Ушел!

Андрей Иванович махнул рукой с таким озлоблением, как будто я защищал утилитарные взгляды старообрядческого общества, обездолившего беспутного Миню в пользу общественной молельни… Оставив меня на улице, Андрей Иванович решительным шагом направился в ближайшую избушку. Вероятно, здесь какой-то разорившийся бедняга занимался корчемством. По крайней мере, Андрей Иванович вышел оттуда с новой посудиной в руках, а по его походке и покрасневшему лицу я заключил, что он, вероятно, успел еще основательно приложиться в избушке. Глаза его блуждали сильнее, лицо еще более покраснело, голос стал резче и крикливее. А в глазах отложился еще некоторый осадок той же глубоко засевшей тоски…

Пройдя по довольно крутому, изрытому колеями подъему, мы поднялись на горку и очутились на зеленой деревенской улице. На правой стороне бросался в глаза новый дом, просторный, двухэтажный, из прочного леса, с претензиями на некоторые отличия от остальных. В окнах виднелись белые занавески и цветочные горшки. Против дома на мураве лежало несколько бревен и доски.

Дойдя до этого места, Андрей Иванович неожиданно для меня сел на бревна и стал откупоривать бутылку.

– Хорош домик? – спросил он, указывая кивком головы на фасад новой постройки.

– Ничего!

– То-то – ничего! Имейте в виду: фасадик сам отделывал.

В голосе его слышалась самодовольная гордость, но лицо хранило все-таки следы угрюмости.

– Имейте в виду – наполовину шилом выстроен. Что вы думаете: работал тридцать лет, с младых ногтей, сами знаете как – не досыпал, не доедал… Кто может супротив меня сработать! Что сапог, что башмак, что калоши!.. Прошивные, выворотные, по старой вере, дратва в палец… Или рантовые – шва не найдешь, или на шпильке узором… Французский каблук присадишь… Все могу… в наилучшем виде… Теперь вот, Громов, трактирщик… заведение вон на берегу – видели? «Сшей, говорит, чтобы неотменно, как в городе». Дурак! Да ты еще в городе поищи, чтоб так сшили, как я ему, оболтусу, сработаю!.. Цены вот ноне нет! Была цена – по красной брал за цельные, бураками или в гармонь… Да и то…

Он угрюмо посмотрел на меня и сказал:

– Думаете: верно, что шилом дом такой выстроен? Держи карман. Заработаешь! От трудов праведных, – недаром говорится, – не наживешь палат каменных. Не будешь богат, а станешь горбат… Матрены Степановны дом-от… Наследство получила… Этакой же вот, как Степан Корнеев, дедушка был… Молотковый… Даром, что при моленной спасался, а копейку зажимал вот как… И в кубышку, и в кубышку!.. А для чего?..

– Да вот вам же, Андрей Иванович, досталось.

Он посмотрел на меня знакомым мне внимательно-укоризненным взглядом и сказал:

– Ну, вот дом, хорошо! А дальше что? Думаете, лучше стало? От этого, от богатства-то?..

И по обычной парадоксальности натуры, переходя вдруг в хвастливый тон, он сказал:

– Штраховки плачу три с полтиной!

– Не дорого.

– По той причине, – обратите внимание: крыша железная. За тесовую дороже. Да и то ведь в полгода!.. А вы полагаете – в год? Не-ет! Что вы думаете, умно это платить штраховку?..

– Конечно, умно…

– Скажем так: огонь – попущение божие… Ну, опять в год составляет семь рублей. В три года часики серебряные штраховому обчеству отдаю. А как он не сгорит в десять-то лет? Ведь это двести десять!

– Тем лучше, если не сгорит. А все-таки вернее.

– Само собой. И я думаю: лучше платить, чорт с ними… А то сгорит – взвоешь.

