Провинциально-столичная поэма. История любви поклонника к известной киноактрисе

и шепнул: «Коль попросишь – отдаст,

он не жмот, попроси же скорее!»

Словно бес в ребра тыкал мне спицы:

«Надо взять ее, взять ее, взять!

Под стеклом чем у друга томиться,

будет комнату мне наполнять

ароматным дыханьем улыбки,

нежным светом лучистых очей».

Не заметил, как друг мой с ухмылкой

за интимнейшей сценой сей

наблюдал уж давно.

«Чо, влюбился?» —

прямо в лоб он спросил.

«Нет, ничуть!» —

я слегка на него рассердился,

что не вовремя смел он кольнуть

преждевременным, наглым вопросом,

на который ответит себе

я не смел. Он хитро и косо

на меня посмотрел: «Все ж тебе

приглянулась она, ну, признайся!»

Я смущенно ответил: «Да…»

Удивился он, малость помялся,

видно, думал: «Отдать? Не отдать?»

Я тепло в его взгляде заметил

и промолвил: «Олег, подари

мне ее насовсем». Он ответил:

«Что же делать с тобою? Бери!»

А затем аккуратно, как следует,

в лист газетный Тебя завернул,

и вручил мне, при этом не ведая,

что судьбы моей руль повернул.

За тогдашний презент бескорыстный

то ли мне его благодарить,

то ли клясть до конца моей жизни,

до сих пор не могу я решить.

Разве знал я, насколько он жарок,

переполнен жестоким огнем?

Так за пазуху этот подарок

мне троянским прокрался конем.23

Кабы смог я опомниться вовремя

и прислушаться к голосу разума,

ни проблем бы тогда и не горя мне —

прекратилось безумие сразу бы.

Но при взгляде в тот день из Сегодня

лишь одна меня гложет досада:

из моей головы беззаботной

навсегда ускользнула дата.

Без друзей, в одиночестве гордом,

этот день при французском портвейне

я б тогда отмечал ежегодно,

как второе свое рождение.

…………………………………………………

Уж густой черный бархат космический

обнял крыши домов Голованово.24

С ощущением феерическим

на поселок гляжу, словно заново.

Вдоль дороги, ведущей домой,

и тенями ветвистыми устланной,

не иду, а плыву над землей

в возбуждении необузданном.

Со столбов льётся призрачный свет,

под ногами струится пороша,

и пока драгоценный предмет

мне не кажется тяжкою ношей.

Я лишь только в начале пути,

и в душе все ликует, не ноет,

мысль – как долго Твой образ нести? —

не преследует, не беспокоит.

Чтобы ветер порывистый с севера

в щель пальто моего не проник,

прижимаю к груди руку левую,

от него закрывая Твой лик.

Словно пластырь, пропитанный перцем,

Ты согрела меня, как никто,

находясь между бьющимся сердцем

и застегнутым туго пальто.

Вот и гостья Ты в доме моем.

Стены словно Тебя только ждали.

Наши люстры особым огнем

неожиданно вдруг засияли.

Для Тебя подостойней витрину

я ищу, как оправу к брильянту.

Наконец, в самом центре гостиной

помещаю меж стекол серванта.

Предо мною предстало иным

повседневных вещей окружение,

с долгожданным приходом Твоим

интерьер приобрел завершение.

У домашних Твое появление

лишь иронии вызвало тень.

И у мамы моей удивления

не возникло. И что набекрень

у любимого чада мозги,

она знала давно. «Ну, да ладно.

Лишь бы не был в плену у тоски.

Что глядит на нее он так жадно —

не беда, ведь наш мальчик взрослеет,

у него формируются вкусы.

Пусть пока на нее поглазеет,

а как минет период безусый,

может быть, он похожую встретит,

только б нашего круга была.

Ох, башку мутят идолы эти,

а на них до того падки дети!

Впрочем… дама довольна мила».

Рассудила так мать и лояльно

отнеслась к моему увлечению,

но не знала, какое фатальное

для меня Ты имела значение.

……………………………………….

Расплылись в моей спальне предметы

в полумраке ночном. Тишина.

Лишь метель колыбельную флейты

исполняет сквозь щели окна.

Снежных мух грациозный балет

за морозным рисунком вальсирует,

и сквозь ветви дрожащие свет

над кроватью моею пульсирует.

Хлопья снега небесною манной

на кленовую ветвь осыпаются,

в дирижерском движении плавном

тень ее на подушке качается.

Осторожным своим колебанием

гладит лоб и глаза Твои ясные,

в заоконном фонарном мерцании

Ты еще показалась прекраснее.

Провоцирующе – вожделенный,

огнедышащей нежности полн,

с середины подушечных волн

взгляд Твой словно из центра Вселенной.

Над Тобою, так низко склоненный,

сбросил страх я душевного риска

и к решенью загадки бездонной,

наконец, подошел очень близко.

Сорвалась тетива моих чувств,

молвлю я, всё на свете забыв:

«Я люблю Тебя…» – шёпот из уст

оглашает пространство, как взрыв.

«Я люблю Тебя!» – с туч грозовых

этих слов водопады обрушены,

как в вине захлебнулся я в них.

О, какие вулканы разбужены

клокотанием магмы сердечной,

извергающейся на равнину

моей жизни, досель безмятежной —

роковой этот жребий не минул!

И смирившийся с участью агнец

устремился на гибельный свет.

«Я люблю Тебя!» – ясен диагноз,

и лекарства неведом рецепт.

