Нобели. Становление нефтяной промышленности в России

Потомок Рудбека

Вот где проявились гены прадеда. В Эммануиле Нобеле-младшем они взыграли в полную силу. Мальчик получился не просто активным, а гиперактивным. В силу того, что отец не располагал большими капиталами, ему не удалось в детстве получить хорошее образование. Если посмотреть дошедшие до нас документы, можно заметить, что почерк у него был, мягко говоря, корявый, складно выстраивать слова в предложениях он не умел, да и ошибок делал массу. Это неудивительно: в школе Нобель проучился недолго, а уже в 14 лет был отправлен на морскую службу. Возможно инициатором этого был дед по материнской линии, желавший, чтобы парень как можно раньше получил морскую профессию. Дед был влюблен в море и не мог себе даже представить, что к нему можно относиться как-то по-другому. Так оно было или иначе, но в реестре моряков Евле можно найти следующую запись: «В 1815 году в Реестр моряков записан юный Эммануил Нобель, родившийся 24 марта 1800, отец, полковой хирург, Эммануил Нобель; мать, Брита Катарина Альберг. Не женат, принят на службу Капитаном Сведманом юнгой на Средиземноморские рейды». По какой причине Нобель добавил себе в реестре год, точно неизвестно, возможно его не хотели брать на работу по причине молодости. Судно, на котором юнга проходил службы, называлось «Тетис»[15], за службу он получал 4 рейхсталера[16] в месяц. Плавание было долгим, домой юноша вернулся лишь спустя 3 года, 1 месяц и 10 дней. Сам Эммануэль потом рассказывал детям, что доплыв до Египта он снялся с корабля и проработал несколько месяцев на стройках у египетского правителя Мухаммеда-Али, однако рассказы эти ни чем не подтверждены и носят довольно фантастический характер. А уж чем-чем, но фантазией Бог Эммануила отнюдь не обделил. Скорее даже наоборот.

По его рассказам, «Тетис» затонул, вся команда, включая капитана погибла, и только он чудом остался жив. Однако мы знаем, что домой он вернулся именно на нем, правда командовал кораблем уже другой человек. Во всяком случае, «Еженедельный Евль» сообщил 25-го июля 1818 года что судно «Тетис» под командованием капитана П. Хамстранкла вернулось из средиземноморского рейса с грузом французской соли на борту. Этого морского путешествия Эммануилу хватило на всю жизнь. Уже в следующем номере газеты можно увидеть анонимное объявление от 17-летнего юноши, в котором он сообщает, что неплохо считает, обладает базовыми техническими навыками и ищет работу, связанную с судоходством. Можно быть почти уверенным, что анонимом был Эммануил. Работу он и правда вскоре получил: его приняли учеником в судостроительную компанию «Лоелл», но проработал он там недолго. Судя по церковным книгам, в Евле он оставался еще год, после чего уехал в Стокгольм.

Биографы часто говорят, что юный Нобель уже в 1818 году был студентом архитектуры, а в 1819 – поступил в Королевскую шведскую академию свободных искусств[17]. Это противоречие можно ликвидировать, если предположить, что вскоре по возвращении из плавания он записался в ученики архитектора. Этим же объясняется и то, что в Стокгольмской академии он поступил именно на отделение архитектуры.

Таких отделений там было два: одно для начинающих – «Основная школа» (Principskola), другое, «Высшая школа архитектуры», аналог нашей аспирантуры, – для продвинутых. Поступив в первую, Эммануил проявил себя сразу настолько перспективным учеником, что ему, первокурснику доверили создание проекта евельской триумфальной арки в честь приезда шведского короля Карла XIV Юхана. В газетах писали, что королю арка очень понравилась, и он велел выделить Нобелю грант на дальнейшее обучение. Так это или нет точно неизвестно, но известно, что обучение его архитектуре шло весьма успешно, в 1821 году Нобель перешел в высшую школу, а его «научным руководителем» стал известный тогда архитектор, профессор Фредерик Блом. В январе 1824 года Эммануил получил за прилежание и мастерство академическую медаль четвертой степени, а спустя год ему вручили специальную «Тессиншеновскую медаль», дававшуюся за особые отличия.

Нельзя сказать, чтобы учебы в академии сильно напрягала молодого студента: занятия в школе для начинающих велись два дня в неделю, по понедельникам и вторникам с 10 до 12 часов, а в высшей школе – по средам и четвергам в то же время. Поэтому нет ничего удивительного в том, что параллельно Эммануил имел возможность получать еще и второе, техническое образование.

