- -
- 100%
- +
– 50 сороков (2000 штук) великолепных бобровых шкур;
– березовый узорный ларец с уложенными в нем восьмью крупными слитками чистейшего золота;
– изготовленный из мамонтовой кости резной ларец (сделанный в Китае) с 15 крупными изумрудами и 18 аметистами;
– трех великолепных скакунов, укрытых дорогими коврами;
– несколько комплектов украшенной серебром и лунным камнем конской упряжи, вполне подходящих для царских поездок;
– прочие вещи помельче.
Конечно, все это не могло не растопить сердце грозного царя. Иван IV простил казакам все их прегрешения и велел служить в Успенском соборе благодарственный молебен. Иван Кольцо со своими товарищами были награждены за службу ответными подарками и посланы обратно к Ермаку. Вместе с ними в Сибирь в качестве подкрепления отправился царский военный отряд из 500 человек во главе с князем Семеном Болховским. Самому геройскому атаману царь пожаловал два кольчужных панциря лучшей работы, с царскими гербами на бляхах, кубок, дорогое сукно на платье и высший знак отличия – шубу со своего царского плеча. Вместе с этим Ермак получил царскую грамоту на сибирское княженье. Не остались в накладе и Строгановы: за помощь в организации военной экспедиции царь объявил им личную благодарность и даровал эксклюзивное право промышленного освоения новых российских земель. Этим правом купцы поспешили чрезвычайно выгодно воспользоваться.
После этих событий Ермак правил Сибирью два года. Однако и Кучум не терял надежды вернуть себе потерянное царство. Вместе с отрядом верных воинов он пытался устроить Искеру экономическую блокаду и с успехом грабил направлявшиеся в него торговые караваны. Но сил для решительной схватки у него не хватало.
Наконец Ермак решил раз и навсегда покончить с этой проблемой, как некогда покончил с Ногайской Ордой. Теперь-то он не сомневался, что царь не будет на него в обиде. Собрав карательный отряд из 50 лучших казаков, сибирский князь в начале августа 1585 года отправился на поиски врага. Вот тут военная удача ему изменила. Или подвела излишняя самоуверенность. Ненастной ночью атаман со своим отрядом решил расположиться на отдых на одном из островов Иртыша. Охрану выставлять уставшие казаки не стали, решив, что в такой ливень никто не заплывет на этот одинокий остров. Но, как оказалось, Кучум уже давно следил за продвижением отряда. Когда казаки уже все крепко спали, он со своими воинами высадился на острове и без лишнего шума начал их просто вырезать. Ермака хан хотел взять живым и поэтому не торопился перерезать спящему атаману горло. Однако звон сабель и хрипы умирающих товарищей все-таки разбудили сибирского князя. Прекрасно понимая, что другого выхода нет, Ермак бросился в Иртыш и попытался доплыть до своей лодки, но тут ему плохую службу сослужил царский подарок – тяжелый кольчужный панцирь. Ермак утонул, не доплыв до струга буквально несколько метров.
Однако Кучуму так и не удалось вернуть свои владения. Царь Иван Грозный прислал в Сибирь несколько новых отрядов, построивших новые укрепленные пункты. В 1586 году русские заложили на земле бывшего Сибирского царства крепость Тюмень, год спустя – крепость Тобольск, вскоре ставшую новой столицей пушного края. Дальше были Сургут, Нарым, Якутск и т. д. и т. п. Русская власть все крепче обустраивалась в новом своем регионе и вовсе не собиралась отдавать ее прежним хозяевам, все еще не терявшим надежд отвоевать себе хоть что-то из прежнего богатства.
Строгановы – российская династия купцов и меценатов
Эти бывшие мещане и солеторговцы начали свое восхождение к вершинам российской промышленной и светской элиты еще в XIV веке. Считающийся основателем династии легендарный Спиридон Строганов жил в Великом Новом городе еще во времена Дмитрия Донского.
