Беседы с Жоржем

ОКРУЖЕНИЕ

Безбрежное снежное поле. Едва разомкнув дрожащие веки, видишь матовую пелену, бесконечную по сторонам, недосягаемую ввысь, ускользающую ниже воображаемой линии горизонта. Ветер, льдистая пыль, морозный огонь на онемевших щеках. Там, впереди, куда стремится бег, стоит протянуть руку, – и, кажется, прикоснёшься к небу.

Когда человек, обретая себя, постепенно овладевает телом, его сознание проясняется, расширяясь из точки небытия до размеров окружающего мира.

Завеса в глазах тонкой полосой разделилась на две горизонтальные части, цвет воздушного океана принял голубой окрас, пронизанный серебристыми солнечными лучами, ниспадающими с невообразимой высоты; равнина засияла ледяными кольцеобразными пятнами на снегу цвета мелованной бумаги.

И обрушился звук. Сначала монотонный гул, взорвавшись и слева, и справа, нагоняя сзади, пронзил напрягшуюся спину, затем, распавшись на множество отдельных колебаний земли и воздуха, загрохотал ударами копыт и конским хрипом. Подо мной – так я ощутил себя в пути – бежал конь белой масти, ритмично пружиня и легко проникая в снежное пространство. Я завертел головой, и, вдыхая ветер, осознал, что целый отряд всадников на молочно-белых лошадях скачет к неведомой цели. Да и что есть цель, если к началу ещё можно вернуться по следам, а впереди – нетронутая даль без ориентиров и границ?

По левую руку двигался старый знакомец, молчаливый работник библиотеки – во всяком случае, в таком качестве однажды он мне повстречался. Его лисья шапка с развевающимся хвостом лишь подчёркивала восточную желтизну равнодушного лица, спокойного, будто этим светлым утром он занят совершенно повседневным делом, а снежная равнина – извечное место нашего бесконечного путешествия. Он глянул на меня, и, в повороте нагнувшись, заслоняясь перчаткой от напора воздуха, крикнул: осталось недолго, мы движемся быстро! – Меня удивил его скрипучий голос. Также наклонясь к попутчику, я, пересиливая ветер, несколько неожиданно для себя ответил: движение и есть время! – Тот, вернув себе исходное положение, чуть придержал коня, и я умчался вперёд.

Движение и есть время.

Шум в ушах, снежинки в глазах, в руках поводья. Ноги в высоких сапогах будто вошли со стременами в неразрывный союз, тёплый костюм странного кроя, на поясе сабля. Седло удерживает неопытного седока – впрочем, вообще не припомню, чтобы раньше доводилось ездить верхом. Так что степень моего удивления с прояснением ситуации только нарастала.

Справа, одетый в расшитый золотом костюм, увлечённо обозревал перспективу г-н Павленко, на миг привстав и полуобернувшись в мою сторону. Кони наши некоторое время бежали в ногу, уровень его взгляда для меня был неизменен, и сабли покачались ровно и в такт, поблескивая на солнце. Жорж приблизился и, придерживая одной рукой головной убор, прокричал:

– Я их вижу, глядите вперёд!

Последовав его примеру, я привстал в седле, приложил козырьком, заслоняющим от глаз и ветер, и солнце, ко лбу руку и глянул вдаль. Горизонт обозначился тонкой линией далёкого леса, зелёным отливом указывая на свою сосновую сущность; от линии, чуть ниже, отделилась группа точек – очевидно, это отряд, движущийся навстречу. Через некоторое время стало видно, что его численность не уступает нашей.

– Жорж, а кто это был, слева от меня, в рыжей шапке?

– Полагаю, здесь вы можете не задавать подобных вопросов: попытайтесь сообразить сами.

«Действительно, – отчего-то подумалось мне, – зачем спрашивать кого-то, если всё равно окончательный ответ найдёшь в себе».

Жорж натянул поводья и стал отдаляться, а я, обернувшись, крикнул ему: – Так это Сигизмунд Лазаревич Маузер-Альпеншток! – Без сомнения, мне стало ясно всё относительно этого существа с невообразимым именем, проводящего сутки напролёт за переносом манускриптов в цифровой архив. Странные имена вообще отличали изделия моего коллеги, в особенности после серии неолитиков. О, эти создания из плоти, крови и рефлексов, да их была целая армия. Один из образцов, XIV, с повреждённым мизинцем на левой ноге, подлежал ревиталированию, однако спецсотрудники заказчика спутали его с XVI-м, в результате чего Жоржу, в конце концов, когда недоразумение обнаружилось, пришлось подвергнуть этой процедуре не только XIV-го вслед за XVI-м, но и самих спец. сотрудников. Впрочем, командировочные листы им были отмечены в надлежащем порядке, и подмены никто не заметил.

