Тайна Святого Арсения

   -Знаете, – Новиков аккуратненько складывал назад принесенные издания, – готовя исторические материалы, я немало общался с придворным людом. Разный он там, и завистливый, и порядочный, так вот, кто-то подсчитал, что только на первый десяток любовников императрица потратила свыше девяноста миллионов рублей – и это без учета крепостных душ, подаренных дворцов и других. Екатерина Вторая взошла на престол, когда бюджет России не достигал и семнадцати миллионов. Так сколько же лет вся Россия должна работать на влагалище немки-императрицы?

   Радищев как будто в ответ вынул лист бумаги и подал Новикову:

   – Для сравнения с любовниками гляньте вот на заботу о нашем духовном. Это не тайное, списать дали мне добрые знакомые.

   – Новиков пробежал глазами мелко написанное.

   "Согласно штатам, положено отпускать:

   1) на Петербургскую, Новгородскую и Московскую кафедры с соборами – по 39.410 рублей;

   2) на второклассные (8 кафедр) – по 5.000 (лично епископу – 2.600);

   3) на третьеклассные (15 кафедр) – по 4.232 г. 20 коп. (лично епископу -1.800);

   4) на Троице-Сергиеву Лавру и на все мужские монастыри – в 174.650 г. 40 коп.

   5) на все женские монастыри – 33.000 рублей.

   6) на 22 собора не кафедральные – 2.530 рублей.

   7) вообще на все духовенство – 365.203 рубля".

   -Чужой народ, чужую страну и веру не жаль.

   Они долго еще говорили, обдумывали издательские намерения и предложение Новикова выдать полностью "Путешествие из Петербурга в Москву" в его типографии. Они будут питать надежду, не зная, конечно, какая это не близкая и весьма ухабистая дорога к ней.

   Мрачным утром к дому Радищева подъедет черная карета, и из нее торопливо выпрыгнут два усатых унтера. В доме Александра Николаевича они поставят все вверх дном, ища крамолу на виду у четырех малолетних детей-сирот, потому что мама уже умерла, детворы, которая только будет постреливать напуганными глазами из углов, а не обнаружив для себя утешительного, арестуют отца.

   Радищева допрашивал лично Шешковский.

   Степан Иванович поправил подсвечник так, чтобы лучше видеть лицо Радищева, видеть в мигающем свете каждый мускул, наименьшее движение мысли, которая неминуемо отразится при хорошем допросе.

   -Зачем писан этот пасквиль? Говори правду, сердце нашей императрицы доброе, ценит она человеческую искренность, не обойдёт она лаской …

   -Это "Путешествие" я готовил чисто из писательского честолюбия. Это не пасквиль, а испытание моего пера.

   · -Ты призываешь к мести холопов своим хозяевам. Ты это называешь писательским упражнением? – Шешковский, в основном, мягким тоном говорил на допросе, иногда внешне наивно.

   · -Я думаю, что беды человека от самого человека. Если бы она могла беспристрастно посмотреть на себя сбоку, заглянуть себе в глубь, может, по-другому бы велось в мире, – Александр Николаевич старался говорить медленно, тщательно подбирая, быстрее пересеивая слова, потому что Шешковский таки был искусником ухватиться, как клещами, за неосмотрительно молвленное. – Я не думаю, что природа скупа к человеку, что эту истину – человек рожден добрым-она скрыла от нее. Я именно это хотел донести, может, в чем-то ошибаюсь, но другой мысли за душой не было.

   Радищев смотрел в глаза Шешковскому и удивлялся человеческому бесстыдству, невероятному для него, необозримому до сих пор: свояченица, на которой теперь сироты, собрала все семейные драгоценности и передала Шешковскому, он поблагодарил и передал поклон; а теперь вот перед ним, смотрит в глаза Радищеву таким невинным, искренним и наивным взглядом… "Неужели этому можно научиться, неужели можно так, даже не мигая?" – между словесной игрой – перебрасыванием удивляло Александра Николаевича.

