Анжелика Балабанова pro & contra известных личностей
- -
- 100%
- +
Жених «на время» отвечал ей без эмоций и без обязательств:
– Ваша задача состоит не в том, чтобы рожать детей и пасти гусей. Вам следует отдавать себя политической борьбе!
Роза страдала по-своему: день и ночь занималась наукой и стала чуть ли не первой женщиной, получившей учёную степень по экономике. Она была одним из организаторов социал-демократической партии Польши и Литвы, ей поручили возглавить редакцию газеты «Рабочее дело», печатного органа новой партии.
Вот так получилось, что маленькая революционерка с нелёгкой судьбой и железной волей стала для Анжелики Балабановой примером на долгие годы. Она подружилась с Розой, вошла в круг её друзей и знакомых. И себе твердила каждый день: «И я! И я тоже! Я так же буду!»
И пятьдесят, и сто лет пройдёт, а в жизни всё останется, как раньше. И стоит кому-то защититься, получить учёную степень, как все друзья и многочисленные знакомые одно и то же завистливо будут говорить: «Мне тоже предлагали писать диссертацию!» А чего ж не сел писать? Трудно показалось?
Анжелика себя не жалела. Жила впроголодь. Досрочно сдавала текущие экзамены в Новом университете. Моталась по Европе, собирая материал. Полгода просидела в библиотеке Британского музея в Лондоне. В Брюсселе продолжала ходить на вечерние лекции и митинги социал-демократов. Прочитала сотни «идейных» книг и статей на разных языках.
Три года спустя успешно защитилась. Первыми с докторской степенью её поздравили Роза Люксембург и Георгий Плеханов.
– А я к вам, уважаемая Анжелика, сразу с просьбой, – замялся Георгий Валентинович. – Не могли бы вы поехать в Париж, проводить в последний путь нашего общего друга Петра Лавровича Лаврова? Мне, к сожалению, не позволяют семейные обстоятельства и здоровье…
Плеханов очень уважал этого маститого учёного, общепризнанного лидера французской колонии русских революционеров. «С тех самых пор, как во мне начала пробуждаться „критическая мысль“, Лавров, Маркс и Чернышевский были любимейшими моими авторами, воспитавшими и развившими мой ум во всех отношениях», – сказал однажды он.
Через несколько часов Анжелика уже сидела в поезде. На одной из остановок она купит какой-то литературный журнал на русском языке. Усмехнётся, увидев имя автора под рассказом – Иегудиил Хламида. Как давно это было: Чернигов, странник Алексей Пешков, его предсказание, что она станет знаменитой…
Тысячи рабочих, крестьян, студентов – и не только «лавристы» – собрались у дома великого революционера-гуманиста. Все венки не поместились в его небольшой квартире, десятки их стояли прислонёнными к стене дома. Капал мелкий холодный дождь, пальцы пахли ладаном, все молчали. Потом похоронная процессия двинулась к Монпарнасскому кладбищу. Парижане с удивлением глядели из окон. А из толпы им кричали:
– Да здравствует революция! Да здравствует Интернационал! Да здравствует Коммуна!
И пели «Марсельезу». Большинство на французском, но многие – на русском языке, в переводе великого Лаврова:
– Отречёмся от старого мира,Отряхнём его прах с наших ног…Кто-то поднял красный флаг. Полицейские кинулись его отнимать. Это повторилось и на кладбище, где они пытались порвать на куски красные полотнища.
Выступая у могилы от имени французских социалистов, Поль Лафарг сказал:
– Обращаюсь и к вам, товарищи из России! Вы имеете право гордиться Петром Лавровым. Вечная честь русскому социализму, давшему рабочему классу всего мира этого героя мысли, столь кроткого и столь непобедимого!
После таких слов Балабанова не могла не выступить. Она говорила о гигантском значении великого наследия Лаврова для будущих общественных преобразований. Сказала, в частности, о роли и месте его «Исторических писем» в своей диссертации. В конце передала от Георгия Плеханова благодарность Лафаргу и французским социалистам за большую подготовительную работу очередного конгресса Второго Интернационала.
– Вы очень хорошо говорили, – тихо сказал сосед, мужчина с пышными усами. – Доходчиво, ярко. Я так не умею. Хотя и пытаюсь…
– Пытаетесь выступать перед людьми, я правильно поняла?