Над лицом я Твоим близко-близко

в забытьи обреченном склоняюсь,

электричества жгучие искры

вдруг пронзают: губами касаюсь,

наконец, Твоих губ нежно-нежно,

словно речки туманная вата.

В этом робком порыве безгрешном

мной не познан ещё вкус помады,

запах тела, тем более, женского

и другие премудрости ласки.

Нахожусь на вершине блаженства я

от Твоей типографской краски!

Засыпаю, насытившись негой,

прижимаясь щекою к Тебе,

грёзы чудные хлопьями снега

кружат вальсы в моей голове.

Сплю, пронизанный радости светом

до души моей самого дна…

А метель колыбельную флейты

напевает сквозь щели окна.

………………………………………………..

Кто Ты? Что Ты? Откуда и чья Ты?

То еще предстоит мне узнать.

Нетерпением жутким объятый,

я стремлюсь поскорей прочитать

в приходящих к нам телепрограммах

хоть одно из немногих названий

долгожданных картин. Только странно:

строки их не хотят ожиданий

оправдать моих. Что ни неделя,

то скольжу своим взглядом напрасным

я по мелким столбцам. Неужели

не назначен свидания час мне,

когда я у экрана «Рекорда»25

познакомлюсь поближе с Тобой?

И в газетах какого-то черта

глаз мозолят пустой пестротой

средь реклам их кинотеатральных

все названья чужие, не те…

В это время проблем социальных

став решением и скукоте

Головановской, всем надоевшей,

положив долгожданный конец,

лет за пять возведенный неспешно,

появился культуры дворец.

Весь поселок отметил открытие,

(нынче это зовут – «презентация»)

и в честь праздничного события —

фильма детского демонстрация.

Прибежала сестренка Полина —

возбуждения полны глаза:

«Знаешь ты, что сегодня картину

крутят «Алые паруса»!

«Ты не шутишь?» – «Какая тут шутка?

Через десять минут – начало!»

Я сорвался, как дикая утка

после выстрела. Все замелькало

пред глазами. Со скоростью ветра

до дворца сокращаются метры.

Метеором – скорей в кинозал.

Слава богу – не опоздал!

Ног не чуя, со сбитым дыханием,

предвкушеньем счастливым охваченный,

Я примчался на место свидания,

что Тобою впервые назначено.

Улеглось в кинозале волнение,

и момент наступил долгождан:

после длинной минуты томления

свет погашен, и вспыхнул экран.

Звук трубы на эмблеме «Мосфильма»,

и на красок морских палитре

появилось название фильма,

друг за другом меняются титры.

Вот заветное слово «в ролях»,

(пульса нервного чую усилия!)

в ширь экрана представлена – ах! —

дорогая до боли фамилия.

Кадры детства Ассоль длились долго,

полкартины сгорал нетерпением,

сидя в кресле я, как на иголках,

дожидаясь ее «повзросления».

И дождался. О, первый Твой кадр —

всплеск восторга, фонтан ликования!

Незабвенный глазам моим дар

недоступен пером описанию.

Речь Твоя, словно птичья рулада,

струн душевных моих не щадя,

прозвучала: « Филипп! Как я рада,

что в пути повстречала тебя!»

Хоть филипповой старой телеги

скрип тосклив – как в карете в ней Ты.

И слова Твои, полные неги,

сеют зерна упорной мечты.

В этих зернах особые силы —

на такое способны они:

из наполненной углем корзины

вдруг цветов в очи брызжут огни.

В слух и зрение весь обращен

и прикован к Твоим легким жестам,

я из зала мечтой унесен,

чтоб с Тобою занять рядом место

на телеге, с Тобой мастерить

лодки легкие и расписные,

по доске в них гребцы, как живые,

чтоб могли словно по морю плыть.

Но… Каперна. Здесь жизнь без улыбок.

Не из зерен мечты в ней бурьян.

Взгляд мальчишек ехиден и липок.

Как на их Ты попалась обман?

Ведь не первый раз – знала прохвостов:

много лет Тебя «парусом красным»

мимоходом дразнили несносно,

над мечтою глумились прекрасной.

И невольно (а вдруг не соврали!)

Ты на цыпочки встала чуть выше…

Удивить горизонт мог едва ли —

снова пуст, как и души мальчишек.

Что их смех? Как дробина слону

против мысли Твоей заветной.

Лишь ее Ты лелеешь одну

в атмосфере лесной предрассветной.

Сосны, братцы Твои, великаны,

охраняют дорогу в Твой лес.

Может бродят в них дерзкие планы

дотянуться до самых небес?

А быть может, от ветра в раскачке

для мечтающих глаз этот полк

превратиться б желал в стройны мачты,

натянув меж ветвей алый шелк?

Среди этих угрюмых стволов

обретаешь Ты чувств понимание,

даришь им теплоту нежных слов

в одиноких прибрежных скитаниях.

Чем природа могла одарить,

для мечты расчищая простор?

В ширь морскую полоска зари

разлила Твой любимый колор.

Полн предчувствий особых рассвет,

он в души проникает оконце.

Из груди Твоей рвется в ответ

клич восторженный: «Здравствуй, солнце!»

В этой доброй волне излучения

божьих сил очевидно старание.

Растопило все льдинки сомнения

в правоте Твоего ожидания.

В лоне трав, на постели цветов,

опьяненная их парфюмерией,

улеглась Ты ветвей под покров,

приоткрыв сновидениям двери.

Спи, не буду Тебя я будить.

А послужит мне сон Твой как пауза,

чтобы вовремя уступить

место здесь для другого рассказа.