Мы стремительно сближались; конь, разгорячившись, из ноздрей выпускал пар.

Но как мы сюда попали? Жорж накануне говорил о важном деле, об эксперименте, имеющем непосредственную важность для повседневности. Путь между вопросом и ответом часто пролегает через пустыни, овраги и леса. Птица, поднявшись в небо, свободна в своём полёте, ей не страшно бездорожье, но и она опасается гор. Человек, взлетая мыслью, всё же привязан к самому себе: от этого не оторвёшься так просто, не сменишь, как пару сапог, – и, обойдя все препятствия, оставив за спиной себя прошедшего, находишь ответ в себе настоящем. Жорж говорил о способе двигаться быстрей.

Чёрная сотня резвых лошадей, управляемая неистовыми наездниками, мчалась нам навстречу; послышался топот копыт, сминающих снег. Вне всякого сомнения, предстоял стремительный бой. Наша передовая линия выстроилась подобно клину журавлей; мы с Жоржем и Сигизмундом Лазаревичем Маузер-Альпенштоком, теперь подтянувшимися ко мне, оказались впереди и обнажили своё оружие. Противник повторил характерный жест, и сотня сабель, поднятых вверх, засверкала в лучах восходящего солнца. Впрочем, отметить красоту панорамы было некому, так как прессу никто о событии не предупреждал, а мысли участников были поглощены иными соображениями.

– Ура! – издал Жорж древний боевой клич, и равнина откликнулась сначала стократным, а затем и двухсоткратным его повторением. Так я осознал, что супостат одного с нами роду-племени. Все замахали саблями, и отряды столкнулись.

Звон клинков, эта музыка битвы, крики падающих ниц, ржанье лошадей, оголяемая стерня посреди безымянного поля, кровь на снегу.

Мир завертелся, и лишь масть лошадей позволяла отличать врага. Мой первый противник был хмур, с бородкой в духе Ивана Грозного и более всего напоминал схимника – ах, так это же всем известный как дядюшка Ау милейший из людей. Теперь, впрочем, он проявлял свою отнюдь не безобидную, раньше мне неизвестную сторону: легко поворачивая саблей, он, похоже, превосходил меня опытом. Сталь гудела в моей руке, кисть едва выдерживала удары. Но человек – не просто существо на двух ногах без перьев, он продолжает себя в окружающих вещах. Мой конь, оступившись, перенёс хозяина в тыл соперника, и я, собравши волю в кулак, в неожиданном выпаде поразил врага в бок, и тот повалился наземь.

Не успев прийти в себя от поединка, я услышал призывы Жоржа: его атаковали сразу шестеро, он яростно отбивался, но долго это длиться не могло. Я направил коня к месту схватки, попутно задерживаясь ради кратких стычек с явными новичками – всё-таки упражнения в кистевом бою не прошли даром. Чем быстрее вращаешь саблей по сторонам, тем больше задеваешь врагов, тем шире твоя дорога. Однако следовало торопиться.

На моих глазах Сигизмунд Лазаревич Маузер-Альпеншток, сокрушив не одного противника, отчаянно ворвался в окружение Жоржа, и в скорости, пронзив одного врага, был сражён ударом клинка в горло, и брызнула кровь, и конь, лишённый управления, ускакал прочь.

Когда я добрался до г-на Павленко, он уже успел избавиться от двоих нападавших, однако теперь мне стали видны лица оставшихся: спокойно приняв к сведению первого, собачьего антагониста, обладателя окладистой бороды и объёмного тела, второго я не признал, а третий заставил меня сильнее сжать рукоять сабли. Это был г-н Ворсюк, ядовито метнувший в меня взглядом, полным внутренней черноты.