– Нет, пытаюсь стихи писать. Меня зовут Аркадий Коц, я горный инженер, родом из Одессы. Сейчас вот работаю над переводом текста «Интернационала» господина Потье.
– Могу ли я вам как-то помочь? Всё-таки я доктор философии и литературы. И французский язык знаю с самого рождения.
– Благодарю вас. Не откажусь. Приглашаю посетить мои скромные пенаты.
Они поехали к нему домой, и эмигрант из Одессы показал ей свои наброски. Глядя с надеждой в глаза, посетовал:
– До меня ведь уже многие пробовали перевести. Вот Екатерина Бартенева, подруга Петра Лавровича, старалась как можно ближе быть к оригиналу. Но её перевод совершенно невозможен для песни: «Нет для нас избавителя свыше, ни бога, ни царя, ни парламента!»
– Вы абсолютно правы, Аркадий! Не надо тут ни красивостей, ни точности! Музыка давно есть, текст должен ложиться в её размер, слова нужно пропевать. «Интернационал» – очень длинное слово, поэтому рядом должны стоять короткие слова. Для равновесия. И каждая строчка должен быть призывом, лозунгом. Как в «Манифесте» Карла Маркса, оттуда надо их брать! И обязательно учитывайте русский менталитет!
Они просидели над переводом часа три. Пока, наконец, не родились чёткие строки: «Никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь и ни герой!.. С Интернационалом воспрянет род людской…»
– Вот это уже хорошо. То, что надо! Этот текст будет жить веками, корнями прорастёт в сердце каждого русского человека. И его не вырвать иначе, как вместе с горящим сердцем!
У Аркадия Коца были переводы и других строк текста Эжена Потье.
– Посмотрите, пожалуйста, Анжелика, а вот это не пригодится? «Презренны вы в своём богатстве, угля и стали короли! Вы ваши троны, тунеядцы, на наших спинах возвели»…
– Моё мнение, Аркадий, что староцерковное слово «тунеядцы» здесь лишнее. У вас же там сказано: «Лишь мы на то имеем право, а паразиты никогда». Боюсь, что кое-кто и при этих словах будет смущенно голову опускать. Если не сейчас, то позже…
Они тепло попрощались. Балабанова торопилась в обратный путь. Великому географу Элизе Реклю исполнялось семьдесят лет. Она везла юбиляру подарок – старинную карту Парижа.
А ещё её ждали друзья-революционеры и работа во Втором Интернационале.
Глава 3
«И Ленин такой молодой…»
НЕЖДАННО и негаданно налетел со всех сторон капризный ветер разброда и шатаний. Похоже, надолго. Это был безжалостный, как огонь, вздорный и обидчивый период, где никто никого не собирался ждать и тем более слушать. Революционеры жили и созревали в разных странах, читали разную «тенденциозную» литературу и по-своему понимали, куда движется человечество, каким оно будет завтра, каким оно вообще должно быть – или не быть. Всё пытались ответить на эти вопросы, и каждый при этом считал себя мессией. Ни о какой демократии или централизме речь и не шла.
Шло осеннее обострение нового столетия. Суфражистки с плакатами «За равноправие с мужчинами, но без них!» били стёкла полицейских участков Лондона, в тюрьме объявляли голодовки. Обвиняли немецких феминисток, что те не делают так же. Клара Цеткин, редактор женской газеты немецких социал-демократов «Равенство», пыталась силой печатного слова успокоить мужененавистниц. В острых диспутах и на многолюдных митингах доходило чуть ли не до рукоприкладства. Цеткин мужественно держала оборону, а маленькая Роза Люксембург, тоже ставшая редактором газеты социал-демократов, только польских, буйных активисток строго предупреждала:
– Не лезьте, подруги, под руки подруге моей!
Им обеим проще, они влюблены. Маленькая «красная фурия» – в своего литовского эмигранта, не имеющего соцобязательств. А «дикая Клара» – в красивом тёмно-синем платье в пол, с ниткой кораллов на шее и неизменной фуражкой на голове – каждый вечер после работы торопится к своему молодому мужу. Ещё три года назад, ей было уже сорок, она без памяти влюбилась в бедного, отчисленного студента. Окружила его заботой и свела под венец. Разница в восемнадцать лет не помешала, Клара ведь ничего не крала. Из студента вырос талантливый художник, картины его хорошо продавались, хватило на большой дом и автомобиль. До драк ли тут? И за что можно бороться без мужчин? За право? Да что вы, право!..