   Тот мешочек с драгоценностями, тихо зазвенев, утонул тогда в бездонном кармане халата Шешковского, тот мешочек спас Радищева от пыток, но не изменил наказания.

   1. -За посягательство на здоровье императрицы, заговор и измену, приуменьшение надлежащего власти уважения… смертное наказание, – будет читать судья криминальной палаты длинный перечень провинностей писателя, а поскольку статей "Криминального уложения" не хватит, то будет перечислять еще, время от времени переводя дыхание, статьи "Воинского устава" и даже добавит из "Морского регламента".

   Приговор ему вынесли 24 июля и Радищев, ожидая выполнения приговора, в камере смертников спешил дописать давно задуманный труд. Он писал о Филарете Милостивом, а мысленно переносился в своё время и свои обстоятельства. Святой Филарет, человек полностью реальный, жизнеописание его историки подтвердили, глубоко верил и делал добро. Он отдавал бедным последнюю меру пшеницы, а Бог ему вернул как будто бы через случай в сорок раз больше, он раздал все, а ему возвратили несоизмеримо весомее – царица искала для будущего императора Константина невесту, и послы пришли в его дом. У него не было, чем угостить, но добрые соседи принесли всякую всячину, и пир состоялся на славу, он поделился с нищими последним, хотя ни крошки не было в доме, а ему подарено иное – внучка Филарета становится женой всемогущего и сказочно богатого императора. Почему же его современники, почему те, кто на троне и при троне, так не верят и так не делают, как Филарет?

   Мешочек с драгоценностями помог ему избежать пыток Шешковского, но маловат был, чтобы, если не он, то лишь написанное им о святом Филарете вышло на волю.

   4 сентября императрица "по своему милосердию и для всеобщей радости" помиловала Радищева, заменив смерть десятилетней ссылкой в Сибирь. Повезли его в Илимский острог "для всеобщей радости" в кандалах и даже без теплой одежды…

   Николаю Ивановичу Новикову тоже не суждено было осуществить то, что обсуждал при встрече с Радищевым, и о чем мечтал. Указом императрицы его издательский труд удостоен пятнадцати лет Шлиссельбургской крепости.

   На небосклоне Радищева еще на какое-то мгновение выглядывало солнце – после смерти императрицы он получит волю, вызовут даже в Петербург и назначат членом комиссии по подготовке законов. Он будет составлять "Проект либерального уложения", в котором будет идти речь о равенстве всех перед законом, свободу прессы и еще немало таких манящих идей. Но однажды его вызовет граф Завадовский, глава комиссии, а в прошлом фаворит уже покойной императрицы, и так допечет, как ни разу за всю многострадальную жизнь.

   · -В Сибирь захотелось опять? Теперь не вернешься!

   Александр Николаевич пришел домой с душой, в которой что-то надломилось окончательно, надломилось так, что не склеить уже, не сложить. "Пропили государство и во влагалище немецкой курве запихнули, – без злобы, с холодной печалью связывал мысли Радищев, но они все не связывались. – Даже после смерти императрицы ее любовники продолжали насиловать эту землю и люд. Мне нечего уже делать в этой России, а другой России на земле нет".

   С тем же холодным покоем он налил в стакан яду, выпил без передыха, как можно выпить только спирт – и обожгла невероятная боль, пламя её нарастало, полыхало, пока в какой-то момент не оборвалось все и не утихло, исчезла боль, осталось только голубое небо, в котором уже не было несправедливости и зла, голубое и всеобъемлющее, как его вера в добро.

   33

   После венчания Потемкин с императрицей убежали на время в Царицыно – купили для души имение у Кантемиров, такой уютное, между холмов и курганов, голубых прудов, лесов, и широких ложбин.