Машиностроительное училище при Королевской академии было создано еще в 1798 году. Идея его создания была весьма здравой: архитектор, кроме умения рисовать, должен был обладать определенным багажом технических знаний. Хотя бы для того, чтобы нарисованное здание при постройке не рухнуло под тяжестью собственных перекрытий. Однако хорошее начинание было реализовано настолько криво, что в конце концов училище пришлось закрыть. Впрочем, наш Нобель отучиться в нем успел.

В училище было три педагога, каждый из которых давал по одному часовому занятию в неделю. Первый преподавал основы статики, механики, гидростатики, гидравлики, сопромат, принципы строения арок, мостов, акведуков, плотин, дамб и других гидротехнических сооружений. На долю второго приходилось ознакомление студентов с теоретическими принципами механики, законами динамики, принципами действия рычагов и механических передач. Третий занимался с ними начертательной геометрией, учил, как надо рисовать различные машины и механизмы. Однако, поскольку студенты не могли понять объяснений мастеров, не обладая знаниями в области геометрии, тригонометрии и алгебры, число обучавшихся обычно уже к концу первого года снижалось в два раза. Еще задолго до того, как в училище поступил Эммануил, в 1805 году ректор академии писал: «Инженерное училище находится в удручающем состоянии. В отсутствии директора, второй год не возвращающегося из заграничной поездки, преподаватели совершенно забыли о своих обязанностях. Один из них постоянно отсутствует, другой – вечно болен, классы для занятий не приспособлены…».

Все это не помешало Нобелю стать одним из самых прилежных учеников, что отдельно отмечено в докладе за 1821 год. В следующем году его, за «проект ветродвижущего водяного насоса» наградили баснословной стипендией в 60 рейхсталлеров. Это было в 15 раз больше чем он получал еще совсем недавно за тяжелую работу юнги. Через год Фредерик Блом писал: «Из перечисленных выше студентов только четверо, а именно Нобель, Шталь, Бунюэнь и Сергюстед предоставили зрелые работы, достойные Королевской академии. Остальные учащиеся, большей частью представляют собой новичков, таланты которых еще предстоит раскрыть». Через год круг способных учеников в докладе Блома еще более сузился: «Только двое, из упомянутых выше студентов, а именно Нобель и Шталь, предоставили работы, достойные признания, причем Нобель предоставил модель, а Шталь – рисунок». За эту «модель передвижного дома» Эммануил вновь получил королевскую стипендию в 60 рейхсталлеров. В следующем году ту же стипендию ему присвоили уже за «прекрасно выполненную модель винтовой лестницы, две модели передвижных домов, за разработку различных моделей печатающих машин и так далее». В 1826 году училище было поглощено вновь созданным Техническим Институтом, куда Нобеля пригласили уже в качестве преподавателя прикладной геометрии и технического дизайна.

Впрочем, беспокойная натура не позволила Эммануилу долго оставаться на этом теплом месте: в институте он проработал всего несколько месяцев, после чего решил заняться изобретательством. 24 марта 1828 года он подал в Технический институт сразу три заявки. Одну на «строгальный станок, изобретателем коего я являюсь, имеющий совершенно исключительные преимущества, как в качестве работы, так и в области экономии времени. Аналогов ей я не знаю, на все вопросы готов ответить и предоставить по запросу любые дополнительные расчеты и характеристики». Двумя другими изобретениями были десятиваликовый прокатный станок и усовершенствованная механическая система передач. Поданные в институт заявки были там встречены с прохладцей. Молодому изобретателю, еще и сбежавшему с преподавательской должности, было заявлено, что аналог его автоматического рубанка существует и хорошо известен, и единственное, что среди его новшеств представляет хоть какой-то интерес, так это та самая «нобелевская механическая передача, преобразующая вращательное движение в возвратно-поступательное с помощью ремневого. а не зубчатого привода. …Изобретение, по мнению Института, представляет собой несомненную и оригинальную рационализацию».

Однако, ни одного патента Нобель так и не получил. Сложно сказать, согласились ли в Торговой палате, в обязанности которой тогда входила и выдача патентных привилегий, с мнением института, или нет, но за несколько лет от нее так и не было получено никакой резолюции, ни положительной, ни отрицательной. Скорее всего, там про молодого изобретателя и его труды просто забыли, а чертежи, на прорисовку которых ушли долгие месяцы, были погребены где-то в глубоких недрах огромного бюрократического аппарата.