По Европе бродит призрак. Это ещё не тяжёлая поступь Командора. Это стучат каблучками феминистки. Но они уже не в моде, и новый век на повороте без труда обходит их.
В том странном «нулевом» году, только-только вернувшись из Парижа с похорон Петра Лаврова, Анжелика решила ехать за своими воинствующими и влюблёнными подругами в Германию.
Попыталась учиться экономике в Лейпциге, но не понравилась чопорная, до неприятия упорядоченная атмосфера. Зато там, на вечерних собраниях, она встретила Августа Бебеля, вождя социал-демократической партии Германии, а его верные помощницы Роза Люксембург и Клара Цеткин стали самыми близкими подругами Анжелики.
Балабанова вернулась в Брюссель. Георгий Валентинович Плеханов попросил её помочь в организации V конгресса Интернационала, который планировалось осенью 1900 года провести в Париже. Ожидались важные решения, Плеханов собирался дать бой бернштейнианцам и прочим оппортунистам. Их девиз «Движение всё, конечная цель – ничто» очень многим импонировал, но категорически отвергался радикальными марксистами. Тем более что два российских лидера – вечный эмигрант Плеханов и вернувшийся из сибирской ссылки Ульянов – наконец-то нашли друг друга и решили создавать единую общерусскую газету.
Впрочем, первый раз встретились они пять лет назад. И тогда Плеханов сказал про 25-летнего революционера, брата казнённого цареубийцы:
– Этот молодой товарищ – очень умный, образованный и одарённый даром слова. Какое счастье, что в нашем революционном движении имеются такие люди – эрудированные, с целостностью революционного мировоззрения и бьющей ключом энергией. Ни с кем я не связываю столько надежд, как с молодым Ульяновым…
«Старик» (так партийные сотоварищи называли Владимира Ульянова) ответил алаверды:
– Плеханов – человек колоссального роста, перед ним приходится съёживаться. Это настоящий апостол русского марксистского социализма…
Обменялись они тогда не только комплиментами, но и своими книгами. Интересно, что обе книги, авторы которых так хвалили друг друга, редактировал Александр Потресов. Он всю свою жизнь будет стойко держаться социал-демократических взглядов и, может быть, благодаря этому переживёт обоих авторов, несмотря на тяжёлую болезнь с детства.
Не только два автора тут нашли себя, но и два руководителя. Плеханов вместе с Аксельродом, Засулич и Дейчем основал заграничную группу «Освобождение труда». А Ульянов сотоварищи в Петербурге сплотил все кружки в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».
Они решили издавать единую газету «Искра». Ссориться, конечно, не собирались, никто драку не заказывал. Вот тут-то она и приключилась. Два лидера не поделили редакторского портфеля.
Плеханов пригласил приезжих из России к себе на квартиру. Принял их радушно. Он явно гордился тем, что Фридрих Энгельс лично передал ему эстафетную палочку во Втором Интернационале. Рукопожатый другом Маркса, он был старше Ульянова на четырнадцать лет и не сомневался в своём превосходстве – дескать, воевал, имею право.
Его близкое окружение давно делилось на две группы – «плехалюбки» и «плехалюбцы». Верная жена Розалия, неприкаянная Вера Засулич и вчерашняя студентка Анжелика Балабанова относились к первой группе. Приезжие – ко второй. Ульянов прилюдно объявил, что он – плехановец. Хотя позже честно написал:
«Мы всегда думали так: редакторами будем мы, а они – ближайшими участниками… как потому, что „старики“ крайне нетерпимы, так и потому, что они не смогут аккуратно вести чёрную и тяжёлую редакторскую работу: только эти соображения для нас и решали дело».
Анжелике молодой Ульянов поначалу показался загримированным актёром, играющим строгого школьного учителя. Но все, не только она, мигом почувствовали, каким гипнотическим воздействием обладает этот лысый человек с рыжей бородкой и хитрым взглядом карих глаз. Он делал вид, что внимательно слушает собеседника, но так он только готовился окутать несогласного железной хваткой своих едких контраргументов. Словно только у него одного была истина в кармане. Он тоже не сомневался, что станет редактором.
