возглавить, я, не задумываясь, дал согласие. Я не фонтанировал идеями, как другие сотрудники лаборатории, моя задача была в другом: систематизировать и выявлять перспективное в идеях других, а также следить за всеми и соблюдать секретность.
До восемьдесят пятого года наша лаборатория работала по нарастающей. Выделялись новые фонды, сотрудникам выплачивались хорошие премии и давались квартиры. Правда, после смерти Андропова эксперименты с людьми прекратились, но все равно мы двигались вперед. И тут началась перестройка, людям и государству стало не до научных разработок. Я пытался настроить людей на работу, но с каждым годом это становилось все сложнее. В начале девяностых люди начали увольняться из лаборатории, уходили в бизнес, в политику, эмигрировали. Почему-то сняли секретность и все надбавки, связанные с ней. После крушения СССР финансирование вообще прекратили. На фоне всех переживаний у меня развился рак желудка. Лечение результатов не дало, а тут еще приказ: передать все разработки нашим новым американским друзьям. После этого я решил уйти из жизни сам. Мне выписывали сильнодействующие обезболивающие, и вскоре я не мог уже без них обходиться. Зачем было дожидаться, когда тебя найдут мертвым, взломав двери в квартиру, когда ты начнешь вонять трупным запахом? Близких родственников у меня уже не осталось, а с дальними я не общался. Был только прибор по аннигиляции, которому я посвятил последние двадцать лет своей жизни, и он должен был исчезнуть вместе со мной, а не достаться тем, кого я всю свою жизнь считал врагами.
У меня все получилось, документы по нашим разработкам я сжег. Когда я лежал в кресле перед аннигиляцией, то видел, как прибор начал искриться от перенапряжения. Также были установлены три таймера с детонаторами, которые обязательно должны были взорвать лабораторию после моего исчезновения.
Я упал на землю возле строящегося собора на том месте, где находился наш прибор в пристроенном позже флигеле.
– Бес, бес! – закричала одетая в черное женщина, осеняя меня крестным знамением.
– Бес, сатана! – подхватили другие находившиеся рядом женщины, как я понял позже, это были монашки из находившегося рядом монастыря. – Окропить его святой водой, чтобы он исчез!
– Бей его! – закричала, видно, самая смелая.
Гонимый этими криками я побежал, за мной побежали монашки и строители с лопатами. Благодаря своей худобе и маленькому росту, я забился в щель под навал из досок, и преследователи не смогли меня найти. Была осень, лежать на сырой земле было холодно, я весь трясся, но не чувствовал озноба.
«Что же такое мы изобрели?» – думал я в этот момент.
Когда стало темно, я вылез из-под досок и пошел искать себе хоть какое-то одеяние. Возле костра сидели рабочие, строившие собор, пекли картошку и выпивали водочку. Я заметил висевшее на веревке мокрое исподнее белье больших размеров. Пригнувшись к земле, бесшумной тенью я подкрался к белью и снял его. Оно было мокрое, но я надел его на себя и подвернул по росту на руках и ногах. Украв у привязанных лошадей охапку сена, я отправился спать в свою щель под доски.
Утром я вылез из своего укрытия голодный и не выспавшийся, но самое странное – мучительные боли в желудке отсутствовали, хотя я не принимал со вчерашнего дня обезболивающего. В исподнем белье, висевшем на мне, как на вешалке, я, склонив голову, босой по мокрой мостовой побрел к женскому монастырю.
– Возьми, божий человек, – всунула мне в руку монетку проходящая рядом женщина, одетая в длинное платье.
Я глянул на блеснувшую красной медью большую копейку и увидел вжатый оттиск – тысяча восемьсот девяносто первый год, а на обратной стороне – герб Российской империи.
– А что, такие к оплате принимают? – спросил я, догнав ее.
– Куда принимают?
– Купить на них что-то можно?
– Вон лавка, божий человек, пойди купи себе пирожок, – перекрестила она меня и покачала головой. – Совсем умом тронулся блаженный, – проговорила она мне вслед.
Я подбежал к лавке, торговавшей хлебобулочными изделиями, и, протянув копейку, попросил большой пирожок с мясом. Мне дали пирожок размером с лапоть и еще сдачу в четверть копейки.
– Какой сейчас год, товарищ? – спросил я продавца, одетого, как в фильмах про революцию.
– Девяносто первый, но я тебе не товарищ.
– Извини, забыл, что теперь все господа, не перестроился, привык при советской власти всех товарищам называть, – произнося эти слова, я вспомнил, что девяносто первый год был три года назад и СССР еще существовал. – Век какой?
– Какой, к черту, век?! Вали отседова, оборванец!
– Правит сейчас кто, Горбачев или Ельцин?
– Ты что совсем ошалел?! Император Александр Александрович правит!
Продавец вышел из-за прилавка и наградил меня подсрачником кованого сапога. От приданного ускорения я зайчиком поскакал по мостовой, но боли не чувствовал.
«Мы изобрели машину времени, мы изобрели машину времени! – радостно крутилось у меня в мозгу. – Я, как начальник лаборатории, получу Нобелевскую премию! Я получу Нобелевскую премию!»
