- -
- 100%
- +
Итак, пусть большевики тащат к пропасти. Но это единственный выход. Остается одно: во имя родины помочь большевикам в их прыжке. Иначе погибли мы все, погибла Россия! «Они уверены в успехе, следовательно, есть еще надежда». «Может быть, загорится действительно и на Западе великая революция».
«Может быть, – прибавляет Резцов, – я не согласен с некоторыми (?) положениями большевизма, может быть, бесчестно поступают большевики, скрывая от масс, какую страшную игру они ведут, – игру на всемирную революцию…» Но… автор прибегает к сравнению, когда-то употребленному В. А. Маклаковым79. Россия – автомобиль, управляемый безумно смелым шофером. Автомобиль катится с горы. Впереди пропасть. И автор призывает не мешать безумно смелому прыжку… Авось перепрыгнут… Вот когда вспомнишь французское: comparaison n'est pas raison80.
Редакция оговаривается, что печатает письмо единственно как психологический документ, свидетельствующий об отчаянии и пессимизме интеллигенции.
По-моему – это документ действительно интересный, указывающий на самое страшное, что есть в нашей революции. Наша психология – психология всех русских людей – это организм без костяка, мягкотелый и неустойчивый. Русский народ якобы религиозен. Но теперь религии нигде не чувствуется. Ничто «не грех». Это в народе. То же и в интеллигенции. Около 1905 г. мне был прислан рассказ для «Р‹усского› бог‹атства›». Рассказ плохой, но симптоматически ужасный: в нем автор не только без негодования, но с явным сочувствием рассказывает о кружке интеллигентов, совершающих во имя революции всякие максималистские гнусности… И всего интереснее и страшнее – что автор непосредственно перед этим был… толстовцем, даже «несколько известным в толстовских кругах». Я с омерзением читал эту плохую повесть, но если бы это было возможно, я бы напечатал ее в назидание в каком-нибудь журнальчике для refus'es81, как образец «бесскелетности» русской психологии. Успех – все. В сторону успеха мы шарахаемся, как стадо. Толстовец у нас слишком легко становится певцом максимализма, кадет – большевиком. Он признает, что идея – лжива, а образ действий – бесчестен. Но из чисто практических соображений он не считает «грехом» служить торжествующей лжи и бесчестию…
Это и есть страшное: у нас нет веры, устойчивой, крепкой, светящей свыше временных неудач и успехов. Для нас «нет греха» в участии в любой преуспевающей в данное время лжи… Мы готовы вкусить от идоложертвенного мяса с любым торжествующим насилием. Не все это делают с такой обнаженной низостью, как Ясинский, извивавшийся перед царской цензурой и Соловьевым, а теперь явившийся с поздравительными стишками к большевикам, но многие это все-таки делают из соображений бескорыстно практических, т. е. все-таки малодушных и психологически-корыстных…
И оттого наша интеллигенция, вместо того, чтобы мужественно и до конца сказать правду «владыке народу», когда он явно заблуждается и дает себя увлечь на путь лжи и бесчестья, – прикрывает отступление сравнениями и софизмами и изменяет истине…
И сколько таких неубежденных глубоко, но практически примыкающих к большевизму в рядах той революционной интеллигенции, которая в массе способствует теперь гибели России, без глубокой веры и увлечения, а только из малодушия и без увлечения. Быть может, самой типичной в этом смысле является «модернистская» фигура большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика – Ясинского и… вкушает с ним «идоложертвенное мясо» без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести…82
Да, русская душа – какая-то бесскелетная.
У души тоже должен быть свой скелет, не дающий ей гнуться при всяком давлении, придающий ей устойчивость и силу в действии и противудействии. Этим скелетом души должна быть вера… Или религиозная в прямом смысле, или «убежденная», но такая, за которую стоят «даже до смерти», которая не поддается софизмам ближайших практических соображений, которая говорит человеку свое «non sumus» – «не могу». И не потому не могу, что то или другое полезно или вредно практически с точки зрения ближайшей пользы, а потому, что есть во мне нечто не гнущееся в эту сторону… Нечто выше и сильнее этих ближайших соображений.
Этого у нас нет или слишком мало.
6 дек‹абря›
Идут переговоры о перемирии (которое и заключено) и о мире, который, по-видимому, будет сепаратным. В связи с этим застрелился в Бресте (место переговоров) 29 ноября ген‹ерал› Скалон, по-видимому, не вынесший каких-то позорных условий83.
