Предел погружения
- -
- 100%
- +
Артур устало засмеялся. Возражать было лень.
– Журналист ещё этот, – он поднёс ладонь ко рту, зевнул. – Понаберут детей на флот… хосспади… – зевота так и не уходила, выворачивала рот, – а молока не завезут…
– А что журналист? – Илья покосился на него с любопытством. – Тупит?
– Да не сильно для гражданского, – Артур пожал плечами. – Просто я как представлю, сколько мне с ним ещё ебаться…
– А чего ебаться-то? Сказал тебе старпом научить его в ПДА включаться и гидрокостюм надевать. Научится – и гуд бай.
– На кой журналисту гидрокостюм, если он понятия не имеет, как выходить из лодки под водой? На кой ему ПДА, если он при пожаре от ужаса про него забудет? Когда я приду к старпому на доклад, он скажет мне учить его дальше. Да если и не скажет, всё равно придётся учить. А то размажет его случайно по переборке, вину на командира свалят – и на меня заодно.
Помолчав, Артур покосился на тумбочку журналиста, на коричневый томик стихов, заложенный карандашом.
– Где он, кстати, сейчас?
– К акустикам, кажется, пошёл. Или к штурману. Материал для статьи, наверное, собирает, – хмыкнул Илья. – Так-то он ничего, тихий. Сидит на коечке, что-то в блокноте корябает. Вопросами не доёбывает, не истерит. Я думал, будет хуже.
– Это ты его не видел, когда он спирта хлебнул, – хохотнул Артур. – Глазищи в пол-лица, руками машет… Чуть не посшибал тут всё.
– А ты его напои ещё чем-нибудь, хоть керосином, – глаза Ильи блеснули. – Глядишь, он побежит к командиру просить себе другого наставника по борьбе за живучесть.
«Каштан» со вздохом проснулся, щёлкнул и заголосил:
– Комдива-три – в четвёртый отсек.
Артур вскочил, пэдэашка больно хлопнула по бедру – он потёр его ладонью.
– Ну вот опять. Ни сна, ни отдыха измученной душе!
– Поэтично. Откуда это? – поинтересовался Илья, с довольным вздохом вытягиваясь на журналистской койке.
– А хуй знает. Давай, побежал я.
Через двести миль сбавим ход и будем ползти тихонько-тихонько. Вот здесь… да, вот здесь войдём в слой температурного скачка, здесь никто не услышит. А вот дальше нужно уходить вниз, очень круто вниз, на двести метров как минимум. И слушать море. Ждать.
Если в штабе флота с расчётами не ошиблись, ждать придётся недолго. Крейсер появится – сразу его засечём. Тут уж прицепимся, как рыба-прилипала, пойдём дышать ему в брюхо. Не почует. Ни за что не почует, если только их акустик не умеет слышать, как трава растёт.
Хотя, разумеется, с нашим-то везением именно такой нам и попадётся – единственный на весь натовский флот. И тогда охота начнётся уже на нас. Сядут на хвост, вцепятся – попробуй стряхни. Вот и прыгай с тридцати метров на триста, виляй кормой и надейся не опозориться перед командованием на старости лет.
Сорок пять, конечно, так себе старость, но когда в отсеках кислород на полпроцента падает, еле ноги таскаешь, как дед девяностолетний. И брюзжать тянет точно так же. Матросы слишком медленно шевелятся, старпом невыносимо громко смеётся, а замполит… одно слово, замполит. И ты молчишь, цедишь приказы как через сито: одно лишнее слово – и из тебя польются словесные помои. Потом датчики кислорода перестают аварийно мигать, ты дышишь, дышишь и думаешь: а чего ты, в самом деле, бесился?
А гражданский на борту – это и вовсе тысяча и один новый повод для гнева и ярости. Надо к химикам, что ли, сходить, предупредить их основательно: не дай бог кислорода окажется меньше, чем надо – он, командир, устроит им взрыв без всякого реактора.
– Тащ командир, прошу разрешения в центральный!