   Потемкин перехватил императрицу у Васильчикова – для нее он станет просто "холодным супом". "Я был содержанкой, – будет жаловаться Васильчиков. – Так со мной и обращались. Мне не позволяли ни с кем видаться и держали взаперти. Когда я о чем-нибудь ходательствовал, мне не отвечали. Когда я просил что-нибудь для себя – то же самое. Мне хотелось Анненскую ленту, и когда я сказал об этом, нашел назавтра у себя в кармане 30 тысяч".

   "Холодный суп" бесцеремонно вылили, апартаменты в Зимнем обустроили для Потемкина, и он теперь подъезжал гордо к дворцу шестеркой резвых, выдавалось, безудержной и порывистой силы коней. Императрица отныне принадлежит только ему, особенно почувствовал это Григорий здесь, в Царицыно, где нет льстивых и лукавых придворных лиц, суеты и заморочек светских. Он мог позволить себе пройтись, взявшись под руки, живописными берегами прудов, где тишина всеобъемлюща и неизмерима, которую нарушить может разве хлопок хвоста по воде задиристого карася под камышом.

   Но государственные хлопоты, как надоедливый репейник, цеплялись и здесь. Не один час обсуждали они, что нужно сделать, чтобы не повторилась пугачевщина.

   При одном лишь упоминании о Пугачеве на императрицу каждый раз сильной волной накатывал какой-то липкий и холодный ужас. И не только потому, что пламя восстания охватило огромные пространства, и после Казани придворный мир мелко дрожал: пойдет или не пойдет мятежник на Москву?

   Императрице не раз мерещился ночью укоризненный взгляд митрополита Арсения Мациевича, слышала те печальные слова, сказанные им на суде:

   – Ты еще встретишься со своим мужем, убиенным тобой…

   Второй десяток лет на муже массивная надгробная плита, а раз от разу загораются бунты, которые по слухам народным возглавляет Петр ІІІ, покойный ее муж. Она рубит голову очередному самозванцу, но опять поднимается муж из беспросветной тьмы могилы, и опять пылает восстание.

   Емельян Пугачев стал пятым самозванцем, принявший имя ее мужа, Петра ІІІ.

   Ей до сих пор не переставал сниться тот печальный взгляд старого, напрочь лысого от прежней цинги, Мациевича; уже без митрополичьего облачения, в одном подряснике он остальных умолял не ступать на ту стезю, не делать заранее императрицей намеченного; ей же горько, без злобы и мести, лишь упрекнул:

   – Ты еще встретишься…

   Палач отрубил голову Пугачеву размашистым взмахом топора и высоко поднял ее, окровавленную, на спице над головами запуганного люда, но зато, откуда ни возьмись, самозванка, именующая себя сестрой мятежника, незаконной дочерью покойной императрицы Елизаветы Петровны. Елизавета, поговаривали, родила ее от Разумовского.

   – Интересно бы знать настоящее ее происхождение, – думала вслух императрица, направляясь уютной аллеей от прудов к дому.

   – Черт ее знает, – само упоминание о ней Григорию было малоприятным. – Одни говорят, что дочка пражского трактирщика, другие – нюрнбергского булочника.

   – Редкой красоты и ума, поговаривают…

   – По поводу красоты – не знаю. Но, как докладывают из Тайной экспедиции, ума хватает посылать манифестики к султану, ба, даже Орлову, графу Панину…

   – Достаточно мне пяти мужей-покойников, которые на дыбы ставят империю, чтобы еще из небытия их сестрицы поднимались. Где она, кстати?

   – Колесила всей Европой, в настоящий момент, говорят, в Италии, в городе Рагузи.

   – Арестовать бродяжку. Кто бы это смог так аккуратненько, прилично, чтобы никакой комар, из любого монаршего двора, носа не подточил?

   – Орлов, – бухнул Григорий так, словно знал заранее вопрос.

   Императрица только головой крутнула – не забывает Григорий, кто ему глаз изуродовал.

   – Быть по-твоему…

   Потемкин понимал, какой опасности подвергает он графа Алексея Орлова-Чесменского, своего обидчика, и какой грандиозный европейский скандал из этого может, в случае неудачи, случиться. Но в этот раз Григорий таки ошибся. Орлов с его авантюрным нравом справился с поручением блестяще.