Это сын покойного варшавского генерал-губернатора84, одного из сатрапов царского строя, который возвел администрат‹ивный› порядок до смертных казней без суда. Газеты в свое время (около 1905) приводили потрясающее предсмертное письмо казненного таким образом мальчика-гимназиста. С другой стороны, тот же Скалон потребовал от польского страхового о-ва, чтобы оно выдавало премии за черепичные крыши (вместо соломенных) лишь «благонадежным» крестьянам. Это всемогущество отца трагически отразилось в судьбе несчастного сына. Он стал бессильным и жалким орудием позора России в руках разбушевавшейся и всесильной охлократии и предпочел смерть… Телеграмма большевистского тел‹еграфного› агентства разносит весть об этом выстреле при самом открытии «мирных переговоров»… В тоне официального сообщения из ставки чувствуется некоторое смущение и, пожалуй, невольное уважение… Приводится текст прощального письма к жене… «Никто из нас не ожидал ничего подобного, – пишут члены „мирной делегации“. – Просим послать телегр‹аммы› соболезнования от правительства и от делегации жене генерала в Могилев и текст этих телеграмм опубликовать в печати». «Предполагаем нервное расстройство», – пишут еще эти большевистские делегаты, хотя никаких признаков этого заметно не было.
Начинается контрреволюция производственной стихии. В Сормове предприниматели собрали представителей рабочих и служащих и объявили, что дальше вести дело не могут. В экстр‹енном› заседании служащих завода вынесена резолюция, в которой говорится, что предполагаемое закрытие с 10 дек‹абря› завода недопустимо, что завод имеет общегосуд‹арственное› значение и его необходимо поддержать и т. д. Между прочим: «Собрание считает необходимым указать, что настоящая резолюция не имеет политического оттенка и основана исключительно на сознании служащими своего гражданского долга» («Ниж‹егородский› л‹исток›», 28-IX-17).
Сормовский завод – это целый город под Нижним на Волге. Гнездо рабочего большевизма… Его безработица – огромное бедствие, и это первое mИmento большевизму, рубящему ветви дерева, на котором сидит пока судьба целого поколения рабочего класса. Надежда тотчас же вырастить чудесным образом «новый производственный строй» – прямое идиотство85.
Вчера напечатана моя статья «Торжество победителей», сразу в неск‹ольких› газетах86.
15 дек‹абря›
Числа 12-го в ночь в Полтаве смертельно ранен учитель. На него напали на улице солдаты и проломили ему голову. Это теперь часто, и в другое время пришлось бы закричать на всю Россию, что в Полтаве грабежи, убийства, разбои приняли небывалые размеры. Теперь нам приходится говорить, что у нас, славу Богу, сравнительно тихо.
К Косте Лях‹овичу› обратились довольно неожиданно за советом большевики из «совета революции»: что им делать: украинцы87 взяли верх и собираются их арестовать? Это им, разумеется, не нравится. Грозят по этому случаю забастовкой водопровода и электричества. Им это кажется «целесообразным»: если арестуют несколько человек из «совета», то нейтральное население в 60 тысяч останется без воды и без света. В городе водворилась тревога. Вчера вдруг вода иссякла и не шла из кранов. Думали – это начало. Оказалось, однако, что это только последствие обывательских опасений: стали запасаться водой и ее не хватило. К чести рабочих, они заявили, что бастовать не намерены и что к этому их могут принудить только силой. А силы у большевиков нет. Их «правительство» парализовано: убили общерусский патриотизм, вытравили сознание отечества в рабочей и солдатской массе и теперь областные патриотизмы одолевают их всюду. Даже Рада, которая держит себя без достоинства, юлит, лицемерит, вступает в соглашения и изменяет им, все-таки силой вещей берет верх. При прочих равных условиях (та же деморализация масс) на ее стороне есть одно преимущество: чувство родины, – и большевики разоружаются как стадо.
Россия теперь, как червь, разрезанный на куски. Каждая часть живет собственной жизнью. Казаки объявили свою «республику впредь до воссоединения с Россией»88. Украинцы этого избегают. Когда-то Франко к юбилею Мицкевича написал бестактную статью89: Мицкевич – поэт и идеализатор «измены». Это было бестактно, но в этом была доля правды. В посвящении своей поэмы «Петербург» он говорит «друзьям москалям»: «Коварно, в оковах ползая, я с деспотом хитрил, но вам все тайны чувств открыл я благодарно».