Он приложился к откупоренной бутылке. Такого обнаженного пьянства прежде я за Андреем Ивановичем не замечал. Теперь мне чувствовался в этом какой-то цинизм, отчасти озлобление, и даже – оттенок пренебрежения ко мне лично. Выпив несколько глотков, он обратился ко мне с тем же выражением неприятного тщеславия и самодовольства:

– А как по-вашему: сколь дорого встанет, ежели выкрасить дом по лицу или хоть, скажем, весь кругом?

– Не знаю. А выкрасить, конечно, лучше.

– Лучше. А чем лучше? По-моему натуральность дерева приятнее. И опять, ежели красить вохрой или, например, мумией?..

– По-моему, вохрой.

– Вохрой! – повторил он задумчиво. – А наличники и углы белые, или мумией, значит, в тень. Так! Это правильно. Сам так думал. А встанет это рублей в тридцать? Или поболе?

– Ну, уж этого, Андрей Иванович, я вам сказать не могу.

– А я полагаю, вскочит и в сорок. Потому оно, масло, по дереву впитается. Сколько его туда уйдет! Потом грунтовка и уже наконец того – краска. Сочтите! А надо будет! Ну, только выжду. Видите – все дома посинели, пожухли, а мой еще как есть новенькой: с реки вид – стоит посмотреть! Солнышком в него ударит, – огонь, игра, картина! Дождем его опять по фасаду редко трогает. Я замечал: дождь или хоть снег – все вон с той стороны хлещет. Пообожду красить! А как что станет жухнуть, – ну, тогда и выкрашу. Шпингаретки-то – видите, как играют… Медные! Составом чищу.

В это время одна из занавесок в окне двинулась слегка и осторожно. Андрей Иванович с зоркостью, которую иногда проявляют пьяные и сумасшедшие, заметил это движение, посмотрел в том направлении пристальным и зорким взглядом и сказал:

– А! Заметила… вон выглядывает птица сирина, в просторечии сказать сыч. – И вдруг он крикнул пронзительным и противным голосом: – Матрена! Матреш… Самовар нам, жив-ва! Станем в прохладе чай пить… Скатерка чтоб чистая!..

Я с грустью смотрел на моего знакомого и его новые манеры. Прежде, когда Андрей Иванович работал, не разгибая спины, и содержал себя и жену шилом, – он несколько побаивался Матрены Степановны и был с нею всегда почтительно вежлив. Теперь, когда он, благодаря ей же, стал домовладельцем, – его обращение стало грубо и нагло. Это было похоже на него, но… мне показалось, что эволюция моего приятеля закончена: это самодовольное хвастовство своим домом, медными «шпингаретками», штраховкой и прочим, этот грубый тон, все эти хвастливые выходки казались мне просто самодурством грубой и низменной натуры, поведением выскочки, у которого внезапно закружилась голова от неожиданного благополучия… Получил наследство, бросил работу, увлекается опьяняющими ощущениями собственника и пьет в буквальном смысле. И вот все, к чему привели Андрея Ивановича его порывы, недовольство и искания. И мне начинало казаться, что и прежде не было ничего, и та внутренняя личность, с ее исканиями и запросами, которую я чувствовал в Андрее Ивановиче, – составляет просто создание моего воображения.

– Ма-атреш! – заорал он опять и, тяжело поднявшись, пошел к дому.

Через несколько минут по новой лесенке торопливой походкой спустилась тучная Матрена Степановна. Чумазая девчонка лет пятнадцати несла за нею столик, ногами вперед, который они поставили перед бревнами. Матрена Степановна расстелила на нем скатерку, стряхнув за четыре угла, и, послав девчонку за посудой, поздоровалась со мной.

К моему удивлению, прежде не любившая моих посещений, Матрена Степановна встретила меня приветливо. Сама она раздобрела и пополнела, но лицо у нее было как будто озабочено, и во взглядах, которые она кидала по временам назад, как бы ожидая появления Андрея Ивановича, сквозила тревога и робость. Поздоровавшись со мной, она остановилась и, подперши щеку рукой, сказала:

– Давно вас не видели… Пра-а… стосковались даже. Андрей Иванович вспоминал не раз…

– Выпил он сегодня, Матрена Степановна.

