- -
- 100%
- +
Когда подошла моя очередь, я положил палочку первой.
Кассирша подвинула её назад.
— Ваше выкладывайте.
— Это моё.
Она посмотрела на палочку. На ней было написано: «Доставка за тридцать минут». Обещание ничем не рисковало, потому что доставлять палочку никто не собирался.
— В смысле?
— Купить хочу.
— Она не продаётся.
— А цена у неё есть?
— Нет.
— Значит, недорогая.
Женщина за мной переставила корзину из одной руки в другую. Я почувствовал, что у моего замысла появились зрители, и отступать стало глупее, чем продолжать.
Кассирша провела палочкой над сканером. Сканер промолчал. Она повернула её другой стороной. Там тоже не было штрихкода, только серый след от ленты и присохшая кунжутная семечка.
— Видите, — сказала она. — Не товар.
— А вы как их получаете?
— Привозят.
— Значит, кто-то всё-таки покупает.
— Магазин покупает.
— Я тоже могу как магазин.
Кассирша впервые улыбнулась. Не мне, а той части смены, которая до этого была совсем пустой.
— У вас касса есть?
— Пока нет.
— Тогда рано.
Мужчина с коньяком ещё складывал покупки у выхода. Он оглянулся и сказал, что в строительном такие палки продаются. Кассирша ответила, что в строительном продаются уровни. Мужчина посмотрел на коньяк, будто тот мог рассудить, и ушёл.
Из подсобки позвали администратора. Пришла невысокая женщина с ключами на синем шнурке. Кассирша объяснила ей, что покупатель хочет разделитель. Администратор посмотрела сначала на меня, потом на мои пельмени.
— Зачем?
До этого вопроса всё шло нормально.
— Разделять.
— Что?
— Что понадобится.
Она взяла палочку, осмотрела торцы и обнаружила трещину.
— Эту всё равно списывать. Забирайте.
— Сколько?
— Нисколько.
— Мне неудобно бесплатно.
— А нам неудобно очередь держать.
Женщина с молоком тихо сказала, что ей уже тоже неудобно. Я согласился на бесплатное. Кассирша пробила пельмени, бананы, лампочку и губку. Палочку положила сверху пакета, как длинный чек.
Чек я взял: без него приобретение казалось окончательно незаконным. Разделителя в чеке, конечно, не было.
На улице я понял, что не знаю, как её нести. В пакет она не помещалась. Под мышкой выглядела украденной деталью турникета. Я нёс её вертикально, и прохожие обходили меня с небольшим запасом.
Дома вымыл разделитель вместе с бананами. Бананы мыть не собирался, просто они лежали в раковине и попали под струю. Кунжутная семечка отмокла и уплыла. Пластик оказался не белым, а серым, с царапинами и тонкой трещиной у края.
На кухне ему не нашлось места. Он не входил ни в один ящик, мешал открывать холодильник, падал с подоконника. Я поставил его за батарею в коридоре и занялся пельменями.
Шесть недель назад из квартиры съехала девушка, с которой я жил. Она забрала одежду, книги и зелёную кружку с отколотой ручкой. Под диваном осталась резинка для волос, в розетке — зарядка от старого телефона, в холодильнике — молоко, которое я по привычке продолжал покупать и не пил.
Первые три ночи я спал у самого края. На четвёртую лёг посередине; к утру снова оказался у стены, а вторая подушка лежала ровно. Я менял простыню, переставлял подушки, разворачивал матрас ногами к изголовью. Всё равно туда падал свет из окна и сползало одеяло. Иногда утром на пустой стороне лежала моя холодная ладонь. Я убирал её, как чужую.
Ночью я проснулся от того, что замёрз. Одеяло сползло на пустую половину. Потянул его к себе, включил свет и пошёл за водой. В коридоре задел ногой палочку. Она выскочила из-за батареи и легла поперёк прохода.
Я поднял её и принёс в спальню.
Кассовый разделитель оказался чуть короче матраса. Я положил его вдоль шва, от подушек к ногам. С моей стороны остались телефон, стакан воды и смятое одеяло. С другой — ровная простыня.
Выключил свет. Красная вывеска круглосуточного магазина лежала на пластике тонкой полосой.
Ночью я дважды ударился о разделитель коленом. Утром он лежал на полу, а я — поперёк всей кровати.