Жорж, раненый в плечо, отбивался от троицы, я же, ворвавшись в круг, рубящим ударом отправил в небытие незнакомца, и их осталось двое. Я обернулся. Пришпорив коня, на меня двинулся г-н Ворсюк. Его чёрные, как смоль, волосы, подстать конской гриве, слиплись от пота и сочащейся крови. Одежды в области нагрудника частью разодраны; однако я знаком с мощью этой боевой машины. Впрочем, и мою технику фехтования во французской манере он должен хорошо помнить; правда, условия поединка далеки от дуэли на шпагах. Агрессия г-на Ворсюка была неистовой, и мне пришлось некоторое время держать оборону. Между тем я обнаружил, что дерущуюся четвёрку кольцом окружили всадники на чёрных лошадях, но не ради нападения, а с целью защиты от наших наседающих соратников. Наши кони с трудом находили место для очередного шага из-за поверженных тел. Лязг металла слышался со всех сторон. Мой противник поднял коня на дыбы, рассчитывая обрушить на меня всю силу удара, однако это стало его роковой ошибкой: конь в поисках твёрдой опоры шагнул в сторону, и сабля просвистела рядом со мной, г-н Ворсюк по инерции нагнулся ниже холки. Я использовал удачный момент и что есть мочи полоснул врага по оголённой шее.

К моменту, когда я оглянулся по сторонам, Жорж успел с толстяком расправиться, а чёрное воинство исчезло. Я рукавом отёр взмокшие брови.

– Вам со льдом или тоником? – хозяйничал у бара г-н Павленко, одетый в элегантный полосатый костюм. Уютно потрескивал камин. Сквозь голые ветки яблони в окно проникли солнечные лучи, дробились кисейной занавесью на множество лучиков, не дразнящих, но лишь пробуждающих глаза. – Или джинн в чистом виде?

Я сидел в кресле, берущем всю заботу о силе тяготения на себя, и недоумённо смотрел на Жоржа. Тот хлопотал: – Джинн, знаете ли, врачует организм сразу от многих болезней: предотвращает цингу, вымывает камни из почек, а также придаёт уверенность и позитивный настрой. – Я взял протянутый бокал, наполненный по усмотрению Жоржа, хлебнул ароматный напиток, и запахло лесом. Тёрпкая жидкость будоражила вкусовые рецепторы.

– Кроме того, здорово помогает от стресса. Знаете, коллега, – хозяин дома сел напротив, расположив между нами стеклянный столик на колёсиках, – я в восторге. Вам не только удалось открыть мир, но и сразу привлечь в него столько народу! Признаться, ожидал куда более скромных успехов.

«Сквозь голые ветки яблони смотрю на мокрое небо…» – думалось мне. Капля джинна соскользнула мне прямо на кремовую штанину, но костюм и так ожидала химчистка. Жорж раскуривал сигару.

– Но, всё же, мы ведь делали установку на серьёзный поиск ответов, а вы вместо этого нарядили и своих, и чужих в средневековое платье, да вынудили драться. Кстати, я бы предпочёл восточным сабельным стычкам работу копьём, мечом да утренней звездой. Ну, это так, на будущее.

Жорж дымил, но я почти не ощущал запаха табака – клубы дыма непринуждённо отправлялись через каминную вытяжку в небо. Я засобирался домой.

Г-н Павленко, само радушие, провожал меня через длинный коридор, заполненный мрачными костями – быть может, так он отпугивает воров? не костями, а слухами о них? – и делился впечатлениями: какой резвый конь ему попался, как он удивился, увидав сплошь всю команду, готовившую опыт, в составе всадников, и как затем логично было ожидать возникновения врагов и дальнейшей схватки.

– Не переживайте, пока вы окончательно не деактивировались, мои техники навели на поле боя порядок, а то, знаете ли, глазом моргнуть не успеете, как налетит вороньё, возникнет инфекция и так далее. А ваш мир – новый, девственно белый.

Уже на пороге, когда я, накинув пальто, крепко на прощанье тряхнул ему руку, он, слегка покривив лицом, отнял её, взялся за левое плечо и, кивая, сказал вослед:

– Всё же, коллега, постарайтесь быть осмотрительней в своих фантазиях: не знаю даже, когда заживит себе шею мой библиотекарь.

О ВЫБОРЕ

Межсезонье, затерянное среди времён года, серо, уныло и жалко – настолько, что иногда хочется избавить его от существования. Но в таком случае останется лишь пустота, которая вновь заполнится серостью и тоской.

Яркие гроздья рябины оттеняют опустошение, простёршееся меж двух башен зданий, полностью отданных под офисы, и шаги по асфальту, соединяющие высотные строения, на миг задерживаются напротив деревьев с алыми плодами. Хозяин этих шагов задумчиво, однако уверенно пересекает пространство с целью пообедать, оставив работу, но не дела.