Как уважаемым горожанам, им доверили ведать сбором оброка в Соль-Вычегодском и Устюжском районах. Именно в Соль-Вычегодске Анипка Строганов еще в 1515 году завел крупный солеваренный промысел, принесший ему солидный капитал и вес в деловом мире всей страны. В 1558 году царь Иван Грозный пожаловал ему с потомством обширнейшие владения в Пермском крае, по рекам Кама и Чусовая. На этих землях Строгановы развивали соледобычу, земледелие, охотный и рыбный промыслы. В 1610 году Василий Шуйский, отмечая их радение за государственное благо, выразившееся в обширнейшей помощи в деле подавления иностранной агрессии, специально для Строгановых ввел почетное звание «Именитые люди», коим пожаловал Петра Семенова Строганова. Помощь и правда была более чем солидная. Строгановы снабжали российские войска продовольствием, оружием, тягловым скотом. Одни только денежные пожертвования составили совершенно сумасшедшую сумму в 842 000 рублей. Отныне «именитого человека» Петра Семенова и все потомство следовало «писать с вичем (не Семенов (сын), а Семенович, что допускалось только в отношении аристократов. – В. Ч.), судить только в Москве, излишних пошлин с товаров не брать, креста самому не целовать (не давать присяги на судах и прочих процессах, как лицу, слова которого не могут быть подвергнуты сомнению. – В. Ч.), бесчестья против лучшего гостя вдвое». При Алексее Михайловиче права Строгановых были еще более расширены. Теперь судить их споры мог только царь лично, им разрешалось строить города и даже держать собственную армию. Учитывая, что основные их производства располагались на территориях, только недавно захваченных и слабо охраняемых, на которых часто бунтовавшие башкиры могли в считанные часы разрушить любой завод или уничтожить деревню, последнее было наиболее актуально. В 1722 году три брата Строгановы, Александр, Николай и Сергей, были возведены Петром в бароны.
Дар Ермака пришелся московскому царю как нельзя кстати. Россия практически в одночасье превратилась в главного мирового поставщика драгоценной пушнины. Конечно, появление на рынке нового крупного игрока повлекло за собой падение цен, но спрос был столь велик, что падение оказалось совсем не таким сильным, как можно было ожидать. О том, сколько стоили в те времена в Европе сибирские меха, можно судить по такому прецеденту. В 1592 году православная община из Львова попросила русского царя Федора Иоанновича помочь в восстановлении сгоревшей Успенской церкви. Царь приказал выделить для единоверцев по пять сороков (200 штук) соболей и куниц. Помощь была быстро переведена в деньги, на которые членам общины удалось изготовить для храма царские врата, выкупить заложенную типографию первопечатника Ивана Федорова[21] и возобновить в городе кириллическое книгопечатание.
Вместе со старыми, знакомыми мехами из Сибири начали поступать и новые, доселе невиданные. Русские военные отряды продвигались дальше на восток, подчиняя царству все новые земли, на которых обнаруживались и новые звери. В 1654 году воевода Илимска[22] прислал в дар новорожденному царевичу Алексею Алексеевичу шкурку белой лисицы – песца. Действующему царю Алексею Михайловичу стало интересно, на сколько «тянет» дар, и он приказал специализировавшимся на мехах купцам оценить шкурку. Те некоторое время совещались и наконец составили бумагу, в которой признались, что «цены объявить не знают», поскольку раньше с подобным зверем не встречались.
В 1659 году для сбора ясака (пушного налога. – В. Ч.) на самый восток Сибири были отправлены Федор Чюкичев и калымский казак Иван Иванов. Последний носил рубашку из шелка, который тогда называли камчатой тканью. По рубахе этого налогового инспектора прозвали Камчатый, а подведомственную ему территорию, простиравшуюся вплоть до Берингова моря, стали называть Камчаткой. Отсюда в Москву пришел еще один диковинный мех, вскоре ставший в Европе одним из самых модных. Нового зверя назвали морской выдрой, но сейчас мы знаем его как калана.