Матрос Колмаков вытянулся в дверях с дымящимся стаканом чая в руке. Из первогодков, месяца два назад на лодку попал – ишь, как голос звенит, весь подобрался, подбородок ввысь.
– Заходи, – Кочетов подвигал затекшими плечами, сводя лопатки. Прокашлялся в кулак. – Чай-то кому?
– Так вам, тащ командир, – матрос глянул на него удивлённо.
– Мне?
– Так точно. Старшина Палий приказ передал – он с вахты сменился и сразу сказал чаю вам принести…
Рука в промасленном рукаве протянула ему стакан, и он машинально взял его, поставил на пульт.
– Спасибо, боец, – Кочетов покосился на растерянного матроса, – свободен.
Он повернулся в кресле, разглядывая невинно-равнодушные лица подчинённых: все при деле, никто ничего не знает.
– Хотите, чтобы я потихоньку свихнулся? – осведомился Кочетов. В глотке вновь закололо, пришлось отхлебнуть из стакана и понизить голос. – Сначала я не помню, как распоряжался насчёт чая, потом вы пускаете ракеты по Вашингтону и уверяете, что я приказал?
Старпом в своём кресле сердито крякнул.
– Лучше пей, Роман Кириллыч. Не умеешь сам о себе подумать – радуйся, что мы это делаем иногда. Ты к доктору хоть заходил?
– Палыч, – он поморщился, глотнул ещё, – какой доктор? Ещё на простуду время тратить.
– Тем более, пей, – старпом покачал лысеющей головой. – Простуда простуде рознь. Беречься надо.
– Ты кого цитируешь сейчас, свою жену?
– Моя Валя уж точно о здоровье знает побольше тебя, тащ командир. Знаешь, какой она мне бальзам настаивала с мятой, спиртом и мёдом? За полдня температура спала, я наутро бегом бежал на корабль – свежий, как младенец. Вот сейчас бы…
– Тащ командир, шум по пеленгу тридцать. Цель надводная, приближается.
Ага. Вот оно.
– Классификация?
– Десантно-транспортный корабль, предположительно типа «Фудре».
– Погружаемся на глубину сто, дифферент семь на нос, – Кочетов придвинулся ближе к пульту. – Приготовиться исполнить режим «Тишина».
Похоже, за эти полторы недели он настолько привык к ровному размеренному гулу за стенкой и под ногами, что теперь, когда гудение слышалось совсем негромко, чувствовал себя непривычно. Лодка затаила дыхание, лодка шла осторожно, и он словно ждал чего-то вместе с нею.
Карандаш с тихим шорохом скользил по бумаге. Сашка старался припомнить как можно явственней потемневшие доски пирса внизу, стеклянно-серую воду, наваливающийся прибой в лохматых гребнях бурунов, черную горбатую спину лодки. И сверху – клочья облаков, сквозь которые то просвечивают золотые блики, то вновь гаснут.
Это бы всё в цвете, конечно, но не потащишь с собой альбом и краски на подводную лодку. Ничего – вот вернётся, и можно будет повторить акварелью, положить лёгкие мазки там, где приходилось прорисовывать штрихами – а дальше вода всё сделает сама, растекаясь, смешивая тона, и море под бортом непременно получится того самого серо-чёрно-синего оттенка с металлическим отблеском, какой он помнит.
Ещё были чайки, видимо-невидимо чаек, они спускались почти к самой воде и взлетали резко, заворачивая на круг. Интересно, когда же лодка выйдет на поверхность и он снова сможет посмотреть на небо, на морскую гладь. По идее, им же надо запас воздуха пополнять, да?
Дверь открылась тихонько, вошёл Илья. Расстегнул робу, сбросил её, оставаясь в футболке. Подумав, стянул и её.
– Уф, упахался. Тебе в свитере-то не жарко, журналист?
– Если бы пришлось тяжело работать, наверняка снял бы, – он пожал плечами.