Действие ускорения закончилось, я радостно жевал вкусный горячий пирожок и представлял себя в ореоле славы. Пирожок был доеден, и пришло осознание, что Нобелевскую премию начнут давать только в двадцатом веке при императоре Николае Александровиче. Как устроен наш прибор, я знаю в общих чертах процентов на двадцать. Без чертежей и электронных схем, над которыми трудились два десятка человек, по памяти я воссоздать его не смогу. Да и простейшие транзисторы, резисторы и электронные лампы сейчас нужно делать самому, хотя только за их изобретение лет через десять-пятнадцать я получу Нобелевку. Но, чтобы их изготовить, нужны деньги, лаборатория. Я стоял посреди улицы в нижнем белье с чужого плеча и мечтал о великих свершениях. Жизнь же окунула меня в действительность, прибежавшие мальчишки принялись обзывать меня и кидать камнями. Сердобольная женщина отогнала их и отвела к нищим, просившим возле монастыря милостыню. Так я стал на годы профессиональным нищим.
Обувщик считает, что я не пытался вырваться из нищеты. Я никому не рассказывал, как я реально рвался в первый год вырваться из этого замкнутого круга, когда ты стоишь целыми днями на паперти и в январскую стужу, и в ноябрьский леденящий дождь, и в июльскую изнуряющую жару. Собираешь тридцать-сорок копеек милостыни, ужинаешь на гривенник, отдаешь за ночлежку гривенник, откладываешь десять копеек и так – каждый день. Потом приходит зима, и тебе надо покупать зипун, валенки, иначе двадцатиградусный мороз в первый же день проберет тебя до воспаления легких. Все твои скопленные за счет недоедания накопления в несколько рублей моментально исчезают. Более-менее приодевшись, я ходил искать себе другую работу, но меня не взяли даже писцом. Подчерк у меня со школы был корявый, с пером я обращался ужасно, сажая кляксы. Яти и твердые знаки вылетали из моей головы, хотя я заучивал эти дурацкие правила и стишок про беса, который убежал в лес. Из жалости меня все же согласились взять в одну контору, но в ночлежке украли в тот вечер мою приличную одежду и о месте пришлось забыть. Я пошел тогда по всяким ремонтным мастерским, но меня брали только подмастерьем, чинить примусы и лудить кастрюли я толком не умел. Подмастерье получал еще меньше, чем нищий. Хотя после перемещения во времени я перестал ощущать жуткие боли в желудке, я все равно знал, что скоро умру от рака и перестал напрягаться.
Прошел два года, а я все еще был жив и чувствовал себя лет на пятнадцать моложе, чем в своем времени. Видно, при перемещении я был разобран на атомы, но отложившиеся в организме за время жизни новообразования и соли не переместились вместе со мной. Помногу часов я находился на паперти под открытым небом в разную погоду и практически не болел.
Потом я услышал, что у строящегося собора поймали голого мужика и отвели в околоток как возмутителя спокойствия. Я побежал выручать предполагаемого современника и застал рецидивиста Боцмана, завернутого в простыню, уверяющего околоточного надзирателя, что грабители обворовали его до нитки. Я вмешался и подтвердил, что видел, как раздевали господина. Надзиратель меня знал, как нищего своего околотка и отпустил Боцмана без лишних разъяснений.
– Бродяга, почему мент какой-то странный? – спросил вор, когда мы вышли на улицу. – Спрашивал, в какой губернии, в какой волости родился.
– Мы – в императорской России, конец девятнадцатого века идет.
– Постой, а ты на того чертилу похож, что кнопочку, когда мне приговор в исполнение приводили, нажимал.
– Это я, – не стал я отпираться.
– Я тебя сейчас, падла, удавлю! – схватил он меня за горло.
– На каторгу отправишься, – прохрипел я. – Ты же живой, Боцман. Тебя только во времени переместило на почти сто лет назад.
– Так вы, суки ментовские, эксперименты над живыми людьми проводили? – ослабил вор хватку.
– А ты бы предпочел с пулей в затылке лежать?
Я поведал ему историю с разработкой аннигилятора. Боцман поохал, поахал, но согласился, что это неплохо, что его не разложило на атомы, а переместило в девятнадцатый век. Я потратил все свои сбережения, чтобы его одеть, накормить и устроить в ночлежку. Вор быстро освоился в этом времени, и на следующий день уже промышлял на соседнем рынке. Вечером мы вдрызг напились на украденные им деньги. Через месяц он был уже лучше одет и обут, чем я.
Задумавшись над тем, что должно быть еще двое аннигилируемых, я начал делать расчет. По массе тела, времени исполнения приговора и установленной на приборе мощности я вычислил примерное прибытие остальных, перемещенных во времени лиц. После этого за месяц до вычисленной даты я сел собирать милостыню у стен достроенного собора, там, где появились мы с Боцманом. На ночное дежурство к этому месту выходил вор. За день до высчитанного мной срока ночью почти у ног Боцмана из ниоткуда возник Калякин. Владлену было намного легче, чем нам с Михаилом: никто за ним не гонялся, сразу одели, обули, накормили и все объяснили. Узнав, что он переместился в конец девятнадцатого века, историк несказанно обрадовался, что ему можно будет собственными глазами увидеть зарождающиеся рабочее движение и революции.
Из всех переместившихся людей мне больше всего не понравился Башмаков. Сразу начал нас учить, как надо жить – цеховик-барыга. Я всю жизнь наукой занимался. Когда был младшим научным сотрудником, всего сто рублей получал, а этот гад государство обворовывал – тысячи рублей себе в карман совал. Кличек разных дурацких нам напридумывал. С прибытием Обувщика моя концепция нахождения в этом времени начала меняться. Оказалось, что можно было не просто тупо побираться и ждать прихода к власти большевиков для передачи в ЧК ценной информации, а хорошо жить здесь и сейчас.