В 1631 году на реке Ирбит была основана Ирбитская слобода[23], в которой спустя 12 лет открылась Ирбитская ярмарка. Здесь обычно встречались западные и восточные купцы. Вплоть до самого конца XIX века, когда была открыта Транссибирская магистраль, Ирбитская ярмарка считалась в России второй по важности и обороту после Нижегородской. Ирбит вполне справедливо считался торговой столицей Сибири. Именно здесь продавались и отсюда разъезжались по всему миру ценнейшие и красивейшие российские меха. Один торговый вояж сюда уже мог составить человеку состояние. Некоторые такие «восхождения» можно проследить по дошедшим до нас документам. Так, известно, что в 1689 году львовский купец некто Юрий Брагнович закупил на ярмарке 488 шкурок соболей, 400 горностаев, 20 волчьих шкур, 6 шкур черного волка, 26 – зайца-беляка, 12 волковых животиков и небольшое количество соболиных спинок и брюшек. После уплаты всех необходимых пошлин и реализации товара в Польше он получил прибыль в 4296 польских злотых. Для того чтобы понять, насколько велика была эта сумма, скажем, что высококвалифицированный ремесленник в то время получал максимально 30 злотых в месяц.
Но наша история началась не в этой «меховой столице России», хотя и была с ней связана, а совсем в другом городе, расположенном значительно западнее, буквально в 145 километрах от Москвы, на берегу реки Осетр[24].
Часть 1
Петр Ильич Сорокоумовский (1777–1853) – основатель семейного дела купцов Сорокоумовских, предприниматель и меценат
Глава 1
Родина
Изначально, в середине XII века, город на берегу реки Осетр назывался так же. Во всяком случае, так полагает часть историков. Другие же считают иначе и утверждают, что в XII веке и самого города не было вовсе. У каждой из спорящих сторон есть веские доводы в свою пользу, главными из которых являются, разумеется, летописи. Именно в них и встречается спорное разночтение. Первая группа историков указывает на Никоновскую летопись[25] за 1146 год, где говорится: «Князь же Святослав Ольгович[26] иде в Резань, и быв во Мченске, и в Туле, и в Дубке на Дону, и в Елце, и в Пронске, и прииде в Резань на Оку, и поиде вверх по Оке, и пребыв во граде Осетре, и тамо отступи от него князь Иванко Берладник[27]…» Их оппоненты приводят описание того же самого события только в изложении автора летописи Ипатьевской[28]: «Святослав с Козельска иде до Детославля, же иде Святослав к Осетре, и ту отступи его Иванко Берладник к Ростиславу[29] смоленскому князю, взем у Святослава 200 гривен[30] серебра, же 12 гривен золота». То есть согласно второй летописи правнук Ярослава Мудрого, один из трех сыновей князя черниговского и тмутараканского Олега Святославича[31] Святослав Ольгович, не останавливался в городе Осетре на одноименной реке, а просто прогулялся по последней. Слово же «город», по версии второй группы историков, появилось в Никоновской летописи позже. Просто при очередной переписке писец вставил его туда нечаянно, что случалось, действительно, не раз. Первая же группа возражает, говоря, что тогда поведение князя выглядит весьма странно. Одно дело явиться с дружиной в город для того, чтобы там отдохнуть, подкрепиться, проинспектировать местную администрацию и осуществить прочие необходимые государственные дела. И совсем другое – прокатиться за несколько десятков верст[32], что по тем временам равнялось примерно дневному переходу, только для того, чтобы прогуляться по бережку и полюбоваться красивым речным закатом. И все это в условиях крайнего дефицита времени, ведь в ту пору Святослав был занят чрезвычайно важным делом: он искал у соседей поддержки в деле освобождения младшего брата, которого недовольные киевляне за неудачное княженье посадили в тюрьму.
Так или иначе, но твердых гарантий того, что нужный нам город существовал уже в середине XII века, у нас нет. Как, впрочем, нет и гарантий обратного. Но в следующем веке он уже был точно.
За время своего существования город сменил множество имен. В документах 1225 года город упоминается как Красный (в смысле – красивый, для обозначения красного цвета в то время было другое слово – «червонный»), град святого Николы Корсунского, Заразск. В 1387 году его называют Новгородок-на-Осетре, в 1400-х годах – Заразеск, в 1501 году – Зараеск, в 1531-м – Никола Заразский-на-Осетре, в 1532-м – Никола-на-Осетре, в 1595-м – город Николы Заразского Посад, в 1610-м – Никола Заразский, в 1660-м – Зорайск, в 1681-м – Зараск, в XVII веке – Зарайск, в первой половине XVIII века – Заразской. Во всем этом множестве имен явно проступают лишь два, одно из которых связано со святым Николаем, а второе – со странным словом «зараз». Учитывая то, что единые правила русского языка начали формироваться лишь в период, когда российской наукой руководила княгиня Дашкова[33], во второй половине XVIII века, а до того каждый писец волен был писать любые слова и топонимы так, как они ему слышались, можно смело утверждать, что и Заразск, и Заразеск, и Зараеск, и Зорайск, и Зараск, и Заразский не что иное, как синонимы.