– Да на тебя как ни взглянешь, ты вечно во что-то кутаешься, – Илья поставил ногу на перекладину, запрыгнул наверх.
– Питерская привычка, наверное, – отозвался Сашка. – Я живу на набережной канала Грибоедова, там всё время ветры тебя сдувают.
– Питерская, ну да, – буркнул Илья. – Неженки. Про Гремиху слышал? Вот там сдувает так сдувает. Канаты протягивают между домами, вышел – хватайся, держись за него, не то унесёт.
– Мда, – протянул Сашка. Какие всё-таки дикие места бывают, и приходит же кому-то в голову посылать туда людей…
– Я там полтора года служил. Знаешь, как мы Гремиху зовём? – голова Ильи свесилась вниз. – Страна летающих собак. А всякие вроде тебя после Питера из свитеров не вылазят – куда страна катится…
Он снова лёг, завозился – сверху сполз краешек простыни. Сашка положил блокнот на тумбочку, буркнул, поворачиваясь набок:
– От свитеров стране хуже не станет.
– Может, и не станет, – Илья усмехнулся. – Кто-то же должен в офисах кофе пить и за компом щёлкать. Я только одного не пойму, Вершинин – нахера ты на лодку-то попёрся? Думаешь, ты хоть что-нибудь поймёшь про нас? Статейку напишешь, грамотку получишь и подотрёшься? Или про статью – это просто пиздёж, и на самом деле тебя дядя-адмирал под воду запихнул, чтоб ты ему глаза не мозолил?
Сашку укололо злостью – и тут же волной прилило веселье. Он не пытался сдержать смех.
– Не поверишь – так и есть. Дядя меня к вам отправил перевоспитываться. Или автономка, сказал, или служба в армии по полной программе.
– Ого. Что ж ты такого натворил?
– Да ничего особенного, – Сашка пожал плечами, – тусовался, как все. Ну, травку пару раз курнул.
Илья снова наклонился к нему – теперь на его узком востроносом лице было написано любопытство.
– И как оно?
– Да никак… вата в голове, руки-ноги плохо слушаются. Время очень медленно течёт. Пока откроешь рот, зевнёшь, закроешь – кажется, час прошёл.
– И нахрена тогда на это деньги тратить? – фыркнул Илья. – Скажи Ивашову, он тебе углекислоты в отсек напустит – те же самые ощущения за бесплатно.
Дверь открылась, в каюту по плечи просунулся старпом.
– Хорош пиздеть, – процедил, едва разжимая губы. – Режим «Тишина» объявлен для кого? Ещё услышу с вашей сторону хоть звук – ЛОХ вам в глотки залью, попугаи, блядь, говорящие.
И вышел.
Илья комически округлил глаза, поднял их к подволоку. Потянулся было наверх, но Сашка зашептал:
– Илья, а ЛОХ – это что такое?
– Как огнетушитель, только надёжнее, – шепнул тот. – Связывает кислород, и огню нечем гореть, а человеку нечем дышать. Так что если вовремя не включился в ПДА, ты труп.
Сашка кивнул, забрался под одеяло.
Мягкий свет не мешал глазам, в тёплом коконе Сашка проваливался всё ниже, ниже в глубину. Золотистые отсветы ещё тлели где-то наверху, он уплывал от них, они делались всё слабее, слабее, а он погружался, и где-то внизу ждало его дно.
Он не открыл глаза, услышав сверху тихое:
– Всё-таки, Вершинин, зря ты не выбрал армию.
Глава 7
Миловидная брюнетка на кассе неспешно пробивала продукты, складывала в пакет. Вершинин чувствовал, что она поглядывает на него, на черную форму, на адмиральские погоны. Было приятно, что уж там скрывать.