Дважды участники совещания вставали из-за стола, дважды Розалия Марковна раздувала самовар. Короче, «Искра», ещё не появившись, чуть не погасла. Избрали всё-таки Плеханова. Но это был первый и, пожалуй, единственный случай, когда будущий Ленин пошёл на компромисс с патриархом марксизма. Он никак не ожидал, что патриарх тут же начнёт распределять обязанности каждого. Ух, как он разозлился!
«Ослеплённые своей влюблённостью, мы держали себя в сущности как рабы, а быть рабом – недостойная вещь, и обида этого сознания во сто крат увеличивалась ещё тем, что нам открыл глаза „он“ самолично на нашей шкуре», – писал будущий вождь.
Затаённая обида, только она, даст ему право обозвать «отца русского революционного движения» подлейшим перебежчиком. Но это будет через пятнадцать лет, а пока молодой Ульянов страдает, даже нервами болеет, оттого что сложилось не по его плану. И год пройдёт, он будет жаловаться на Плеханова приехавшей из России жене. Крупская напишет об этом так:
«Ох уж эта заграница! Грязи тут и интриганства столько! Я всё больше и больше уважаю группу „Освобождение труда“, у всех у них интересы дела на первом плане, одно только – Плеханов не чуткий человек, но и это выкупается его страстностью».
При всём разброде и шатаниях в воздухе висела тяга к объединению. Ещё не «воспрял весь род людской», но очередной конгресс Интернационала в том странном «нулевом» году состоялся. И принял он важное решение: образовать постоянно действующий исполнительно-информационный орган – Международное социалистическое бюро. Так и получилось, что вся организационно-техническая работа, включая обширную переписку, пала на трёх женщин. Газета «Искра» и петербургский «Союз борьбы» – это, понятно, Надежда Крупская; «Освобождение труда» – Вера Засулич, а новый орган и документация Второго Интернационала – Анжелика Балабанова.
Старшая была Вера Ивановна. Она единственная называла Плеханова по-свойски – Жоржем. Смеялась:
– Я уже «в людях» жила, а Жоржа ещё на свете не было! Не зря мой партийный псевдоним «Тётка»!
Ульянова она приняла с отменным участием и сердечной теплотой, обняла, как младшего брата. Но послушав их спор с Плехановым, сказала честно, глядя в хитрющие карие глаза:
– Жорж – борзáя: потреплет, потреплет и бросит, а вы – бульдог: у вас мёртвая хватка.
«Старику» Владимиру это сравнение очень понравилось. Жене Надежде он скажет:
– Вот ты увидишь Веру Ивановну, убедишься, что это кристально чистый человек!
Надежда пригласила на чай обеих – Веру и Анжелику. Они в тот вечер подружились. Крупская сразу увидела, как её незамужние гостьи тоскуют по женскому счастью, по семье. Три бездетные женщины – что ни скажи, отзовётся тройное эхо вечной боли. А что хозяйка замужем, так это разве счастье? Каждую минуту чувствовать, что женат он, ненаглядный, не на тебе, а на революции – что ж тут хорошего?
Но – прочь, долой все грустные мысли! Есть работа, есть хороший чай с десертом, есть подруги с душевным разговором.
– Мне как безотцовщине путь был один – в гувернантки, – солировала за столом откровенная Вера Засулич. – Но тут попал в руки нечаевский «Катехизис революционера», и я сказала себе: никогда! Лучше стать террористкой, чем учить сынков богатеньких заводчиков да фабрикантов. Вы в курсе, как в этой памятке делятся женщины?..
Народнический терроризм Нечаева был ещё в моде. Надежда и Анжелика с удовольствием слушали «Тётку».
– До сих пор помню двадцать первый параграф «Катехизиса», – продолжала Засулич. – Женщины делятся сообразно с полезностью их для революционного дела на три разряда. Первый – «бессмысленные, пустые и бездушные». Второй разряд – «горячие, преданные и способные, но ещё не дошедшие до настоящего революционного понимания». Третий – «вполне посвященные и принявшие всецело революционную программу».