Что самое обидное, все эти неудачи последовали почти что сразу вслед за самой большой в жизни Эммануила удачей. В 1827 году он обвенчался с дочерью местного книготорговца Каролиной Андриеттой Алшелл. Это была умнейшая, добрейшая и преданнейшая женщина, с прекрасно развитым чувством юмора, о чем можно судить по ее многочисленным письмам. Кроме того, она была прекрасной матерью, которую дети просто обожали. Андриетта провела рядом с мужем всю жизнь всячески смягчая его взрывной характер и Эммануилу ни разу не пришлось пожалеть о своем выборе.

Андриетта Нобель, урожденная Альцель, жена Эммануила Нобеля, основателя династии, Амать Людвига, Роберта и Альфреда Нобелей

Поняв, что с изобретательства золотых гор не наворотишь, Нобель вернулся к более прозаическим архитектурным заказам. По началу дела пошли удачно. На полученные гонорары они с женой сняли за 106 рейхсталлеров и 32 шиллинга в год двухэтажный домик в пригороде Стокгольма. Состоял он из трех комнат, кухни и столовой. Работы у молодого и перспективного архитектора было много. Он проектировал дом на площади Сторторгет[18] для некоего судебного чиновника Анжу, дом на площади Манкброн[19] для дворянина по фамилии Петерсон, строил прачечную в Якобсберге[20] и даже подвесной мост над одним из стокгольмских проливов. Последний заказ был самым значительным, его сметная стоимость составляла 13 тысяч рейхсталеров. Но тут Эммануила снова постигла серия неудач. Сначала затонули подряд три баржи, груженные закупленными молодым архитектором для одного из своих проектов стройматериалами. Потери при этом составили, по подсчетам Эммануила, 15 471 рейхсталер и 32 шиллинга. А в 1832 году у него сгорел дом, уничтожив большую часть нажитого имущества. В результате в 1833 году Эммануил вынужден был признать себя банкротом и просить у правительства защиты от кредиторов, требовавших взыскать с него 11 698 рейхсталеров 10 шиллингов.

Между тем, всего движимого и недвижимого имущества у вчерашнего перспективного архитектора был на 5139 рейхсталеров 16 шиллингов. По описям, составленным судебными приставами, нам хорошо известно, каким имуществом, вплоть до постельного белья, владели тогда супруги Нобель. Из мебели в доме были двуспальная кровать, письменный стол, четыре столика, чертежный стол, мягкий диван, несколько дешевых стульев, два чайных столика. Медной и железной посуды в семейном обиходе было на 20 рейхсталеров. Кроме того, были описаны 2 матраса, 2 подушки, 2 одеяла, 6 пар простыней, 3 наволочки, стеклянная и фарфоровая посуда на общую сумму 10 рейхсталеров. Можно только восхищаться тому, насколько мужественно перенесла весь этот процесс Андриетта, успевшая к тому времени уже подарить мужу двух сыновей, в 1829 году – Роберта Ялмара и в 1831 – Людвига Эммануила. Еще один сын, Альфред Бернхард, появился на свет спустя десять месяцев после объявления банкротства – 21 октября 1833 года. Возможно так, рождением третьего сына Андриетта пыталась подбодрить супруга.

Дело, по признанию Эммануила Нобеля банкротом тянулось почти год. Наконец суд убедился в том, что никакого злого умысла насчет того, чтобы просто «кинуть» своих кредиторов, у обвиняемого не было, что он не собирается скрываться от них, наконец, что он твердо обещает отдавать деньги по мере возможности, и предоставил ему государственную защиту. Вопрос о долговой тюрьме на время был отложен.

Авторитет Эммануила как хорошего архитектора и подрядчика был бесповоротно утерян и заказчики к нему больше не обращались. 32-летнему отцу семейства пришлось искать заработка в другой, совершенно неизвестной ему области. Хотя раньше он никак не был связан с химией, Эммануил засел за книги и вскоре нашел путь, который, как ему казалось, вполне мог вывести семью из финансового тупика, в который загнала их цепочка неудач. Найдя новых инвесторов, которые поверили даже не столько в предпринимателя, сколько в его идею, он построил первую в Швеции маленькую резиновую фабрику. Дело продвигалось с большим трудом. Новые резиновые ткани, плащи, обувные мешки (предтечи калош), хоть и были удобными и водонепроницаемыми, стоили слишком дорого и поэтому особой популярностью у покупателей не пользовались. Для того, чтобы снизить стоимость надо было организовать массовое производство, что в отсутствии массового спроса было невозможно. Получался замкнутый круг, из которого хитроумный Эммануил попытался все таки найти достойный выход.