– Да, Серёга, в пять, как договаривались, – он рассматривал пачки и бутылки в корзине, прикидывая, не нужно ли взять ещё чего-нибудь. Мобильник вздыхал и сипел в ухо – наверное, Серёга был в метро. – Я заеду за вами. Да, на пруд нет смысла, там комаров сейчас полно. Лучше ко мне. На веранде посидим, во дворе можно шашлыки пожарить. Чего-чего? Да конечно, кури на здоровье – кстати, чуть не забыл…
Сняв с подставки блок сигарет, он положил его в корзину к остальным покупкам, улыбнулся девушке. Мягкие губы тут же дрогнули в ответной улыбке, ресницы опустились. Эх, хороша. Пусть с семейной жизнью у него так ничего и не вышло, но вот женским вниманием он никогда не был обделён.
– Да помню я: Проспект мира, шесть. Ага, давай. Ане скажи, чтобы больно-то не командовала. Ишь, в автономку тебя отпускала, а как с друзьями посидеть – вечно у неё то давление, то огород… Да, до связи.
Девушка протянула ему пакет, кокетливо стрельнула глазами:
– Запасаетесь для плавания?
– Мда, если только по морям воспоминаний, – он рассеянно кивнул, достал кредитку. – Как всех собрать – вечная проблема, как будто на край света собираемся…
– А я думала, моряки всегда легки на подъём.
Аппарат зажужжал, она оторвала чек, протянула Вершинину.
– Спасибо за покупку, приходите к нам ещё!
Дежурная фраза в её устах прозвучала тепло, почти сердечно. Вершинин забрал пакет, хотел пошутить что-нибудь на тему моряков, готовых возвращаться к прекрасным дамам снова и снова, но взгляд скользнул по оконному стеклу и зацепился за щуплую фигуру в джинсах, спускающуюся по ступенькам напротив.
Да нет, здесь же ничего не разглядишь. Почудилось. Мало ли.
И всё-таки он торопливо перехватил пакет и, едва кивнув девушке, зашагал к дверям.
Вышел. Ветер сразу забрался под полы кителя, под ворот рубашки. Фигура, конечно, исчезла – свернула за угол, или спустилась в метро, или ещё куда делась. Бросаться в погоню за собственным воображением Вершинин не собирался. Но и игнорировать укол тревоги в солнечное сплетение было неразумно: если бы он не слушал свой внутренний голос, он успел бы за годы службы как минимум дважды испустить дух – геройски сражаясь с пожаром в реакторном или не очень геройски отравиться паштетом, присланным с береговой базы.
Мобильник тренькнул, Вершинин сунул ладонь в карман, вылавливая его.
На экране мигала смс-ка. Алька. «Ты звонил, дядь Слав? Я на семинаре в Доме художника. Что-то срочное?»
Срочного, конечно, ничего. Вершинин постоял-постоял, опустил мобильник обратно и энергично зашагал через дорогу, к синей вывеске «Анна-Турс», к нарисованному морю.
Артур глянул на секундомер в ладони, кивнул, и Сашка с облегчением стянул резиновый намордник, глотнул воздуха – настоящего, а не вязкой смеси, которую он с опаской цедил через трубку.
Волосы липли ко лбу, в груди тяжело стучало. Артур косился на него с ухмылкой.
– Четыре-пятьдесят восемь, ишь ты. Ладно, в пятиминутный норматив ты уложился. А значит, что? Значит, твоё увлекательнейшее погружение в науку борьбы за живучесть продолжается. Пока опять тишину не объявили – снимай костюм, готовься внимать моим наставлениям.
Сашка поморщился, скинул перчатки, потянулся к вороту комбинезона.
– А долго там ещё погружаться? Я надеялся, мы на этих одеваниях-раздеваниях закончим – хотя бы на сегодня.
– Зря надеялся, – хмыкнул Артур. – Тебе ещё наворачивать и наворачивать круги ада, и радуйся, что тебе, по крайней мере, попался такой Вергилий, как я. И он жертвует ради тебя, между прочим, часами спокойного сна и просмотром порнухи.
Сашка, выбирающийся из комбинезона, поднял голову. Смуглый оттенок кожи Артура не скрывал тёмных дуг, залегших под глазами, гладкие скулы за недели плавания ощутимо заострились.