Святой Николай – это, конечно же, великий христианский святитель Николай Чудотворец, архиепископ Мир Ликийских. В 1225 году его чудотворный образ был доставлен в град Красный при реке Осетре пресвитером Корсунского[34] храма Святого апостола Иакова Евстафием и передан удельному князю города Федору Юрьевичу[35], сыну князя рязанского Юрия Ингваревича[36].
Согласно преданиям перенесение образа сопровождалось множеством чудес. Сначала святитель явился пресвитеру во сне и сказал:
– Евстафие! Возьми чудотворный образ и поими (возьми. – В. Ч.) с собою супругу свою Феодосию и сына своего Евстафия и гряди (иди. – В. Ч.) в землю Рязанскую, аз (я. – В. Ч.) бо тамо хощу образом моим бытии и чудеса творити и место прославити.
Тогда священник хоть и испугался видения, но в путь не отправился: мало ли что может присниться, а путь к Рязани был не близок и весьма опасен, поскольку дорога проходила через страшные языческие половецкие земли. Тогда святитель явился Евстафию еще два раза, однако и тут священник его не послушал. Надо сказать, что доводы в пользу своего непослушания он приводил вполне резонные:
– О великий чудотворец Никола, – говорил он согласно «Повести о перенесении иконы Николы Заразского из Корсуня», – куда велишь идти? Я, раб твой, ни земли Рязанской не знаю, ни в сердце своем не помышляю. Не знаю той земли, на востоке ли, или на западе, или на юге, или на севере.
Наконец дошло до того, что за непослушание святой Николай наказал Евстафия болезнью головы и глаз. Только после этого пресвитер понял, что это не было простое сновидение и ему действительно надо ехать с образом в Рязань. Сразу после этого и голова прошла, и глаза выздоровели. Летом 1225 года священник, как и было велено, с женой и сыном прибыл в землю Рязанскую, где его у белого колодца встретил князь Федор.
У него тоже все вышло чудесным образом. Согласно преданию князь и не подозревал о приближении святыни. Поверить в это несложно, ибо информационное дело тогда на Руси находилось в самом зачаточном состоянии. Даже простая почтовая служба у нас появилась лишь в конце XVII века, во время правления царя Алексея Михайловича[37]. Незадолго до встречи образа «явился великий чудотворец Никола благоверному князю Федору Юрьевичу Рязанскому, и возвестил ему прибытие чудотворного образа своего Корсунского, и сказал:
– Князь, иди встречать чудотворный образ мой Корсунский, ибо хочу здесь пребывать и чудеса творить. И умолю о тебе всемилостивого и человеколюбивого владыку Христа, Сына Божия – да дарует тебе венец царствия небесного, и жене твоей, и сыну твоему.
В отличие от Евстафия приученный к военной дисциплине князь Федор послушал святителя сразу. Хотя как раз у него были причины не доверять видению, поскольку ни жены, ни тем более сына у него не было.
Придя на указанное место, он встретил там также только что подошедшего Евстафия, от которого с радостными слезами на глазах принял чудотворную икону. Вскоре оказалось, что Николай не просто так сказал священнику взять с собой все семейство, ибо князь вовсе не желал отпускать Евстафия обратно в Корсунь, да и тому совсем не хотелось расставаться с образом. Уже через несколько дней после передачи в городском остроге[38] была заложена церковь во имя святителя Николая, настоятелем которой был поставлен, естественно, Евстафий. С тех пор в течение 335 лет в ней служили его потомки. Ровно десять поколений.