– Вот вы смеётесь, – улыбалась Вера Ивановна вместе с подругами. – А я ведь почти точно цитирую. Дальше вот что сказано про нас, третьеразрядниц:
«Мы должны смотреть на них, как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно»…
Три «драгоценнейших сокровища» обнялись, словно родные сестры. В такой компании можно говорить и спрашивать что угодно.
– А расскажите про переписку с Карлом Марксом! – просили две сестры старшую.
– Давайте выйдем на летнюю веранду, а то Ульянов придёт и задаст жене, что в комнате курили! Там устроимся, и всё расскажу – про переписку с Марксом, про встречи с Энгельсом, про тюрьму и ссылку…
На вольном воздухе они слушали друг друга, делились своими впечатлениями о книге Чернышевского «Что делать?» – этим романом восторгались все. Засулич и тут удивила.
– Мы увидели светлое будущее в книге и до сих пор считаем, что революционеры, как Рахметов, должны спать на гвоздях, – Вера ходила вокруг стола, покуривая очередную папиросу. – Но что именно нужно делать для осуществления снов Веры Павловны? Нужно пересоздать существующий строй. Да, Рахметов – революционер. Все произносят это слово, но смысл в него вкладывают туманный, разнообразный. У одних – вечные слова о неустанной борьбе угнетённых против угнетателей. У других – призыв взять оружие в руки и под корень уничтожить богатеев. Кому-то именно это нравится во власти – возможность лишать людей жизни. Я стреляла в столичного градоначальника Трепова, больше убивать никого не хочу…
Она засмеялась.
– Не далее как вчера Жорж остудил меня, когда я за что-то яростно на него накинулась. А он так спокойно, иронично заметил: «Вера Ивановна, вы, видимо, приняли меня за Трепова!»
…Эх-х, никто из них и представить не мог, что созданная двадцать лет назад группа «Освобождение труда» скоро перестанет существовать. Пять первых русских марксистов, основавших её, так и не пойдут за Лениным. А те из пятерых, кто доживёт до 1917 года, не примут Октябрьскую революцию.
Особенно враждебно отнеслась к ней Вера Ивановна Засулич, назвав Октябрь контрреволюционным переворотом. «Нет у социализма в настоящий момент более лютых врагов, чем господа из Смольного», – утверждала она. Для старой революционерки новая власть была зеркальным отражением царской, лишь усиленной красным террором. Большевиков она считала «отвратительным, громогласно лгущим, властвующим меньшинством, стоящим над громадным большинством, которое вымирает от голода и холода». Именно так она и умирала в неотапливаемой питерской комнатке в конце зимы 1919 года.
Георгий Соломон, близко знавший Ленина, как-то спросил его о скончавшейся недавно Засулич. Владимир Ильич отозвался так:
– Есть детская песенка, точно написанная на Веру Ивановну:
«Жила-была старицаВ тишине под дубом,Пошла в баню париться —Братья, возликуем!И как баба умная,Взяла пук мочала…Песня эта длинная —Начинай сначала!»Для тех, кто, возможно, не понял всей тонкости такого юмора, Ильич добавил:
– Можно повторять снова и снова, как в песне «У попа была собака». Вот вам и вся Вера Ивановна…
Конечно, вождь мирового пролетариата имел в виду не то, как долго и тяжело умирала «старица». Скорее всего, он просто вспомнил, как на II съезде РСДРП в 1903 году Вера Засулич критиковала его за жёсткие формулировки партийного устава, за принцип демократического централизма, который, по её словам, диаметрально противоположен централизованной демократии. Особо досталось от неё и за диктатуру пролетариата, а этого Ленин ей не простил.
Он вообще не умел прощать и не терпел иных мнений. А уж фундамент его гигантского эксперимента – диктатуру пролетариата – трогать непозволительно никому, иначе можно договориться, что и террор не нужен, а тогда всё задуманное здание вообще может рухнуть в одночасье.
…На смену странному «нулевому» году с его разбродом и шатанием пришёл 1903-й. Все течения российского революционного движения разделились строго на большевиков – «твёрдых ленинцев» и на меньшевиков, пока ещё живых и ходящих в статусе «полуленинцев», то есть временных попутчиков.
И так продолжалось целых десять лет, до начала Первой мировой войны. Если забежать немного вперёд, то следует упомянуть два факта.