– Спасибо, – Саша протянул ему костюм. – Правда, большое спасибо.
– Ладно, – тот лениво махнул рукой. – Лучше скажи, зачем мы вообще занимались этими плясками? Для чего тебе гидрокостюм?
– Ну… чтобы выйти из лодки, если под водой случится авария.
Артур кивнул, сложил руки под грудью.
– Итак. Предположим, что ты кое-как протиснулся через аварийный люк или, не приведи Господь, через торпедный аппарат. Ты ещё будешь заучивать алгоритм действий в обоих случаях – так, чтоб впечаталось в мозги. Так вот, если ты в этом самом гидрокостюме помчишься наверх, как пробка из бутылки шампанского, с тобой, возможно, всё будет в порядке.
Выдержав драматическую паузу, он наклонил голову набок:
– А возможно, твоя кровь запузырится, как шампанское в этой самой бутылке, и ты отдашь концы, ещё не добравшись до поверхности. Зависит от глубины, с которой ты будешь подниматься, и от того, как долго ты на этой глубине пробыл.
Артур неспешно прохаживался вдоль пультов, поблескивая глазами. Похоже, ему нравилось просвещать наивного парня с гражданки.
– Дело в том, что, когда ты дышишь в атмосфере высокого давления, в кровь поступает очень много азота. На глубине он безвреден, но когда ты начинаешь подъём, давление падает – и что, по-твоему, делает азот?
Без сомнения, Артур намеревался ответить на свой вопрос сам, но Сашка пожал плечами:
– Выделяется в кровь и превращается в пузырьки. Если они закупоривают крупные сосуды, человек может погибнуть.
Карие глаза недоверчиво прищурились. Сашка усмехнулся, разглядывая изменённые удивлением черты Артура, напряжённую складку у губ.
– Я курсовую писал по кессонной болезни, – легко сказал Сашка. – Так что можем обойтись без теории. Сэкономишь полчаса сна и пару оргазмов.
– Нихера себе у вас курсовые, – Артур покачал головой. – Это где ж такому журналистов учат?
Ой.
Сашка быстро наклонился – вроде как поправить тапок на ноге, одёрнуть штанину. Только-только успокоившийся пульс вновь заколотился.
– Ну, я о дайверах писал, – он выпрямился, взглянул Артуру в глаза. – Заодно и про кессонку собрал материал.
Артур, помедлив, кивнул.
– Тогда пошли – покажу тебе, какие штуки мы используем, чтобы выходить, не рискуя подхватить кессонку.
Вершинин стоял под вывеской и курил. Повлажневшая ладонь крутила и мяла телефон – он уже отправил смс-ку, и вторую, и третью.
Он не очень хорошо помнил, что именно было в них.
Он ждал звонка. Знал, что звонок будет.
Или он обыщет весь Питер и вытащит этого… этого…
Пусть смотрит в глаза и отвечает. Хоть раз пусть не зассыт.
Дождь уже начинал накрапывать, за ворот падали первые капли. Вершинин затушил сигарету, кинул её в урну, зашёл под козырёк.
Трам-там-там по карнизу.
Телефон ожил, завибрировал. Вершинин ткнул пальцем в кнопку, прижал его к уху.
– Алё? – голос тихий, напряжённый. – Дядь?
– Сашка! Сашка, твою –
Мать-мать-мать! – загремело каплями по карнизу, пульсом в ушах Вершинина.
– Ты какого… ты какого хуя, блядь, в Питере делаешь?
Мнётся. Сопит что-то.
– Мне с лодки докладывали, что ты на борту! – закричал Вершинин. Дождь ливанул, зашипел, даже под козырьком лицо обдавали брызги. – Кочетов не мог так меня наёбывать! Он бы не продался, даже если б ты ему свою квартиру отписал! С почкой, лёгким и анальной девственностью в придачу!
– Дядь Слав, – вздохнул Сашка в трубку. – Извини.
Вершинин помолчал, глотая холодный чистый воздух ливня. Постоял.