Через шесть лет после встречи иконы пришла пора исполнения пророчества насчет жены и сына князя. Предположительно в 1231 году Федор Юрьевич сочетался браком с красавицей (по словам летописцев, из греческого царского рода, однако эта информация весьма спорная) Евпраксией. В том же году она родила мужу сына, которого назвали Иваном Постником. Последующие события как раз и стали основанием для того, чтобы город пребывания чудотворного Корсунского образа святителя Николая Чудотворца получил то имя, каким мы называем его сейчас.
В 1237 году в земли Рязанского княжества вошли войска монгольского хана Батыя[39] и расположились на берегу реки Воронеж. Встревоженный таким «визитом» рязанский князь Юрий Ингваревич велел сыну Федору идти в ставку хана «с дарами и мольбами великими, чтобы хан не ходил войной на Рязанскую землю». Батый дары принял, но заявил, что этого будет мало. Его больше интересовала жена Федора, о красоте которой ему рассказал один из сопровождавших посольство бояр. Для монгольского хана получение во временное пользование жен или дочерей зависимых военачальников было вполне в порядке вещей, и он потребовал от Федора Юрьевича: «Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей».
Однако князь смотрел на такие вещи иначе, поэтому ответ его был таков: «Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд».
В принципе, ничего особенно страшного в таком ответе не было. Не хочешь давать – не давай, но и не жди поблажек. А слово «нечестивый» применялось обоюдно в силу различного вероисповедания. Но Федор на этих словах не остановился и в сердцах добавил: «Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь».
Последнее прозвучало как совет, которым хан поспешил воспользоваться. Он приказал убить князя Федора, а войска свои двинул на Рязань и его заставу – город Красный. Узнав о смерти мужа и о том, какая судьба ее ждет в случае, если Батый возьмет город (а в этом не было никаких сомнений, слишком уж не равны были силы), Евпраксия взяла сына и вместе с ним бросилась с самого высокого терема княжеского дворца. Смерть обоих наступила мгновенно. Несмотря на то что действие Евпраксии было несомненным самоубийством, через некоторое время она вместе с мужем и сыном была причислена к лику святых.
Трагическая гибель княжны и дала городу имя. Но и тут исследователи топонимов находят поляну для споров. Одни опираются на «Повесть о перенесении иконы Николы Заразского из Корсуня», в самом финале которой говорится: «И зовется с тех пор великий чудотворец Николай Заразским по той причине, что благоверная княгиня Евпраксия с сыном князем Иваном сама себя “заразила” (расшиблась до смерти)». Другие же считают, что жители стали так величать город за то, что княгиня бросилась с башни не одна, а с сыном, и оба погибли «зараз» – одновременно.
Сейчас мы зовем этот древний красивый подмосковный город Зарайском.
Что касается Батыя, то, не получив Евпраксию, он окончательно озверел и буквально стер с русской карты практически все Рязанское княжество. Красный был сожжен, Рязань разорена и разграблена, а сам хан повернул свои войска на Москву и Владимир. Приостановить его продвижение смог только вернувшийся из Чернигова воевода Рязани Евпатий Коловрат[40]. Собрав на поле под сожженным Зарайском маленькое войско из 1700 воинов, он начал последовательно и очень успешно истреблять татарские полки. Все кончилось тем, что Батый отправил на уничтожение «партизан» Евпатия несколько полков под командованием лучшего своего военачальника Хостоврула. В предварительном бою, в котором сошлись непосредственно оба полководца, Евпатий после нескольких «ничейных» заходов наконец разрубил монгола до седла. Однако в основной битве татары, обладавшие как минимум трехкратным перевесом в живой силе и вооруженные сверхсовременным высокоточным оружием, вплоть до турецких сабель и дальнобойных камнеметов, одолели рязанцев. В живых осталось лишь пять израненных и плененных витязей, которых за храбрость Батый приказал «отпустить… и ничем не вредить им». Евпатий был убит выстрелом из камнемета. Увидев его тело, Батый, согласно повести, воскликнул:
– О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малой своею дружиной: и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня – держал бы его у самого сердца своего.
Конечно, скорее всего, это художественный вымысел, но вымысел очень красивый.