   В первую очередь, Алексей притворился влюбленным, вскоре княжна ответила взаимностью, а дальше помог случай. Английский консул в Ливорно прислал письмо, что там крепко подрались русские моряки с английскими, и просил Орлова разобраться лично. Алексей, который не знал английского, дал княжне перевести и собрался в дорогу. Ей взгрустнулось, и она попросилась с ним.

   – Императрице будущий свой флот стоит увидеть…

   Этого только и требовалось. Едва она поднялась на борт адмиральского корабля, как к ней подошли:

   – Именем ее императорского величества вы арестованы!

   Дальше судьба княжны была заранее расписана: утомляющая дорога в качестве арестантки, Петропавловская крепость.

   В каменных стенах крепости княжна быстро сгорела от туберкулеза и унесла в могилу тайну своего рождения. Но на многолюдных похоронах почему-то присутствовала вся большая семья Разумовских.

   34

   В погожее июльское утро, а именно тринадцатого числа 1775 года, Москва звенела оркестрами, празднично одетый люд заполонил площади, а еще веселее было в кабаках и трактирах – Москва праздновала Кючук-Кайнаржинский мир.

   В приемные покои Пречистинского дворца, где находилась императрица, люд, прибывал еще утром поздравить с викторией. Одни приезжали, другие уже отбыли, на вспотевшие парики брильянты бросали игривые отблески, но ни один из сановитых гостей, к большому огорчению, не удостоился аудиенции.

   – Государыне нездоровится, – один и тот же ответ ожидал любопытных.

   Быстро между именитых посетителей разнесся слух, что у императрицы расстройство желудка. Через невнимательность прислуги, которую государыня таки неоправданно балует, ей дали плохо помытые фрукты, вот вам и раз…

   – Да за это не только кнутами угостить…

   – Доброта государыни вон чем вернулась, – возмущались придворные.

   Императрице же было не до праздничного грома оркестров и не до кривотолков сановитого люда в приемных покоях – ей надлежало уже родить. Схватки начались еще утром, кроме боли, допекал страх. Как ни как, сорок шесть лет, поздно уже, вовсе не так, как родила от Понятовского, Салтыкова или Гришки Орлова.

   О родах, которые приближались, никто не знал и не должен был знать, как и о венчании с Потемкиным – так себе, перешептывались по углам и не больше.

   Облегчилась она, к собственному удивлению, как-то легко, даже не очень скричалась – на свет появилась миловидная девочка. Императрице не пристало грудью младенцев кормить, поэтому новорожденную едва помыли и спеленали, и сразу же тайком вывезли к сестре Потемкина, Марии Алексеевне Самойловой. Назвали ребенка Елизаветой Темкиной, у Самойловых она и кормилась, пока не отдали в пансион – как вырастет, то станет хозяйкой больших поместий в Херсонской губернии.

   Жизнь придворная, между тем, имела свой устоявшийся ход: приемы иностранных гостей, званые обеды, после обеда переходили в зал, где императрица играла в карты несколько робберов в вист или фараон, устраивала буриме или шарады. Как-то в конце мая 1777 года посетила новое имение Потемкина в Озерках. Хозяин чествовал гостей с размахом, за обедом в их честь стреляли пушки, ведь за стол сели около тридцати первых лиц государства. Но императрица чаще всего внимание обращала не на троюродных братьев Григория или семью Энгельгартов, ее интересовал больше всего новичок, гусарский майор, смуглый тридцатилетний серб, кудрявый здоровила Семен Зорич. Однако и у Григория, и у остальных за столом создалось впечатление, что они уже были знакомы до этого.

   Вскоре Зорич занял в Зимнем дворце апартаменты официального фаворита.