– Саш, – тихо сказал, устало, чувствуя, как ноют перетруженные связки. – Хватит игр. Это уже не розыгрыш. Ты кому-то отдал документы, так? Кому-то из своих больных на голову дружков. И не знаю, как, но этому человеку удалось попасть туда вместо тебя. Это очень серьёзно, Саш. Пострадать могут все – и он, и ты, и я.
– Дядь Слав, честное слово, на лодке ни один…
– Стоп, – выдохнул Вершинин, – это не для телефона. Приеду – поговорим.
Сглотнув, он добавил:
– Скажи только, кто.
– Дядь Слав, честное слово, я даже не предлагал, – забормотал Сашка. – Я только сказал, что мне там будет очень плохо, а она посмеялась и говорит, дескать, знаю, как тебя спасти…
Вершинин почувствовал, как ему в загривок впиваются тонкие острые иглы – одна за другой.
– Саша, – пропихнул он сквозь спазм в гортани. – Кто?
– Замечательно у вас выходит, Александр Дмитриевич.
Замполит наклонялся, заглядывал через плечо. Густо-серая тень от его головы ложилась на ватманский лист и тут же вновь уползала: он спохватывался, отступал на шаг. Ходил кругами, снова наклонялся:
– А акулу, может, побольше сделать? И позубастей?
Можно и позубастей, долго ли. Так-то хуже всего, когда со стороны пытаются влезть и рассказать тебе, каким должен быть твой рисунок. Но ведь эти плакатные лодки, катера, акулы – это всё ненастоящее, вроде как в школе на рисовании. Учительница подходила и говорила: вот здесь подтереть, а тут заштриховать. И надо было подтереть и заштриховать поскорее, пока не прозвенел звонок, потому что рисование было последним, а дядя ждать не любил, его резкий голос прокатывался по всему коридору: «Ну где ты там, а? Слышь, пацан, Альку позови!»
«Кого?»
Алькой её в школе никто не звал. Сашка да Сашка – а вот дядя путался и сердился: «Это ж надо было так назвать – Александр и Александра! А вам-то самим не стыдно надо мной шутить? Понятно же, что я щас зову не тебя, а того, кто окно разбил!»
Он пытался называть её Шуркой, но от этого имени она отказалась твёрдо. Сошлись на Альке, мало-помалу даже брат привык.
Ну а здесь, на лодке, путаться не приходилось. Сашка. Александр Дмитриевич Вершинин, будущий журналист.
Вот с кессонкой она не прокололась чудом. Похвастаться захотелось, утереть Караяну нос. Сейчас бы стояла уже перед командиром, старпомом, замполитом, особистом и давала бы показания о том, как она докатилась до жизни такой.
А в самом деле – как?
И ведь уже почти не нервничала, переодеваясь, пока Илья Холмогоров мирно валялся у себя наверху или уходил на вахту. И не гадала, может ли кто-то что-то разглядеть под её робой, по-научному – РБ, костюм радиационной безопасности. Насчёт душа она вначале беспокоилась больше всего, но оказалось, что ей вполне по силам вымыться и переодеться за пару минут, пока смена ещё не пришла с вахты на помывку, а воду в цистерну уже подали.
Никому на корабле особо не было до неё дела, и, пожалуй, её это более чем устраивало.
Всё-таки правильно Караян сказал, провожая её в отсек: страшнее всего, когда человек начинает осваиваться в опасном месте. Тут-то он и теряет бдительность.
Ладно. В другой раз она так не ошибётся. А Артуру ведь не повредит немного пересмотреть свои представления о журналистах, правда?
– Вот хорошо, Александр Дмитриевич, давайте так оставим. А знаете, что я думаю?
Нет, конечно, она не знает. Что на уме у Константина Иваныча, не один оракул не предугадает.
– Давайте мы с вами к картинкам сделаем подписи! В стихах.
– Сложно, – она покачала головой. – Со стихосложением я не очень дружу.
– Так у меня одно уже готово.