Большой заказ можно было получить от государства, лучше – от военного ведомства. Но для этого консервативным военным надо было предложить что-то особенное, из ряда вон выходящее. И Нобель разработал уникальный солдатский резиновый рюкзак. В обычном состоянии он представлял собой обычный вещмешок, в который можно было сложить провизию и пожитки. На привале солдат мог рюкзак, предварительно вытащив из него содержимое и отстегнув соединительные лямки, надуть, после чего он превращался в односпальный матрас. При преодолении водных преград он оборачивался вокруг тела и превращался в плавательный жилет, а соединив вместе несколько таких надувных рюкзаков можно было организовать вполне сносную понтонную переправу. На это свое изобретение, к тому же уже подкрепленное производственной и технологической базой, Эммануил возлагал огромные надежды. Он не мог даже поверить, что военные, увидев такую полезную чудо-вещь, останутся равнодушными и не закидают его заказами. Однако потенциальные заказчики остались к нему холодны. Даже не взглянув на экспериментальные образцы и не пожелав провести испытания, чины из военного министерства сразу сказали изобретателю, что в казне нет денег на резиновые игрушки.

Положение промышленности Швеции тогда, в первой половине XIX века, было далеко не идеальным. В 1830 году во всей стране насчитывалось 1857 фабрик, заводов и ремесленных мастерских, на которых трудилось около 12 000 человек. В среднем – по 6–7 человек на одно предприятие. Общий годовой объем производства оценивался в 5 000 000 английских фунтов. Четыре пятых этой суммы приходилось на текстильные, красильные и бумажные фабрики, а также на производство табака и сахара. Конечно, существовали и относительно крупные, механизированные производства, но в основной массе использовался довольно примитивный и дешевый ручной труд. В таких условиях, тем более, учитывая глубокий экономический кризис, в котором пребывала разоренная войнами страна, пробиться чему-то новому и прогрессивному было чрезвычайно сложно.

Но Эммануил другого пути перед собой просто не видел. С тем весом долгов, какой на нем висел, и с той энергией, какая кипела в его крови, он должен был сделать что-то прорывное, что решило бы все его проблемы разом.

Какие-то связи, пусть и не такие прочные, с военным ведомством у него уже были, и он решил действовать в этом направлении. Мысль о том, что нового и эффективного можно придумать в военной области, пришла к нему быстро.

В поражающих боеприпасах не столько важна начинка, сколько способ ее доставки. Даже заложив в артиллерийский снаряд тонну пороха можно получить нулевой эффект, если этот снаряд улетит не туда, куда нужно. А можно и отрицательный, если он взорвется в пушке, что тогда бывало часто, или, того хуже, на складе. Между тем, именно такие боеприпасы постепенно получали все больший военный вес. Перед изобретателем стояли две задачи: как сделать боеприпасы безопасными до начала их использования, и как обеспечить наиболее высокую точность попадания по врагу. Для того, чтобы неприятель встретился со снарядом существовало три пути. Первый – неприятель стоит лагерем, снаряд летит в его сторону. Второй – неприятель движется, снаряд летит в его сторону. И, наконец, третий: снаряд лежит, а неприятельская армия сама движется в его направлении. Последний путь показался Нобелю наиболее простым и верным. При этом, вполне можно было сделать так, что взрывался он только после оказания на него физического воздействия, например после того, как на него кто-нибудь наступит. Так Эммануил Нобель изобрел то, что теперь мы называем «миной». Сам же он назвал свое изобретение «устройством для взрыва на расстоянии».

Взрывными работами Нобель увлекался еще будучи перспективным архитектором. При постройке на скале в городском саду Стокгольма одного из домов он, с целью укрепить эту скалу, направленными взрывами, пробил в ней ниши, в которых установил мощные металлические опоры.

Термин «мина» тогда уже существовал, только обозначал он не взрывное устройство, а подкоп, который для него делался. Даже само слово происходило от «mine», что в переводе с английского обозначает «шахта». Основной задачей саперов средневековья было сделать подкоп, горизонтальную или наклонную шахту-«мину» под стену замка или крепости, закатить в нее несколько бочек пороха и взорвать все это с помощью дорожки из того же пороха.