Ручка
Дверная ручка была старше всех ремонтов в нашей квартире. Обои менялись четыре раза, окна — один раз, жильцы — чаще. Ручка оставалась.
Отец поставил её, когда сломалась прежняя, пластмассовая. Принёс коробку из хозяйственного, разложил на газете винты и две латунные половинки. Мне было восемь, и я держал квадратный стержень, пока он затягивал крепление.
— Не верти, — говорил отец.
— Я не верчу.
— Значит, дверь вертится.
Латунь тогда блестела. В ней отражался глаз, если подойти совсем близко. Отец нажал на ручку, дверь открылась и больше двадцати лет считалась починенной.
У каждого из нас был свой способ здороваться с ней. Мама нажимала локтем, когда несла пакеты. Бабушка опиралась всей ладонью и ждала, пока защёлка подумает. Отец хватался сверху и дёргал резко, отчего винты постепенно разбалтывались. Я в школе вис на ручке всем весом, завязывая шнурки, и получал по затылку, если меня замечали.
Потом я вырос и стал возвращаться ночью. Ключ попадал в замок не сразу. Ручка принимала холодную ладонь, опускалась без вопросов и впускала меня в тёмный коридор. Иногда мама выходила из комнаты и спрашивала, сколько времени. Я отвечал «нормально», будто у времени был такой час.
Через эту дверь вошла моя первая девушка. Перед звонком она долго стояла на площадке, потом призналась, что слышала из квартиры, как мы спорим, кто откроет. Уходя, она погладила ручку большим пальцем и сказала:
— У вас всё старое.
— Я новый.
— Это пока.
Через год она перестала приходить. Ручка не заметила.
После смерти отца винты пришлось подтягивать мне. Его отвёртка была слишком большой, моя — слишком маленькой. Я вставил в паз монету и сделал вид, что этого достаточно. Ручка продержалась ещё несколько лет, опускаясь под ладонью всё ниже и уже не возвращаясь до конца.
Когда мама съехала, квартиру отремонтировали для жильцов. Рабочие сменили двери в комнатах, розетки и плинтусы. Входную дверь оставили: тяжёлая, железная, такую теперь дорого выносить. Бригадир предложил заменить ручку.
— Болтается.
— Она всегда так.
— Упадёт.
— Тоже всегда.
Он пожал плечами и закрутил винты. Новые обои начинались ровно вокруг старой латунной накладки. Под ней остался коричневый круг прежней краски, которого никто не видел.
Первой въехала девушка с кошкой. В день осмотра кошка сидела в переноске, потом жила в комнате и встречала хозяйку у двери. На латуни появились тонкие царапины: кошка вставала на задние лапы и пыталась открыть сама. Девушка прислала мне фотографию и спросила, вычтем ли мы ручку из залога, если кошка всё-таки научится.
Не научилась. Через три месяца девушка получила работу в другом городе. Уезжала с двумя чемоданами, переноской и пакетом, из которого торчал кактус.
— Хорошая квартира, — сказала она, отдавая ключи. — Только дверь заедает.
Я нажал на ручку. Дверь открылась сразу.
— Она к своим привыкает.
— Я, значит, не успела.
Следующими были двое студентов. Они внесли колонки, складной стол и шесть одинаковых коробок лапши. Один здоровался со мной каждый раз, второй делал вид, что мы ещё не знакомы. Ручку они обмотали чёрной изолентой, потому что зимой металл холодил ладонь. Весной студенты поссорились. Первый уехал, второй прожил ещё месяц и тоже исчез, оставив в шкафу одну гантель.
Изоленту я снял. Под ней остался ровный светлый пояс; остальная латунь успела потемнеть.
Мама решила квартиру продать. Покупатель пришёл с женой и маленькой дочерью. Пока взрослые мерили кухню шагами, девочка открывала и закрывала входную дверь. Ручка приходилась ей на уровне плеча. Она тянула её обеими руками, дверь хлопала, мать просила прекратить.
— А это золото? — спросила девочка.
— Почти, — ответил я. — Только дешёвое.
Покупатель осмотрел крепление.
— Поменять надо.
— Можно подтянуть.
— Проще новую.
Я нажал на ручку. Защёлка не вышла. Приподнял латунь двумя пальцами, и дверь открылась.