Первый случился в начале августа 1914-го – Анжелика уже работала редактором газеты Итальянской социалистической партии «Аванти!» и жила в Лозанне. В тот день она получила письмо от Плеханова с просьбой срочно приехать к нему в Женеву.
Как только она приехала, Георгий Валентинович резко спросил:
– Как вы и ваша партия относитесь к войне?
Вопрос удивил. Безусловно, великий марксист Плеханов должен был знать, что ответ естественным образом вытекает из её (как и из его собственного) мировоззрения.
– Мы делаем всё возможное, чтобы не допустить вступления Италии в войну и положить ей конец как можно скорее, – сказала Балабанова. – Что касается лично меня, то я, естественно, сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь в этом партии.
Его глаза гневно сверкнули.
– Значит, вы постараетесь не допустить вступления Италии в войну? А как же Бельгия? А где ваша любовь к России?
– Что вы хотите сказать, говоря о моей любви к России? Должно ли моё отношение к войне измениться, потому что в неё вовлечена Россия? Разве не вы раскрывали мне истинные причины войны? Разве не вы предупреждали нас, что эта бойня готовится и что мы должны противостоять ей? Разве сейчас вы за войну?
– Да, сейчас я бы вступил в армию и воевал бы против немцев…
Второй факт – это обыск на квартире Плеханова. Он приехал в российскую столицу в марте 1917-го. Ещё успел назвать бредом «Апрельские тезисы» Владимира Ленина. Успел предупредить, что «захват власти одним классом или – ещё того хуже – одной партией может иметь печальные последствия».
Осень у патриарха российского марксизма оказалась болезненной. Вот как об обыске на его квартире напишет Джон Рид в своей книге «Десять дней, которые потрясли мир».
«Петроградские антибольшевистские газеты вышли с заголовком: „У Плеханова температура 39°“. Плеханов жил в Царском Селе и лежал в постели больной. Красногвардейцы вошли в его дом, сделали обыск (искали оружия) и допросили старика.
– К какому классу общества вы принадлежите? – спросили они его.
– Я революционер и ещё сорок лет тому назад посвятил всю свою жизнь борьбе за свободу, – отвечал Плеханов.
– Всё равно, – заявил рабочий. – Теперь вы продались буржуазии.
Рабочие уже не знали пионера российской социал-демократии Плеханова!»
Негодование солдат и матросов по отношению к Плеханову было настолько велико, что советское правительство было вынуждено издать распоряжение «Об охране личности и собственности гражданина Георгия Валентиновича Плеханова».
Опасаясь за жизнь мужа, Розалия Марковна, перевезла больного Плеханова сначала во Французский госпиталь Красного креста, а потом в санаторий в Териоках (сегодня Зеленогорск), в Финляндию. 30 мая 1918 года Георгий Валентинович Плеханов умер и был похоронен на Волковом кладбище. На его памятнике высечены слова: «Он слился с природой».
Хотелось бы здесь заметить, что природа и пустота не терпят друг друга. Особенно природа.
Впрочем, нам логичнее было бы сейчас вернуться несколько назад, в 1903 год, когда после II съезда РСДРП стало ясно, что разногласия между большевиками и меньшевиками протокольно оформлены и теперь единства не будет никогда. Плеханов ещё был жив и страшно расстроен.
– Вы хотели продолжить учёбу? – спросил он. – Сейчас самое время.
Анжелика поехала в Рим.
Глава 4
«Пусть наука служит людям!»
ПЕРВОЕ, что Балабанову удивило в Римском университете, это полное отсутствие какого-либо формализма и строгого немецкого порядка – орднунга. Его, можно сказать, не было вообще. Вместо твёрдых правил – демократичность и «свобода полов».
Многие девушки, посещавшие занятия, были родом из богатых семей. Они ходили в сопровождении монахинь, выступавших в роли дуэний. Студентки садились за стол в университетской библиотеке – дуэньи обязательно устраивались за спиной и могли так сидеть часами, сторожа сумки, книги. Уберечь что-либо другое они были не в состоянии, потому что их патронессы под благовидным предлогом всенепременно ускользали на очередное свидание. Здесь форму и приличия желательно было соблюдать, хотя в свободе любви все придерживались вполне радикальных взглядов.