Она живо обернулась на дом и, будто поправляя скатерть, тихо, чуть слышно, заговорила торопливо и с волнением:

– Заметили?.. Да это что – выпил. Бывало и раньше… А вот… не знаю уж как и сказать…

– Что такое?

– Испортили… по насердке, от зависти. Лавочница, может, помните, на Яриле… Такая змеющая…

– Что вы, бог с вами, Матрена Степановна…

– Нет, уж это верно. Просто другой человек стал. Воображение имеет, задумывается, колобродит.

– Кажется, бывало и прежде, Матрена Степановна.

– Да… не знаю, уж, говорить ли. Вы как-нибудь, пожалуйста, не того… не проговоритесь.

И опять, осторожно оглянувшись, она сказала тише:

– Разводиться со мной хочет.

– Что вы? – крикнул я невольно в изумлении. – Не может быть!

– Ей-богу, право, не лгу.

И у бедной женщины слеза выкатилась из глаза, тихонько проползла по жирной щеке и капнула на чистую скатерть…

– Уж и не знаю, и ума не приложу, что такое. Истинно, что не в деньгах счастье… Бедны были, трудились, копеечку к копеечке откладывали. Все, бывало, говорит: «Ну, Матрена Степановна, хошь на старость, а выстроим себе хибарочку в своем месте… возьмем себе в дети кого-нибудь… доживем век на спокое». Да, трудно было, – сами знаете: какие доходы у сапожника. А тут вдруг дедушка, царствие небесное, помер… отказал мне… десять тысяч…

– Не мало, – сказал я.

– Мало ли! Ну, вот домик построили, кажись – живи бы, бога хвали. Так нет, надо было дурным людям испортить…

Она замолкла. Андрей Иванович шел к нам из дому. Лицо его стало еще краснее, точно раскаленное, взгляд еще более одичал. Он подозрительно посмотрел на меня и на Матрену Степановну, как бы подозревая, что она жаловалась, и сказал:

– Варенья подавай и галет! Эйнемовских.

– Да уж я распорядилась… для гостя дорогого… – заискивающе сказала Матрена Степановна, наливая чай через фражетовое ситечко. – Милости просим. Вот пересядьте на стул. На бревне неудобно.

– Ишь, вырядилась!.. – сказал Андрей Иванович… – Ну, да как ворону ни ряди… Что такое это обозначает, скажите, Галактионыч, – обратился он ко мне полуоборотом, продолжая в упор рассматривать застыдившуюся Матрену Степановну. – У иного, например, человека лицо… как и у прочих людей, а обозначает несимпатичность…

Матрена Степановна как-то беспомощно заморгала глазами и посмотрела на меня из-под бровей, как бы напоминая о «порче».

Я промолчал, желая дать понять Андрею Ивановичу, что не одобряю его грубости.

– Да вы думаете, она понимает… Она только и знает, что меня сглазили. Бабу звала, пьяного с уголька спрыскивали… Вы вот можете понимать: что такое… отчего бывает у человека… скука… И такая скука… смертная… Сосет, разворачивает.

И он, судорожно захватив на груди рубашку, стал трепать ее, как будто от действительной боли в груди.

– От мыслей, Андрюшенька, скука бывает, – сказала Матрена Степановна робко, подавая мне стакан чаю.

– Ну, вот видите: «от мыслей»! Значит, который человек несмысленный, то и хорошо. Я вот говорю: почему так: обозначает несимпатичность…

– Прежде не было, – опять заметила Матрена Степановна с укором.

– Прежде не было, а теперь есть… Или вот теперь взять дом: что такое? для чего, спрашивается, построен?..

– Ну вот, – с оттенком жалости сказала Матрена Степановна, опять многозначительно глядя на меня, – известно, Андрюшенька, для чего дома строют: жить в доме.