О проклятье творческих людей! Нет угла, в котором можно скрыться от забот, нет ни силы, ни времени, чтобы отогнать от себя каждодневный рой мыслей, подобный стае голубей. Так, полководец, оставив солдат, на даче кормит лебедей, и мир вокруг него не существует; боксёр, этот берсеркер нашей эпохи, после поединка спокойно принимает душ, и мир за пределами душевой исчезает; администратор после трудового дня переключается на пиво, забывая о рутине, – иное дело, если ни лебеди, ни душ, ни музыка не могут прервать однажды начатый процесс. 19

Мысль растянута во времени.

Ресторан «Эклектика» вполне соответствует своему названию. Очевидно, оно родилось как симбиоз архитектурных особенностей подвала, изобилующего всевозможными трубами под потолком, и фантазией дизайнера во время переделки подвала в ресторан. Поверхность труб теперь металлически блестит в свете юпитеров зала в стиле модерн, а другой зал напоминает старинный винный погребок. Вот в нём-то я и собрался обедать. 20

Заняв любимый столик (в углу слева), принялся листать меню, слегка барабаня пальцами по массивной деревянной поверхности и вертя в голове так и эдак хитроумный алгоритм. Персонал выдерживал подобающую паузу, пропорциональную воображаемому статусу заведения. Со стороны зала с никелированными поверхностями, добавляя атмосфере эксцентричности, доносился волшебный голос Жанны Агузаровой: «Тихие дома, улицы все спят».

Ко мне приближался человек. Я уже приготовился было заказать пару интересных блюд, но заметил, что одежда его не отвечала форме местных официантов. Гость улыбнулся и сказал:

– Здравствуйте, вы меня узнаёте? – Память на лица не относится к сильным чертам моей натуры, поэтому в подобных ситуациях я обычно виновато развожу руками. На этот же раз ограничился пожиманием плеч. Человек пояснил: – Мы с вами встречались в октябре, на празднике пива. Ваш приятель ещё под конец пел что-то в шотландском духе.

– Да вы присаживайтесь, – подвинув меню, я жестом предложил визави место напротив. – Помню, помню. Вы, кажется, из подразделения Пелюховича?

– Ну что вы, зачем же так. Наружное наблюдение к нам отношения не имеет. Мы занимаемся более интересными делами. Вот, в частности, очень занятно было слушать г-на Павленко по поводу социальной справедливости в нашей маленькой стране. – Тут гражданин снял чёрную кожаную куртку, одёрнул ультрамариновый пиджак и основательно уселся на дубовый стул. – Но к делу это не относится. Позвольте меню?

«Дожили, – подумал я, – знаком и с бывшими, и с действующими работниками госбезопасности, но чтобы подходили столь бесцеремонно…»

– О, прекрасно. Обожаю долму. – Васильковые глаза и светлые в дымке матовых ламп волосы придавали моему собеседнику облик выходца из кольца нибелунгов. – Да, здорово мы тогда провели время. Особенно сильно мне понравилась тема соотношения между службами и населением в государстве, очень своевременно. Ну, я имею в виду, что штат служб должен составлять не менее 20% от общего количества граждан. 21

– Гм… – От такой интерпретации принципа Парето мне стало несколько не по себе. Аппетит, исправно служивший мне на протяжении многих лет, испортился. Голос Агузаровой звенел: «Я запомню эти глаза, что мне говорят».

– Знаете, ведь зря волнуетесь. Это раньше было… как там… «и если есть те, кто приходят к тебе, найдутся и те, кто придёт за тобой». Теперь всё не так. Взгляды отдельных лиц никого не интересуют, бизнес говорит на другом языке. К нам обращаются серьёзные люди за консультациями, по делам, так сказать. А уж если чья-то скромная персона вызвала интерес, значит, у неё всё или слишком плохо, или очень хорошо. Так у вас всё просто замечательно, можете мне поверить.

Подошла официантка с перекинутым через руку полотенцем, сияющим видом дополняя свечение ламп. Держали её мы не долго.

– Особенно интересно случается, когда приходят встречные заказы. Вот, к примеру, недавно связались с нами товарищи из Грузии (понимаете, в США сейчас размещать мелкие заказы дорого, а наш уровень очень неплох) – нужна была им идея по нейтрализации некоего тамошнего политика. Ну, тут долго объяснять, почему не дешевле просто ликвидировать (вкратце – лучше иметь знакомого и битого врага, чем неизвестного и неуправляемого), или вылить тонны компромата – этим сегодня никого не удивишь. Один наш отдел вёл эту тему, а другой, как выяснилось позже, хи-хи, противоположную. Понимаете, в таких делах требуются либо масштабные акции, типа Белградской операции по отстранению Милошевича от власти, либо ювелирные действия наподобие привода Путина к президентству.