— Видите? — сказал покупатель.
— Отвёртку оставлю.
В день сделки квартира опустела. Мама забрала посуду, я — коробку с фотографиями и жёлтый фонарь. На кухне потрескивал выключенный холодильник, остывая. Мы прошли по комнатам, проверили окна и вышли на площадку.
Отвёртку я принёс не для новых хозяев. Пока мама звонила риелтору, ослабил винты и потянул ручку на себя. Она вышла на два сантиметра, показав квадратный стержень и светлый круг на двери. В руке это была уже не ручка, а тяжёлый латунный локоть. Я представил его у себя в ящике рядом с батарейками и ненужными ключами, вставил обратно и затянул винты.
Я закрыл дверь последним. Ручка легла в ладонь знакомым тёплым изгибом. Когда я отпустил, она вернулась вверх не до конца — как всегда.
Новые хозяева поднимались по лестнице — отец, мать, девочка с рюкзаком. Девочка обогнала родителей, схватилась за ручку обеими руками и повисла, поджав ноги.
— Не виси, оторвёшь! — крикнул её отец.
Винты выдержали.
ЧАСТЬ II
Люди, которые притворяются
Человек редко врёт убедительнее, чем на общей фотографии.
Гусь
Паша пришёл ко мне с флешкой и просьбой сделать его счастливым.
На заводе, где он отвечал за снабжение — от подшипников до туалетной бумаги, — решили повесить стенд «Наша команда». Для стенда требовалась фотография. Начальница отдела кадров отдельно написала, что лица сотрудников должны быть «открытыми и доброжелательными».
— Как у мошенников на сайте банка, — сказал Паша. — У тебя принтер есть.
Принтер у меня действительно был. Чёрно-белый, без одной крышки и с характером старой собаки: бумагу принимал только после того, как с ним поговоришь.
Мы вставили флешку. На ней лежала вся Пашина жизнь, аккуратно разложенная по папкам: «Школа», «Армия», «Работа», «Свадьба», «Максим». Отдельно имелась папка «Разное», самая большая, потому что человек в основном и состоит из разного.
В школе Паша стоял на линейке с белым бантом на рукаве и смотрел так, будто уже знал про завод. В армии он сидел на броне, щурясь от солнца. На корпоративе держал бокал за тонкую ножку и подозревал фотографа в растрате. Даже рядом с сыном, которого впервые вынесли из роддома в синем конверте, у Паши было лицо мужчины, которому вручили очень хрупкий груз без накладной.
Мы открыли ещё день рождения. За Пашиной спиной висели золотые цифры «30», одна уже сдулась и свисала с кнопки. Перед ним горели свечи, друзья тянулись чокнуться, жена держала торт. Паша смотрел на огонь с деловым вниманием человека, которому сейчас поручат тушение. На следующем кадре все хлопали, а он проверял, погасли ли фитили.
— Ты вообще когда-нибудь улыбался? — спросил я.
— Постоянно.
Он показал. У него приподнялся левый угол рта, а правый остался на месте. Так могла бы улыбнуться дверная цепочка.
Мы дошли до свадьбы. У ЗАГСа Паша стоял между женой и клумбой. Жена смеялась, клумба цвела, Паша выполнял условия договора. В ресторане ему кричали «горько», тётка в сиреневом платье тянула к нему микрофон, а он везде смотрел чуть левее объектива, словно там происходило что-то более честное.
— Эту, — сказал я. — Тут пиджак приличный.
— Начальница скажет, что я закрытый.
— Зато снабжение не разворуешь.
Паша вздохнул и открыл «Разное».
Там были колёса, мангалы, чужие коты, разобранный мопед, закат над гаражами и четыре одинаковые фотографии ведра с грибами. На пятой странице появился гусь.
Паша был лет на десять моложе, в майке с выцветшим парусником и резиновых сапогах. Он стоял посреди деревенского двора, по щиколотку в серой жиже, и держал под мышкой большого белого гуся. Крыло у того было распахнуто, длинная шея выгнулась вопросительным знаком. Паша смеялся. Не приподнимал угол рта, не демонстрировал зубы по команде, а смеялся всем лицом — с закрытыми глазами, сморщенным носом и тонкой полосой грязи на щеке. И, кажется, ещё не знал, что его снимают.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.