Украинцы не могут применить к себе этот последний стих. Украина по традиции тоже хитрила и изменяла то и дело. И теперь она продолжает эту традицию по отношению и к революционной России. Носятся чудовищные слухи о сношениях Рады с австрийцами, надо думать, неверные. Но, во всяком случае, они не говорят также, честно и откровенно, о воссоединении с новой Россией. Недаром теперь в качестве национального героя все яснее выступает фигура Мазепы, от которого еще недавно огромное большинство украинцев открещивалось. В своей статье «Котляревский и Мазепа»90 я вполне искренно смеялся над страхами, веющими над старым «мазепским дворищем». Теперь не знаю – написал ли бы я эту статью. Недавно благородный Науменко91 вышел из Рады, ссылаясь на традиции своего кружка – кружка драгомановцев92, твердо державшихся определенной линии отношений. «Батько Грушевский»93 тоже весьма недвусмысленно высказывался против «самостийников». Теперь батько юлит и плывет по течению. И все-таки тот здоровый элемент, какой есть в чувстве родины, придает Раде силу в борьбе с большевизмом. И надо думать, что ни о каком «отделении» и присоединении к Австрии речи не будет. А разумная федерация – это несомненное будущее свободной России.
В Полтаве всё живем без газеты… Петербургские тоже задавлены. А «Киевская мысль» выходит свободно, несмотря на то, что держится оппозиционно и к большевикам, и к Раде.
16–18 дек‹абря›
Вчера электричество перестало действовать. А так как и керосину в городе очень мало, то вечер нам пришлось начинать при скудном свете стенной лампы в столовой, куда мы «на огонек» собрались все. Так прошли час или полтора, как вдруг я заметил из своего кабинета полоску света. Отвернутая ранее для пробы электрическая лампочка вдруг засветилась. Соничка94, которая очень любит зажигать и тушить лампы, тоже весело закричала: «Сеть, дедя, сеть». Очевидно, забастовка прекращена.
Оказалось, что большевики из «совета» погасили нам электричество, украинцы зажгли. При этом несколько членов «совета» арестованы (в том числе и Светлов, отчасти комическая, отчасти зловредная фигура, бывший нач‹альник› гор‹одской› милиции, о котором сразу пошли анекдоты в самом «традиционном» роде). Все это сделано, кажется, еще при нач‹альнике› гарнизона украинце Ревуцком, который, однако, сменился и уехал, оставив на своем месте нового нач‹альника› гарнизона, Ластовченко, приехавшего чуть ли не накануне.
Вчера вечером Ластовченко убит. По-видимому – акт террористический. Убийца Дунайский, тип совершенно особенный. Рабочий-слесарь, он в то же время атлет-боксер, выступавший в цирке (и по этой профессии – близкий к кружку Мясоедова-художника)[9]. Большой ростом, косой сажени в плечах, вида, говорят, звероподобного, он, конечно, оказался теперь эс-эром и, конечно, левым. Но тут за что-то его исключили из партии, тогда он объявился анархистом.
В этот вечер он явился в Европейскую гостиницу, где начал приставать к ужинавшим там офицерам с наглыми оскорблениями.
При прежних нравах военной среды его бы убили, теперь офицеры только уклонялись и заявили нач‹альнику› гарнизона. Ластовченко, говорят, заявил, что он арестует Дунайского. С большевистской стороны говорят, будто при этом Ластовченко при объяснении с Дунайским дал ему пощечину, но это, по-видимому, неверно. По другой, более вероятной версии, Дунайский, видя, что нач‹альник› гарнизона не выходит на его дебоширство, послал какого-то молодого еврея вызвать его из номера, где тот ужинал с другим офицером, и когда тот вышел, выстрелил и убежал по коридору. При этом, говорят, какие-то люди в коридоре помешали преследованию, а затем Дунайский сел в заранее приготовленный автомобиль и скрылся. Задержан только вызвавший Ластовченко еврей, которого будто бы тут же убили (оказалось – неверно, не убили никого).