В дальнейшей истории Зарайска было еще множество героических периодов. Именно на территории Зарайского удельного княжества (аналогично сегодняшнему понятию «район») великий князь московский Дмитрий Иванович[41], которого потом назовут «Донским», в 1378 году наголову разбил войска лучшего мамайского мурзы Бегича. Эту победу историки часто называют главной репетицией Куликовской битвы. В первой половине XVI века гарнизон каменной крепости «на Осетре у Николы Заразского» под руководством воеводы Мити Калинина успешно отразил три крупные атаки крымских татар: в 1511 году – хана Ахмад Гирея, в 1521 году – Мухаммеда Гирея и в 1527 году – Ислама Гирея. В 1541 году в поход на Москву во главе 100-тысячного войска вышел хан Сагиб Гирей. Однако московские граничные заставы, а Зарайск тогда был именно заставой (прислушайтесь к самому слову: «застава» – «загородитель»), нарушили его планы. Двадцать восьмого июля под стенами города состоялся бой, который летописец описал весьма красочно: «пришел царь к городу Осетру и татары многие к городу приступали», дружинники городские «на посадах с татарами бились и многих татар побили, а девять татаринов живых поймали и к великому князю послали». Не удалось татарам взять город и через год, во время попытки повторного набега. Конечно, заставу можно было обойти, хотя и это было непросто, но тогда битва за главную цель – Москву – сразу становилась много сложней, поскольку, во-первых, в тыл всегда могли ударить отряды с застав. И во-вторых, заставы отрезали пути для обозов с продовольствием, которые были просто необходимы в случае длительной осады города (а осады крупных крепостей могли длиться месяцами и даже годами). Поэтому для неприятеля было стратегически важно перед основной битвой захватить приграничные укрепрайоны, что в случае с Зарайском не удавалось.
Защитникам удалось отстоять город в 1549 году, а в 1570 году воины заставы под руководством воеводы Дмитрия Хворостинина в открытом бою обратили в бегство 50-тысячное войско Девлет Гирея. Конечно, 100 000 и 50 000 – это цифры, указанные летописцами, и историки всегда предупреждают, что особенно доверять им не стоит. Так, в «Сказании о Мамаевом побоище» говорится, что Мамай привел с собой примерно 400 000 воинов и примерно столько же было у князя Дмитрия. Между тем, и это уже доказано, и с той и с другой стороны было не более 40 000 живой силы. Восемьсот тысяч сражающихся просто физически не смогли бы уместиться на не таком большом Куликовом поле. Но, даже если признать, что татар под Зарайском было 10 000, все равно в сравнении с гарнизоном, в котором могло быть от силы 2000–3000 воинов, соотношение сил выглядит очень серьезно.
Но, конечно, самым славным в истории города периодом справедливо считается начало XVII века, когда царь Василий Шуйский[42] поставил командовать гарнизоном Зарайска князя Дмитрия Пожарского[43]. Тогда город оказался одним из немногих, отказавшихся признать претензии на власть шедшего на Москву с огромной польской армией Лжедмитрия II. Князь Дмитрий категорически отказался присягать на верность самозванцу, хотя ему сдались без боя значительно более крупные и сильные Кашира и Коломна. Жители города, испугавшись, что обиженные поляки возьмут город силой и разорят его, подняли было мятеж, однако князь, заручившись поддержкой Дмитрия Протопопова, популярного в народе священника Никольского храма, того самого, в котором находился чудотворный образ, убедил людей в своей правоте. Полякам так и не удалось взять Зарайск, он оставался занозой в их тылу все короткое время пребывания самозванца в Тушине. В 1611 году Пожарский категорически отказался признать в качестве царя сына польского короля Сигизмунда царевича Владислава, на чем настаивала семибоярщина[44]. Князь Дмитрий открыто заявил, что признает царем только Василия Шуйского, которому присягал на верность. И это несмотря на то, что Шуйский умер годом ранее. В противостоянии полякам воеводу Зарайска поддержали жители Великого Новгорода, тон в котором задавал земской староста гражданин Козьма Минин[45]. Объединив свои силы, зарайцы и новгородцы привлекли на свою сторону жителей других крупных российских городов, создали народное ополчение и под руководством князя Пожарского к концу октября 1612 года полностью очистили Москву, а с ней и всю Россию от польских интервентов.