– Так. Вот вы говорите: жить. А спрашивается, почему именно в этом доме, а не в хлеву?..

– Чать, мы не скотины…

– Молчите! Может, мы еще похуже скотины. Скотина – она животная натуральная: живет, как ей указано искони… А мы исхитряемся все. Вот я сколько работал и все думал: на старость выстрою хибарку… Не ел, не пил по-людски… Посмотрите: есть на мне румянец?.. Нету. А почему? От скупости…

– Скупость, Андрюшенька, не глупость, – сказала Матрена Степановна с непререкаемой поучительностью…

– Молчите! – сказал Андрей Иванович со злобой. – Много вы понимаете… Вот я вам скажу, Галактионыч, как на духу, какие мне мысли приходят: ежели, скажем, померла бы она, вот бы я тогда пожил.

– Бесстыдник! – сказала возмущенная Матрена Степановна. Но Андрей Иванович продолжал, даже не меняя тона, спокойно глядя куда-то тусклыми глазами, как будто вглядываясь в глубину собственной души.

– Да, вот, работал, изводился. Думал – хибарочку. И вдруг, умирает старый дурак… извольте!.. Дом. Еще бы ей помереть, вот и отлично бы! Дом у меня есть, деньги есть. Вынул билет рентовый: чик! Руб с четвертаком! Чик – два с полтиной! Верхний этаж сдам хорошим господам на лето, вниз плотовщиков стану пущать, осенью бурлаков. Харч им, опять когда и водочки… Живи, не тужи. Теперь, сколько, по-вашему, серебряные часы стоют, с цепью?..

– Говорю, Андрюшенька: Степан Макарыч продает, сходно! За полцены, – живо вмешалась Матрена Степановна.

– В лучшем магазине, – не обращая внимания, продолжал Андрей Иванович, – семнадцать рублей новые! Цепь порядочная – три с полтиной. Теперь на ярманке товар этот сходен. Шляпа теперь соломенная куплена у меня, тончайшей китайской соломы, за три рубля, другая – бурой шерсти – четыре рубля!..

– Переплатил, – вздохнула Матрена Степановна, хотя по лицу ее было видно, что, в сущности, она гордится экипировкой супруга и не считает этих затрат излишними.

– Цилиндровой-то формы! – сказал Андрей Иванович. – Много вы понимаете! К зонту вот приценялся… Уж именно что дорого: семь с полтиной, шелковый!

– Можно из сатинета… Оно то же самое, под шелк, – с увлечением сказала Матрена Степановна.

Андрей Иванович кинул на нее злой взгляд, как будто ее вмешательство расстраивало ход его мыслей, и сказал:

– Мыла тоже есть… хорошие! На Покровке в аптекарском магазине у г. Зуля. А еще лучше в новом магазине. Ну, мыла хороши, а тоже дороги: под № 4711, называемое «Тридас». Знаете?

– Признаться, Андрей Иванович, не знаю…

– Хорошо мыльцо! Семьдесят пять копеек кусок. Похуже – пятьдесят копеек. Придает мягкость коже. На лицо наводит колер.

– Что вы это, Андрей Иванович, – сказал я, – с каких пор стали таким щеголем?..

Матрена Степановна опять кинула на меня взгляд, которым, кажется, хотела напомнить о лавочнице, но Андрей Иванович уже изменил ход своей капризной мысли.

– Ни к чему все! – сказал он уныло и глубоко задумался, отставив от себя стакан. Несколько минут он смотрел кверху, где ширилась все больше темная туча. Она выглядывала из-за горы еще в то время, когда я подходил к деревне. Теперь мы сидели на горе, а туча тихо, незаметно, но непрерывно развертывалась, как бы стараясь невзначай накрыть нашу беспечную компанию. В воздухе было томительно тихо, как перед грозой.