Мой собеседник неустанно говорил весь этот вздор, успевая ещё вертеть головой, подолгу задерживая на мне взгляд умных сосредоточенных глаз.

– Так вот, в отделе, который занимался нейтрализацией, основная линия отталкивалась от фамилии политика – Саакашвили – и фильма Леонида Гайдая «Кавказская пленница». Был в этой картине прохиндей Саахов. Совпадение фамилий и предлагалось обыграть.

«Ну да, в исполнении великолепного Этуша», – подумал я, но не стал произносить вслух.

Нам принесли приборы, хлеб и напитки. Я пододвинул к себе стакан с грейпфрутовым соком, а рассказчик принялся размахивать куском хлеба, периодически от него откусывая.

Чтобы следить за чужой мыслью, с нею нужно согласиться.

– Второстепенные линии были достаточно слабыми, так что на товарища Саахова был основной расчёт. И всё бы ничего, если бы ровно к тем же приёмам не прибегла другая команда разработчиков – они предлагали иронизировать в позитивном ключе над сходством фамилий и всё такое прочее. Наверху разразился жуткий скандал. Насколько я знаю, его удалось замять, но контракт ушёл к американцам.

Принесли салаты.

– Вы говорите очень интересные вещи. – Медленно сообщил я собеседнику. – Вот только зачем?

Тот, надкусывая наколотый на вилку лимон, серьёзно пояснил:

– Хочу, чтобы мы поняли друг друга. Есть такие слова – маячки. Если их вставить в текст, предрасположенный человек на них обязательно среагирует. Правда, это не ваш случай. Поэтому поговорим иначе.

Наступила молчаливая пауза. Жанна Агузарова уступила микрофон Вячеславу Бутусову, и тот принялся делиться песней про шестое чувство седьмого неба, за что ему отдельное мерси. Принесли солянку и гороховый суп-пюре.

– Видите ли, – начал собеседник, притягивая к себе суп, – жизнь – это средство от скуки.

«Интересный оборот, ничего не скажешь», – подумалось мне, – «не знаю, с какой целью кладут в солянку оливы. Мне эта цель неведома, поэтому приходится их есть со смешанным чувством».

– Но развлекаешь себя и так, и эдак, толкуешь с разными людьми, и небо не сокрыто в облаках, и однажды приходится делать выбор. Главный выбор, от которого зависит и твоя собственная жизнь, и сотни, тысячи других.

«Я не вполне уверен, что в солянке так уж необходимы лимоны. Кажется, солёных огурцов было бы вполне достаточно».

– Однажды мне пришлось выбирать, в какой стране будем существовать я и мои дети, да и все вокруг. Стоило мне отдать команду, и история бы изменилась иначе. Но я отказался от выбора, и его сделали за меня.

Бутусов кончил петь «Элизобарру», и нам принесли долму. Философ из госбезопасности упражнялся в риторике, но меня, признаться, больше интересовал аромат виноградных листьев. «Вот ведь что любопытно, наилучшее приготовление этого блюда я встречал в Харькове у кавказцев, которые теперь забросили свой ресторан и вовсю торгуют пирожками. Тоже своего рода выбор…»

– Мы в курсе открытия вашего мира. Надеюсь, вы понимаете, в какую игру ввязались. – Всё же ему удалось привлечь моё внимание, и я обратил к нему свой взгляд. – Мы не стремимся к его контролю, это невозможно. Мы не требуем особых привилегий, хотя имеем на то моральное право. Мы просим только одного, небольшой уговор, от этого зависит слишком многое. Вы, наверное, в курсе, что случилось несколько лет назад с миром г-на Павленко?.. Удивляюсь его выдержке. Что бы ни случилось, предостерегаю вас: голова Ворсюка – знаю, вы его в конце концов настигнете – должна попасть в наши руки.

Я отодвинулся. Встал. Многим можно пожертвовать на благо страны. Но что есть благо? Иногда приходится делать выбор. Я вынул из бумажника и бросил на стол достаточную купюру. И произнёс:

– Прошу прощения. У меня сегодня масса разных важных дел.

О ПУСТОТЕ

Дядюшка Ау сидит в кресле-качалке, укрыв ноги клетчатым пледом. На стеллаже, упирающемся в потолок, богатая коллекция курительных трубок.