   Услышав о появлении нового конкурента, срочно в Петербург вернулся Завадовский – он мучался, метался, не зная, что делать, пока ему не посоветовали сидеть тихо-тихо. Завадовский послушался, его учтивость императрица оценила достойно. Он получит в подарок четыре тысячи душ, а на выделенные императрицей средства построит впоследствии в Екатеринбурге дворец на двести пятьдесят комнат с мельхиоровыми каминами.

   Государыня же чувствовала себя привычно, передавала через Григория записочки любимому Симе, как звала она Зорича. Потемкин выезжал то на войны, то еще по каким-то заданиям, но всегда мог вернуться в Зимний, в свои апартаменты, соединяющиеся с покоями императрицы прямым коридором. Григорий был внимателен к каждому из очередных фаворитов, по большей части, своих прежних адъютантов, не забывал где-то из дальних дорог высылать им подарки. Зоричу он прислал перо с роскошным брильянтом на шляпу и дорогую палку, даже императрица в письме радовалась: "Сима разщеголял, по милости Вашей, Вы послали ему превосходную трость, он похож на шведского короля, но превосходит его в благодарности к Вам".

   Лишь один раз выдержка изменила Григорию, когда привычно зашел в покои, застал императрицу в постели из Завадовским; он мгновенно стал багровым, диким взглядом обвёл комнату и, схватив массивный подсвечник, запустил в парочку, которая не ожидала непредвиденного визита. Императрица мяукнула, словно кошка, которой невзначай наступили на лапу, и в момент скатилась из кровати, а Завадовский, в чём мать родила, пулей метнулся к двери.

   У Потемкина, конечно, были и другие проблемы: хитрый Панин, а особенно давний любовник Орлов, так и мостились подсунуть в кровать своего человека.

   Хитрости их, в основном, были напрасными, Григорий сам подбирал надежных и верных, принимая к себе месяцев на полтора-два адъютантами. Когда после адъютантского срока Александра Дмитриева-Мамонова пригласил к себе, тот ни сном ни духом не ведал, что его может ожидать.

   – Раздевайся! – сурово приказал князь.

   У Мамонова только глаза округлились блюдцами.

   – Совсем, совсем, – подсказывал Потемкин.

   Он обошел голого Александра, деловито осматривая, словно товар, который собрался покупать и выискивал изъян, чтобы прицепиться и цену поубавить. А когда нажал, куда надо, и тело в Мамонова задеревенело и вверх метнулось, только языком причмокнул:

   – Будешь императрицу услаждать.

   У Мамонова от стыда не только лицо, но и спина зарделась, он уже хотел было от возмущения крепкое словцо загнуть, не принимая во внимание, что это князь, но в последнюю минуту сдержался от невероятной мысли: "А если правда?".

   Дальше шло все в привычной для придворных порядков колее: Мамоновым остались довольны все три пробовальницы, особенно же радовалась Перекусиха:

   – Позабавил меня, голубчик, императрицу утешишь еще лучше!

   35

   · – Господин Ричард Судерланд? – переспросил на всякий случай курьер, молодой офицер, который залихватски звякнул шпорами. – Приказано лично в руки.

   Банкир лишь глянул на пакет, обильно усеянный сургучовыми печатями, и уже знал, не читая, кто это прислал .

   Пакет был от Потемкина. "Поскольку Ее Императорское Величество, – писал князь, – соизволило жаловать известные привилегии меннонитам, желающим поселится в Екатеринославской губернии, прошу Вас предоставить им необходимые суммы в Данциге, Риге и Херсоне".

   Банкир пробежал глазами еще несколько строк, и брови его поползли удивленно вверх – такие суммы, да еще и сразу в несколько городов, ему непросто будет выискать. "Это так похоже на князя, – Судерланд потер задумчиво виски. – Размахнется на всю, а ты думай головой, где под дежурную авантюру эту копейку выискать".