– Нет… – сказал Андрей Иванович, как будто что-то читая своими тусклыми глазами в ее мглистых очертаниях. – Имею я себе в предмете три счастья… Первое дело: уеду в Петербург!..

– Зачем это?

– Как зачем? Столица, уж именно, что умные люди живут… Ну, ежели и там не выгорит, уйду на китайскую границу…

– Господи! Страсти какие! – искренно ужаснулась Матрена Степановна. – А я-то как?

– А с вами, сказал уже: развод. Плевать и на деньги! Оставайтесь! Трудно это, Галактионыч, развод получить?

– Трудно, Андрей Иванович, почти невозможно.

– А мне наплевать! Я вот уже был в ихнем согласии, – кивнул он головой на Матрену Степановну. – Она ведь у меня по спасову. Теперь в безбрачники пойду. Не женивые не женитеся, а женивые разженитеся. А! Что взяла… Да вот вы и не знали, что я присоединился к старой вере… Что вы думаете?.. Полагал так, что именно благочестье, верогонимые люди…

– Ну, и что же? – спросил я, заинтересованный этим не известным мне еще эпизодом из жизни моего приятеля.

– Да что! Ничего! Все то же самое… Спереди блажен муж, а сзади – вскую шаташеся…

– Осуждать грех, – поучительно сказала Матрена Степановна.

– Так! Вот вы как умно рассуждаете, а они Миню-то не осудили? Да еще за чужую вину.

– Нашел за кого заступаться, – сказала Матрена Степановна с искренним презрением к Мине.

– На-шел! – стукнул Андрей Иванович кулаком так, что вздрогнула посуда. – Вот послушайте, Галактионыч, я вам обскажу. Есть тут, например, при моленной старочки. Они так называются – что старочки. Безмужние, значит, векоуши. Ну, а которые еще и вовсе не старые. Вот одна и принеси, значит, младенца…

– А ты, Андрей Иванович, не все бы рассказывал, – сказала Матрена Степановна сурово и с достоинством… – Мало ли греха?.. Не нам судить.

– То-то вот… не вам судить… Судите, небось, Миню! Не-ет, вы погодите. Вот они всполошились все: как? да каким случаем? А дело так обнаруживает, что самый это ихний отец и благодетель… Наставник! Он, значит, и согрешил. На счастье ихнее – Миня под руками. Подавай Миню сюда! Призвали, давай всем обчеством усовещевать. Ты, говорят, беспутный, зачем посягаешь на христовых невест?

– Да ведь он сам признался. Чего же еще!..

– При-и-знался. Вы знаете, какой это человек? Младенец! Попросите его сейчас – скажи, Миня, что ты мать родную зарезал! Он вам сделает полное удовольствие. А как он со мною приятель, то и сказал мне: «и сном, дескать, ни духом… А, собственно, признался по просьбе наставника… Что ж вы думаете: все ведь знают это дело. Сам я слышал, как моя-то ворона с кумушками судачила: ах, дескать, грех какой… свят человек искушен бысть… А собрались и виду не показывают. Стоит Минька посредь избы, а они его долбят – от писания да от писания!.. И еще благодетель-то в первую голову. Потому – начетчик…

– Вы уж обскажите до конца, когда начали, – сказала Матрена Степановна язвительно и тоже переходя на «вы».

– И обскажу, – сказал Андрей Иванович, опять стукнув по столу кулаком. Глаза его сверкали злобой, порыв ветра шевельнул давно не стриженные волосы.

– И обскажу. Видите, Галактионыч, я тоже тут был. Как уже был присоединивши и притом с деньгами. Когда просто сапожник был, может, в десять раз лучше – никто тогда внимания не обращал. А стал через старого дурака тысячник, в умные попал. Пожалуйте на совет!.. Сижу, слушаю. Гляжу, Минька стоит остолоп остолопом. А они так уж гнут, чтобы ему на той старке жениться. Видали?.. Ну, тут я не выдержал, признаться, и говорю: «Что вы к парню пристали, когда он тут ни при чем?» – «А ежели, – наставник-то говорит, – он ни при чем, так кто же, по-вашему?» Посмотрел я на него, он на меня тоже. «Вы, говорю, не знаете? Ну, я – вот кто!»