Таким образом, как будто не остается сомнений: террор, которым Чернов так легкомысленно грозил большевизму, теперь применен другой стороной и «поднял свой лик». Нужно сказать, что лик отвратительный: какой-то получеловек, что-то вроде центавра, олицетворение анархического насилия, соединенного с кабацким дебоширством.
Солдаты-украинцы, говорят, очень любили Ластовченко. (Один из моих знакомых видел бородатого солдата, который плакал, рассказывая об убийстве.) Они ответили тоже в «современном роде». Приволокли пулемет и глубокой ночью стали жарить по бывшему губернаторскому дому, где заседал «совет». Перебили окна, уничтожили всю обстановку и арестовали несколько человек. Сначала по созвучию фамилий (есть член «совета» по фамилии Дунаевский, еврей) говорили, что убил именно член «совета». Как бы там ни было, все это напомнило сцены из щедринской истории города Глупова. Солдаты, по-видимому, действовали без приказа, по вдохновению, по внушению той «революционной совести», которую так приветствуют большевики. Город объявлен на военном положении. На улицах обыскивают и отбирают оружие, а изредка и кошельки. Обыскивают, а отчасти и громят магазины (так, разгромлена лавочка офиц‹ерских› вещей на углу Кобелякской и Шевченковской; часовой магазин Шапиро на Александровской и другие). Говорят, при этом некоторые вещи тут же на улице и продавались, даже и оружие, но, может быть, это преувеличение.
В думе все это было оценено по достоинству и кое-мужто воздано поделом. Арестованные члены «совета» (арест произведен тоже «без лишних формальностей») уже отпущены. Дума высказалась за отмену военного положения (19-го снято). Конечно, тотчас же пронесся слух, что убили «жиды», заговорили о погроме и т. д. Но пока – это рассеялось.
Таково это проявление террора уже в «свободной России». Надо сказать, что с террора совлекается много украшений… Мария Спиридонова, выйдя из каторги, в качестве левой эс-эрки сразу примкнула к большевизму и выступает (увы! рядом со старым Натансоном) с самыми крайними заявлениями. В то же время почему-то довольно скандально покровительствует вполне разоблаченному бывшему провокатору и охраннику Деконскому, ловкому и красивому негодяю, игравшему среди большевиков большую роль. Спиридонова после разоблачений, когда его арестовали, взяла его на поруки. – Ах, он так искренно раскаялся!..
В газетах оглашены телеграммы Спиридоновой, из которых видно, что она гласно (письмом в «Киевскую› мысль») с негодованием отвергала всякую мысль о причастности Деконского к сыску, ручаясь за его искренность и чистоту, а в других телеграммах, к «своим», просто приглашала потушить, замять скандальное разоблачение, так как оно служит контрреволюции95. «Киевская мысль» тогда письма Спиридоновой не напечатала, так как роль Деконского была выяснена с полной несомненностью.
Ореол террора сильно меркнет. Обратная сторона насилия правительства, – он просто отпечатывает в обратном направлении те же формы. Уже в лице Савинкова96 он выступил в виде революционного декаданса, а Мария Спиридонова иллюстрирует, как опасно смешивать «террористическую решимость» с способностью государственного деятеля.
Кстати, о декадансе. Было бы любопытно проследить всякого рода футуризм в теперешних событиях. Между прочим, недавно в «Речи»[10] приводили заявление Всев‹олода› Эмил‹ьевича› Мейерхольда в беседе общества «Искусство для всех».
«Г. Мейерхольд очень удивляется, почему солдаты не приходят в театр и молча не освобождают его от „партерной“ публики… Г. Мейерхольд восклицает: довольно партера! Интеллигенцию выгонят туда, где процветают эпигоны Островского».
Интересно, что Мейерхольд рассчитывает, будто демократические вкусы совпадают с его футуристическими кривляньями.
28 декабря
Наконец – «оно» пришло. Полтава три дня пьянствует и громит винные склады. Началось с того, что «штаб» (украинский) постановил угостить своих солдат на праздники интендантским вином. Члены большевистского «совета» предостерегали от этого, но добродии-украинцы не послушались. В сочельник к вечеру приехали к Скрыньке97и стали наливать вино, стоявшее у него на хранении. При этом никаких предосторожностей принято не было. В погреб проникли сторонние солдаты. Им тоже «благодушно» наливали в посудины. Толпа увеличивалась, начался разгром, который вскоре раскинулся по всему городу.