Замполит проворно раскрыл пухлую синюю папку на завязочках.
– Любовью нашей доблестной страны
Все наши мысли, все сердца согреты,
И к ней стремятся песни и мечты
Полётом баллистической ракеты!
Он хлопнул ладонью о ладонь, глаза сверкнули творческим восторгом:
– Ну как?
Сашка вдохнула и выдохнула.
– Чувствуется энергия и сила, Константин Иванович. Но, боюсь, командиру не понравится.
– Да почему же?
– Ну, не знаю, как он, а я бы на его месте предположил, что ракеты вы собираетесь запускать как раз по родной стране. Раз они к ней стремятся.
Замполит нахмурился, помолчал, едва заметно шевеля губами. Скомкал листок.
– Буду думать ещё. И вы, Александр Дмитриевич, думайте!
Ну разумеется.
Вершинин сидел на диване, сняв китель. Форменная рубашка липла к спине – не то от дождя промокла, не то от пота. Надо у Сашки сухое что-нибудь попросить. Да. А самому бы горло промочить, в горле сохло нещадно, но сейчас лучше рассуждать на трезвую голову, да и водки нормальной у Сашки хрен найдёшь или хотя бы коньяка. Сплошь ядовито-цветные ликёры в бутылочках за стеклом.
Сам Сашка оседлал угол стула, смотрел, опустив голову, куда-то в сторону ступней Вершинина. Кот нашкодивший.
– Сестру свою отправил на атомную подводную лодку, – тихо говорил Вершинин. – Молодец. У тебя в голове ничего не щёлкнуло? Она же одна у тебя, один на свете человек, которому до тебя, долбоклюя, дело есть. Я что? Я сегодня хожу, а завтра хлобысь – сердце или ещё что-нибудь, и останешься ты сам за себя. И пропадёшь, если некому будет за тобой приглядеть.
– Что вы такое говорите, дядь Слав, – буркнул Сашка. – Живите долго.
– Да с твоими фокусами копыта откинешь лет на десять раньше положенного! – съязвил Вершинин, откинулся на плюшевую спинку дивана. – У этой-то дурёхи вроде бы мозги не слиплись ещё, как она-то согласилась?
– Не соглашалась она, дядь Слав, – Сашка подался к нему. – В смысле, я её не уговаривал, мне вообще в голову не приходило. Мне просто страшно было так, что пиздец. А Алька говорит: давай я за тебя. Я, говорит, не знаю, куда иду, что люблю и в чём смысл меня. Может, там попробую разобраться.
– Смысл, – пробормотал Вершинин. – Я ей устрою смысл. Начиталась сопливых книжонок. От безделья всё. Академ взять – пожалуйста, картинки малевать целыми днями – пожалуйста. Я ей устрою сеанс медитации – живо она у меня просветления достигнет… Но ты-то? – он ввинтился взглядом в Сашку. – Ты хоть понимаешь, в какую глубокую задницу вы залезли? «Белуга» – военный объект. А эта ссыкуха пролезла туда без допуска к государственной тайне и, что ещё хуже, под чужими документами. Вы же сесть можете оба! И я заодно с вами. Спасибо – устроили вы мне подарочек под конец карьеры.
На подлокотнике затренькал телефон. Вершинин потянулся к нему, торопливо принялся вбивать смс-ку.
– И за сегодня – спасибо большое. Посидел с товарищами на природе, шашлыков пожарил. Спасибо, Сашенька.
– Дядь Слав, да никто же не узнает! – Сашка поднял голову. – И вы бы не узнали, и всё было бы в порядке. Как же вы меня вычислили?
Вершинин поморщился.
– Увидел, как ты из турфирмы выходил. Улетать собрался?
– Ну да, на Кипр только загранпаспорт нужен, а он при мне остался. Хотел, чтоб уж точно мы с вами нигде не пересеклись, – Сашкин рот скривился.
– И за Альку мне смс-ки писал?
Вершинин поднялся, прошёлся по комнате. В боку поскрёбывало.