– Большой шкандал вышел, – вздохнула Матрена Степановна.

– Верно. А кто виноват?.. Они уж все изладили, чтобы Миньку женить… Да еще что: женить-то, небось, для крепости церковным браком. Это как?

– Да оно, скажем, действительно крепче, – сказала Матрена Степановна.

– А! Крепче! То-то вот: когда на словах, то осуждаете. А понадобится – туда же: крепче. Это есть вера? Нет, вот вера: жги меня! Режь! Вынимай внутренности! А я за свою веру стою!..

На некоторое время водворилось молчание. Туча ширилась все так же коварно и вместе грозно. Одна сторона неба уже потемнела, и под ней все теряло свои живые краски. На другой еще светило солнце. Река все так же пылала внизу, на берегу, точно муравьи, копошились бурлаки и плотовщики, вытаскивавшие лошадьми бревна с реки на берег. Сусальное золото трактирной вывески отсвечивало разлитыми пятнами, а на противоположном бугре, по широкой улице все еще виднелись фигуры досужих судовщиков, переходивших с гостинцами от одной группы разрумяненных девиц к другой.

И мне казалось, может быть, под влиянием обличений моего приятеля и глубокой тоски, которая опять зазвучала в его голосе, что над всем этим видом приволжского села царит какая-то неподвижная, серая, унылая и безжизненная скука… Мы все замолкли. С востока холодными порывами налетал ветер, трепавший концы нашей скатертки…

– А вы все по монастырям? – спросил вдруг Андрей Иванович, останавливая на мне недружелюбный взгляд.

– Как придется, – ответил я. – Теперь, впрочем, я иду на Люнду.

– Чего там не видали?

– Это на святое озеро? – спросила Матрена Степановна, очевидно, лучше осведомленная о предмете моей настоящей экскурсии. – Вот бы, Андрюшенька, и тебе сходить. Ах, хорошо место!.. Вот уж именно, что свято…

Я с удивлением посмотрел на Матрену Степановну, вспоминая ее всегдашнее неудовольствие по поводу наших прежних экскурсий. Времена, очевидно, сильно переменились. Впрочем, по-видимому, бедная женщина рассчитывала на обычное последствие наших путешествий, из которых Андрей Иванович возвращался примиренный и спокойный.

– Какое еще такое святое озеро? – спросил Андрей Иванович, видимо, начиная интересоваться…

Я удовлетворил его любопытство.

В Семеновском уезде, на берегу тихой речки Люнды, падающей в лесистую Ветлугу, есть село Владимирское. В двух или трех верстах от села, в небольшой котловинке, окруженное полукружием холмов, увенчанных лесом, – лежит озеро, называемое Светлояром. Происхождение его, по-видимому, вулканическое: как будто когда-то здесь был провал, на месте которого стало озеро, чистое, как слеза, и необыкновенно глубокое.

С этим озером связаны старинные предания… Народная молва говорит, будто здесь стоял некогда град Китеж, куда перед татарским нашествием удалился князь Всеволод. Наивный старинный летописец изображает подробно его путь к этому граду. Из опасения разгрома он распорядился опустить в воду золотые церковные сосуды и другую утварь и стал готовиться к битве. Вскоре полчища татар окружили со всех сторон благочестивого князя. Он дал сражение и погиб. Город со всеми святынями остался беззащитным… Но тогда по молитве благочестивых жителей произошло вмешательство высшей силы. «Незапно изволением божием град стал невидим». На месте церквей, монастырей, палат и хором стояли холмы и шумел зеленый лес. В середине лежало глубокое чистое озеро.