Конечно, в истории военной техники уже существовали устройства, по принципу и механизму действия схожие с тем, что предложил Нобель.

Мина

Считается, что первые мины, точнее, их предтечи, использовались еще древнеримскими легионерами. Они выкапывали на предполагаемом пути предполагаемого противника специальные маленькие ямки как раз в размер ступни. На ее дно укладывались острые 3-4-сантиметровыми шипы, после чего ямки маскировалась сухими листьями или травой. «Нарвавшегося» на такую «мину» могли спасти только хорошие сандалии с прочной подошвой, каких у варваров не было. Подобные же колючие мины устраивались и для лошадей. Такая грошовая колючка, застряв в лошадином копыте, способна была надолго вывести из строя эту серьезную боевую единицу. Но «колючая мина» не взрывалась. Да и нечему было взрываться у античных римлян.

Первые упоминания о миноподобных взрывных механизмах относятся к XIII веку нашей эры. Додумались до них, как не сложно догадаться, китайцы. В 1277 году, во времена правления династии Сун, воины императора использовали против напавших на южный Китай монголов первые дистанционные взрывные устройства. Они закладывали на пути вражеской армии бочки с порохом или просто заполняли им вырытые ямы, и проводили к ним начиненные порохом же бамбуковые трубки. Длина такого бамбукового поджигетельного шнура могла достигать десятков и даже сотен метров. Солдат-поджигатель располагался в отдалении, в месте с хорошим обзором Увидев, что враг достиг зоны действия взрывного устройства, китайский сапер поджигал «бамбуковый бикфорд», приводя таким образом взрывное устройство в действие. Но такие мины, называемые «гигантскими бомбами», не могли взрываться сами, им обязательно нужен был «оператор».

Нобелевское «устройство для взрыва на расстоянии» представляло собой цинковый цилиндр, высотой примерно 60 и диаметром – 40 сантиметров, начиненный четырьмя килограммами черного пороха. Подрыв осуществлялся с помощью специального взрывателя, расположенного на наружной стороне корпуса. Внутри взрывателя находилась стеклянная ампула с серной кислотой, обернутая в хлопчатую бумагу, пропитанную хлористым калием. К ампуле был прикреплен металлический штырь-активатор с предохранительным колпаком. После снятия колпака мина из просто бочки с порохом превращалась в смертельно опасную машину. Любое, даже довольно слабое воздействие на активатор приводило к тому, что активатор разбивал трубку, кислота вступала в бурную экзотермическую реакцию с хлористым калием и поджигала бумагу. А горение внутри бочки с порохом обычно, как известно, приводит к взрыву. Четыре килограмма пороха конечно были не бог весть каким мощным зарядом, но с одним человеком или с лошадью такое устройство вполне могло справиться, а большего от него и не требовалось.

Но Нобель не был бы Нобелем, если бы он остановился на одном изобретении. Поэтому, сразу вслед за сухопутной, Эммануил изобрел подводную мину с той же взрывной системой. Для герметизации заряда и для «плавучести» он использовал, чтоб добру не пропадать, уже созданные резиновые ранцы-понтоны. На штырь-активатор вместо колпака надевался фиксирующий поплавковый ползунок. Когда мина погружалась в воду, ползунок подвсплывал и освобождал активатор, переводя мину в активное состояние. При извлечении же ее из воды, ползунок опускался на место, фиксируя штырь и делая мину безопасной.

Но и эти его труды не произвели на шведских военных должного восторженного впечатления. Эммануил не учел, что его взрывные устройства были оружием оборонительного, а не наступательного характера. А потребность в обороне больше всего имеют те, кому есть что оборонять. Шведскому же государству, ставшему после войны с Петром I неожиданно очень маленьким, оборонять особо было нечего. Ему надо было наступать, отбирать свои пяди и крохи, а для этого нужны были дальнобойные пушки и гаубицы с хорошим прицелом, которые Нобель, к сожалению для шведов, а для России – к счастью, изобрести не догадался. Поэтому, в финансировании ему было опять отказано.

Между тем, кредиторы продолжали наседать, требуя возврата денег. Один из них, наиболее активный, постоянно угрожал Нобелю долговой тюрьмой. Позже, когда Нобель начал расплачиваться по счетам, этот кредитор получил свои деньги последним. Но пока разоренного Эммануила могло спасти только чудо. И чудо это произошло.