Около нас, на Петровской, тоже есть склад, и потому на нашей улице то и дело таскают ведрами, бутылками, кувшинами красное вино. Я прошел туда. Зрелище отвратительное, хотя и без особенного «исступления». У забора с запертыми воротами кучка любопытных и мальчишек заглядывает в щели. Во двор с другого хода (через частный двор и от гор‹одского› сада можно пройти) солдаты то и дело шмыгают туда и выносят ведрами. Красное вино разлито по тротуарам, смешиваясь с лужами. Вначале, говорят, давали и не солдатам. Теперь рабочие, бабы, старики приходят с каким-нибудь солдатом, тот покровительственно идет с посудой и выносит. Много пьяных, в том числе есть и мальчишки. Никто не стыдится нести по улицам ограбленное вино: обыватели, даже и осуждая, не могут воздержаться, чтобы не получить «даровщину». Наша няня слышала, как молодой человек стыдил другого:
– И ты, Нефед, с ведром… Да ты же «партийный», ты с нами работал в укр‹аинской› партии.
– Я заплатил три рубля.
– Хоть бы и триста! Как тебе не стыдно!
– Все наше, – кричат солдаты. – Буржуа попили довольно. Теперь мы…
При всякой подлости выдвигается этот мотив. Около гимназии Ахшарумовой пьяный солдат выстрелил в шедшего господина и ранил его. Два пьяных товарища отняли у него ружье и избили его, но затем все безнаказанно удалились. Выстрелы то и дело слышны с разных сторон. Наша знакомая шла с ребенком. Пьяный солдат, барахтаясь на тротуаре, стал вынимать шашку. Испуганная женщина побоялась идти, потом ее провели мужчины. Нашей няне за то, что она одета «по-городскому», пьяный солдат тоже грозил саблей:
– А, – в черном платье… Буржуйка… Будем бить буржуек…
От Скрыньки слышны то и дело выстрелы. Говорят, стреляют и пулеметы, но никто их не боится. Охрана тоже ненадежна. От складов погром уже перекинулся на магазины. Разгромили экономическую лавку чиновников, Губского и еще несколько. Тротуары засыпаны мукой. Действует 40-й полк и славне украинське вiйсько. Только на третий день собралась дума и решено принять меры.
Есть основание думать, что «совет», пожалуй, не допустил бы этого разгрома, так как при всем своем убожестве в людях все-таки пользовался авторитетом в солд‹атской› массе. Из этого видно, как, в сущности, должна была идти «революция». Если бы «советы» сразу (даже еще не большевистские) поняли свою роль, не стали «захватывать власть», а действовали бы в некотором подчинении революционному правительству – они могли бы иметь громадное влияние в обе стороны. Но большевики сказали только последнее слово в захвате власти.
Я болен. Меня очень волнует, что я не могу, как в 1905 году, войти в эту толпу, говорить с ней, стыдить ее. Вчера я пошел к воротам городского сада. Стояли кучи народа. Прибегали с ведрами, в глубине, у забора с калиткой, виднелся «хвост» серых шинелей. Против самых ворот стояли неск‹олько› человек и впереди почти мальчик в солдатской шинели. Лицо его обратило мое внимание. Оно было как будто злое. Я обратился к нему и к рядом стоявшему пожилому.
– А вы, товарищи, что же без посуды?.. Не пьете?
Молодой посмотрел на меня злым взглядом и сказал:
– Мы уж напились.
– А мне кажется, – сказал я, – что вы не пили и не будете пить.
Оказалось, что я прав. Эта кучка относилась к происходящему с явным осуждением, хотя…
– Это бы еще пущай… вино… А вот что пошли уже и магазины грабить…
Наверное, таких много. Но не нашлось пока никого, кто собрал бы этих протестующих, кто сорганизовал бы их и придал силу. Несомненно, что достаточно было бы вначале немного, чтобы остановить погром. Но этого не сделано, как это бывало и при прежних «царских» погромах. Мне захотелось предложить этим людям тотчас же подойти к хвосту и начать стыдить их, говорить ей. (Так у автора. – В. Л.) Но сильное стеснение в груди тотчас же напомнило мне, что у меня теперь на это не хватит голоса. Я пошел вдоль решетки сада… Меня обогнали четыре человека: двое рабочих, женщина и солдат. Они несли три ведра вина. Солдат, шатаясь, шел сзади, с видом покровителя.