Предание, совершенно, разумеется, не согласное с исторической правдой, очень живо в народе, и берега Светлояра являются предметом своеобразного поклонения. Два раза в год (в том числе в храмовой праздник села Владимирского) сюда из отдаленных мест стекаются поклонники своеобразной святыни, и почти все старообрядческие толки присылают сюда своих представителей. Епархиальное начальство, с своей стороны, командирует миссионеров, и на холмике у старой часовни закипают религиозные споры.

Таким образом, над странным озерком загадочного происхождения витает мечта о каком-то невидимом граде. Особенно благочестивые паломники, в глубокую ночь, на заре, слышат под водою звон… Несомненно, во всяком случае, что странное озерко со своими наивными окрестностями, холмами и лесом обладает одним чудесным свойством: над его тихими водами носится темная народная мечта, и народная вера вспыхивает над ним ярче, живее и определеннее, чем где бы то ни было.

Я уже три раза был на этом озере, присматриваясь к движениям этой веры, и каждый раз уходил оттуда с сильными, но невеселыми впечатлениями. К моей скромной фигуре уже пригляделись и со мной вступали в разговоры свободно и доверчиво. В последние годы среди устоявшихся, давно знакомых проявлений разноверия стали появляться новые течения… Это особенно интересовало меня, и я пустился в путь к озеру в четвертый раз…

Все это или почти все я рассказал Андрею Ивановичу по возможности объективно. Он слушал внимательно и под конец спросил:

– Может ли это быть?.. Самый то есть город?

– Не может, Андрей Иванович, – ответил я. – Известно точно, что князь Всеволод погиб на реке Сити.

– А град мог все-таки быть. Вы говорите: и теперь остались в горе пещеры.

– Говорят, хотя я не видел и ходы найти трудно.

– Вот это так! – сказал Андрей Иванович. – Вот это был подвиг… Старинные люди умели спасаться, не шутили…

И вдруг, сверкнув одичавшими от тоски и запоя глазами, он прибавил:

– Четвертое счастье: зароюсь в эту гору…

– И что только скажет? – с неудовольствием возразила Матрена Степановна. – То ему зонты и шляпы, мылов подобрать не может: семьдесят пять копеек кусок – шутка ли. То опять: в гору зароюсь. Это в новой-то шляпе!..

В словах Матрены Степановны, – несмотря на все их простодушие, – оказалось на этот раз такое зернышко юмора, что я невольно улыбнулся, а Андрей Иванович даже вздрогнул и поглядел на жену тяжелым упорным взглядом, в котором виднелась глубокая обида… Матрена Степановна с обычной тупостью не заметила этого выражения. Она только посмотрела на тучу, которая, надвинувшись незаметно к самому зениту, теперь торопливо раскидывала во все стороны свои мглистые щупальцы, и затем сказала озабоченно:

– Ахти, ведь сейчас пойдет дождь… Скатерку-то измочит. Дашенька, Даша! Поди, убери сахар и галеты…

И Матрена Степановна расставила руки над столом, стараясь защитить его от налетевшего с пылью порыва ветра…

Андрей Иванович поднялся. Казалось, первое дыхание близкой грозы оказывало на него свое электрическое действие. Лицо его побледнело, глаза блуждали… Он упорно посмотрел на меня, как бы намереваясь спросить о чем-то, но затем двинулся к дому.

Через минуту в верхнем этаже вдруг распахнулось окно… Раму сильно двинуло ветром, зазвенело разбитое стекло… Матрена Степановна оглянулась и замерла: в окне мелькнула дикая фигура супруга, и вдруг новенькая шляпа «цилиндровой формы» полетела вниз, в уличную пыль, за ней последовала белая – китайской соломы, за ними, беспомощно взмахнув на ветру рукавами, точно человек, падающий в пропасть, полетела модная разлетайка…

Матрена Степановна всплеснула руками и ринулась по улице ловить цилиндровую шляпу, которая, переваливаясь под ветром, мчалась к луже, служившей для деревенского водопоя и теперь побелевшей от ряби…