   Двести двадцать восемь семей меннонитов ехало из Данцига в украинские степи, еще партия шведов направлялась под Херсон в колонию, где для них уже успели построить дома, через турецкую границу стекались молдаване, валахи, румыны. Всех их освобождали от любых податей на десять лет, давали скот и орудия для земли, позволяли заниматься виноделием… Русские посольства за рубежом усиленно вербовали новых колонистов.

   · -Европейские газеты, – докладывал князь императрице, – не нахвалятся новыми поселениями в Малороссии.

   · Привилегии греческим, армянским и другим поселениям подтягивали немало люда: ехали сюда из России бедные помещики с крестьянами, отставные солдаты, крепостные-беглецы, которые в свое время дали стрекача за границы империи, верующие-раскольники, бедные православные священники из отдаленных русских губерний, иногда срывались в благодатные края целыми нищенскими селами.

   "Спешит Потемкин, – дочитал листа Судерланд. – Боится светлейший, чтобы случайно эти земли исконные здешний казацкий люд не заселил. Но это не мои хлопоты, мне заработать на спешке князя".

   Судерланд на следующий же день направился в Зимний обсудить условия такого масштабного проекта, но там, сославшись на занятость императрицы, направили к новому фавориту Платону Зубову.

   В апартаментах князя Зубова выяснилось, что здесь и без него народу не протолкнутся. В беломраморных палатах, что рядом с покоями императрицы, около полусотни просителей нетерпеливо поглядывали на белую дверь, откуда должна была появиться его светлость, которая вершила судьбы. Кто-то ожидал, чтобы незадачливое чадо приняли на государственную службу, кто-то надеялся на поместья, а еще кому-то следует заполучить внимание императрицы, потому что все знали, что без оказания почестей всемогущему князю нечего ей и на глаза подаваться. Почтенный посол в чалме терпеливо перебирал в руках четки, французский вельможа, судя по одежде, с удивлением рассматривал присутствующих в приемной, наверное, был новичком в здешних краях, только один располневший генерал с перевязанным черной тесьмою глазом нетерпеливо жаловался:

   · – А кофе совсем остынет…

   · Судерланда знакомили как-то с генералом-поручиком Михаилом Илларионовичем Кутузовым, милым, светским человеком, уже известным генералом, который считал за честь каждое утро, еще за час, пока проснется Зубов, приезжать, лично варить и подавать князю кофе в кровать.

   Наконец, дверь широко отворилась и адъютант торжественно, как о втором пришествии, провозгласил:

   · -Его светлость Платон Александрович Зубов просят!

   Толпа повалила в дверь, толкаясь и не обращая внимания на ранги и мундиры, потому что каждому быстрее хотелось, и так часа четыре ожидали, но вместо этого перед людом в двери внезапно появилась смешная обезьянка в короткой юбке и кружевных панталонах, и, весело завизжав, стала кривляться.

   Платон Александрович сидел перед зеркалом, забросив ногу на край стола, он даже не пошевелился, потому что как раз завивали парик и присыпали пудрой. Посетители, поклонившись в ноги, учтиво занимали очередь, а долговязый адъютант их строил, как детей в приходской школе:

   · -Вы, граф, первые, генерал, вы за графом, а вы за генералом…

   Зубов никого не замечал, он, пока зачесывали, распечатывал письма и давал их адъютанту читать – все видели, что он озабочен государственными делами. Если же Зубов обращался, наконец, к кому-то в очереди, тот, после пяти-шести поклонов, только тогда имел право приблизиться, а получив ответ, должен на цыпочках вернуться на свое место; кому не повезло, мог года три каждый раз занимать место в очереди.

   Зато обезьянке в кружевных панталонах наступала настоящая потеха. Небольшая, размером со значительного кота, чрезвычайно ловкая, она носилась по карнизам, люстрам, гардинам, едва глаза посетителей за ней успевали. Из люстры она прыгнуть могла просто на шляпку просительницы, безошибочно попасть и остаться там, если понравиться, особенно когда там была греческая тупея. Такой осчастливленный проситель учтиво наклонялся и учтиво ожидал, пока обезьянка не полакомится частицей головного убора.