– Что? Будет вам три ведра на троих. А?.. Будет, что ли?..
Обогнав меня, жел‹езно›-дор‹ожный› рабочий взглянул мне в лицо и что-то сказал другому солдату. По-видимому, он узнал меня. Они пошли быстрее. Только солдат вдруг повернулся и пошел пьяной походкой мне навстречу.
– Что, старик?.. Осуждаешь?
– Идите, идите своей дорогой, – ответил я, чувствуя опять приступ болезни… Прежде я непременно ответил бы ему и, может быть, собрал бы толпу… Но теперь, и именно сегодня, должен был от этого отказаться, и я чувствовал к этому человеку только отвращение. А с этим ничего не сделаешь.
– Ступайте своей дорогой…
Он повернулся и сжал кулак…
– Не осуждай!.. Это крровь наша! Четыре года в окопах…
Один из рабочих взял его под руку, и вся компания ушла вперед…
Когда я шел домой, мне навстречу то и дело попадались солдаты, женщины, подростки, порой прилично одетые обыватели с ведрами, кувшинами, чайниками…
– И вам не стыдно это? – спросил я у какой-то женщины и человека в штатском. – Не стыдно среди белого дня нести награбленное?
Женщина повернулась и презрительно, но деланно фыркнула.
Когда я только еще вышел из дому, пожилой извозчик, стоявший у ворот в ожидании больной, которую он привез к Будаговскому, стал просить меня не ходить туда:
– Папаша… Не ходите… Благаю вас… Долго ли тут?.. Пожалуйста, папаша…
Он страшно напуган, хотя пока еще столь явной опасности нет…
– Что делается, что делается! Вот тебе и свобода! Теперь не иначе только придут чужие народы, поставят свое начальство. Пропала наша Россия. Нет никакого порядка.
Теперь слово «свобода» то и дело звучит именно в этом значении. Наша 3,5-летняя Сонька как-то, сидя за столом, вдруг тоже повторила за кем-то (даже со вздохом):
– Да, сёбода и сёбода!
Сколько времени придется еще очищать лик этой загрязненной свободы, чтобы он опять засветился прежним светом…
КомментарииДневник 1917 года1 В. Короленко не указал в дневниках, от кого и каким образом поступали к нему письма с фронта. Возможно, их посылали ему солдаты и офицеры как авторитетнейшему человеку в России.
2 А. Д. Протопопов (1866–1918) – помещик и фабрикант, октябрист, член IV Государственной думы. Осенью 1916 года был выдвинут банковскими кругами, при содействии Григория Распутина, на пост министра внутренних дел. Назначение А. Протопопова было для многих неожиданным, в том числе и для В. Короленко, поскольку Протопопов входил в члены думского «прогрессивного» блока. После назначения министром Протопопов совершенно разошелся со своими политическими единомышленниками.
3 И. Г. Щегловитов (1861–1918) – государственный деятель, в начале 1917 года был назначен председателем Государственного совета. Начинал свою юридическую деятельность (окончил училище правоведения в 1881 году), придерживаясь либеральных позиций, что и сблизило его с В. Короленко в Нижнем Новгороде. Однако взгляды его менялись в сторону монархических. При нем практиковались военно-полевые суды и политические процессы. После Февральской революции был арестован. Расстрелян в 1918 году.
4 Осенью 1885 года В. Короленко ездил в уездный город Горбатов, где выездной сессией нижегородского окружного суда рассматривались крестьянские дела «о сопротивлении властям». Решительно приняв сторону крестьян, Короленко поместил несколько корреспонденции с судебного процесса в «Русских ведомостях» (13, 15 и 16 ноября и 16 декабря 1885 года).
5 Осенью 1901 года в селе Павловка Сумского уезда Харьковской губернии произошли столкновения групп населения на религиозной почве. Секта штундистов (сектантское течение, возникшее под влиянием протестантизма и слившееся позднее с баптизмом) разгромила православную церковь и школу, готовилась к дальнейшим погромам. Произошло жестокое побоище. В. Короленко видел в этой трагедии полицейскую провокацию властей, он поехал на суд, состоявшийся в г. Сумы в январе 1902 года, в качестве корреспондента. – См. его корреспонденции в «Русских ведомостях». 4 февраля и 6 марта 1902 года.