- -
- 100%
- +
Отель Яна приятно удивил. Он уже настроился на то, что предстоящую ночь придется провести в условиях, близких к экстремальным, а тут…
Аккуратный трехэтажный домик, с виду такой буржуазный, что дальше некуда. Особенно Яна поразили ярко-желтые деревянные ставни и выставленные на подоконниках цветы. Тина секунду-другую полюбовалась отелем, а потом решительно толкнула дверь.
В небольшом холле царила тишина и прохлада, за дубовой стойкой никого не было.
– Эй! Есть кто живой?! – позвал Ян. Не то чтобы он считал, что все владельцы гостиниц в Париже знают русский, просто захотелось как-то обозначить их с Тиной присутствие.
На зов из одной из дверей вышла пышнотелая румяная тетенька в простом ситцевом платье и цветастом переднике, с выпачканными в чем-то белом руками. Ян присмотрелся и понял, что это мука. Тетенька вытерла руки о передник, близоруко сощурилась, и он подумал, что вот сейчас эта добропорядочная матрона наведет резкость, рассмотрит как следует Тину и даст им от ворот поворот. Потому как скорее всего девушка ошиблась адресом, наверняка ее готических братьев принимали в каком-то другом, не столь респектабельном заведении.
Едва Ян успел додумать эту неутешительную мысль, как Клементина активизировалась, отодвинула его в сторонку и затараторила что-то по-французски. Ян, ни бельмеса по-французски не понимающий, сумел разобрать лишь «бонжур» и «мадам Роза». Удивительно, но круглое, как луна, лицо тетушки тут же расплылось в улыбке. Выдав пулеметную очередь непонятной абракадабры, тетенька – о, чудо! – раскрыла Тине свои объятия. Ян, ошалевший от такого неожиданного оборота, тихо стоял в сторонке и наблюдал, как дамы обмениваются почти родственными поцелуями и какой-то загадочной, одним им понятной информацией. Да, признаться, не ожидал он, что Тина может оказаться такой полезной: знание французского и нужные связи на чужбине. А он-то опасался, что придется нянчиться с ней, как с малым ребенком, присматривать, защищать от агрессивно настроенной по отношению к неформалам публики. А оказалось, что нянчиться с девчонкой не нужно. Да и публика, судя по всему, к таким вот нестандартным относится терпимо, а если судить по этой луноликой матроне, так даже с симпатией. Европа. Цивилизованное общество…
Наконец дамы наговорились и вспомнили о нем.
– Ян, иди сюда! – Пальчиком, точно маленького мальчика, Тина поманила его к себе. – Познакомься, это мадам Роза, хозяйка отеля. Есть еще Пьер, ее супруг, но он сейчас занят, в одном из номеров потек кран, – сообщила она доверительным шепотом. – Ну, поздоровайся же!
Ян постарался улыбнуться как можно обаятельнее и, чувствуя себя дебилом-переростком, сказал:
– Здрасьте.
Мадам Роза радостно закивала и, кажется, вознамерилась заключить в свои объятия и его.
Он испуганно покосился на ее испачканные мукой руки и едва удержался, чтобы не отступить. Вежливость вежливостью, а чистить потом костюм не хотелось. К счастью, радушная хозяйка ограничилась лишь не по-женски крепким рукопожатием. Какое-то время она внимательно всматривалась в его лицо, а потом одобрительно кивнула, подмигнула Тине и что-то сказала. В ответ Тина звонко расхохоталась, и Ян почувствовал себя совсем уж некомфортно.
– Что она сказала? – спросил он, продолжая приветливо улыбаться мадам Розе.
– Ничего особенного. – Тина взяла его под руку. – Она сказала, что ты красавчик и что у меня с нашей прошлой встречи заметно улучшился вкус.
– Это она о твоей одежде?
– Это она о моих мужчинах.
Ян поморщился. Конечно, искренность и открытость – это очень хорошие качества, но все равно не слишком приятно осознавать себя одним из многих в списке. Интересно, а он очень длинный, этот список?..
– Ну, пойдем же! – Тина нетерпеливо дернула его за рукав. – Мадам Роза покажет нам нашу комнату.
– Мы будем жить в одном номере?
– Да, так получится намного дешевле. – Она отвернулась, что-то сказала хозяйке.
Ян усмехнулся. Ишь, какая рачительная ему досталась подружка! С одной стороны, это даже приятно, когда с самого начала нет никаких недомолвок, а с другой – в таком важном вопросе хотелось бы иметь право голоса…
Мадам Роза проводила их на третий этаж, гостеприимно распахнула одну из четырех имеющихся в коридоре дверей, опять подмигнула Тине и ретировалась.
Их номер оказался мансардой. Комнатка была небольшой, но уютной. Легкая мебель в стиле «прованс», оливковые стены, веселые шторки на окне, выход на балкон. За одной из выкрашенных в тон стен дверей скрывался туалет, за второй – на удивление просторная, едва ли не в полкомнаты ванная. Ян восхищенно присвистнул, рассматривая монументальную чугунную ванну на львиных лапах. Ванна стояла посреди комнаты и в сочетании с распахнутым настежь окном являла собой апофеоз сибаритства.
– Это номер для новобрачных, – сообщила Тина. – В других номерах такой роскоши нет. И кстати, вид из окна тут просто замечательный.
– Я еще не успел рассмотреть вид из окна, – сказал он потрясенно, – но ванну я уже оценил.
– Номер в мансарде, конечно, не слишком комфортабельный, – Тина словно не услышала его комментария, – но он значительно дешевле. И потом, это же почти Монмартр, так что жизнь в мансарде мне кажется очень символичной. А тебе?
– И мне. – Вообще-то Ян еще не успел определиться, но мансарда и отель нравились ему однозначно. Единственное, что несколько разочаровало, – это кровати. Когда Тина сказала, что они будут жить в одной комнате, да еще и в номере для новобрачных, Ян тут же нафантазировал себе большую двуспальную кровать, такую же монументальную, как ванна. А кроватей оказалось две, и стояли они у противоположных стен. Вот тебе и номер для новобрачных!
– Пойдем на балкон! – Тина потянула его к балконной двери. Ян не стал сопротивляться.
Балкон был крошечным, одновременно разместиться на нем могло не более двух человек, зато вид с него открывался на самом деле удивительный: покатые крыши пряничных домиков, узкая улочка, кафешка напротив, изумрудные кроны старых деревьев.
– Ну как, нравится? – Тина не желала оставлять его в покое. Тина хотела, чтобы он непременно одобрил ее выбор.
– Да, здесь очень мило.
Ян вернулся в номер, плюхнулся на одну из кроватей, закрыл глаза, прислушался к себе. На душе лежал тяжеленный камень, а в черепной коробке ворочалась и тихо порыкивала боль. Что-то пока у него не слишком хорошо получается радоваться жизни. Мешает то боль, то камень. Надо с этим что-то делать, надо как-то настраиваться на позитивную волну. Для начала стоит выпить лекарство: избавить от боли оно скорее всего не сможет, но, возможно, поможет удержать цепного пса, его боль, на месте. А это уже полдела, потому что, когда мигрень разойдется не на шутку, французское небо покажется с овчинку.
Рядом присела Тина, посмотрела внимательно и настороженно одновременно, спросила:
– Что-то не так?
– Все в порядке. – Ян потрогал смолисто-черную прядь ее волос. – Не о чем переживать, Пташка.
– Номер стоит шестьдесят евро в сутки, но если тебе кажется, что это слишком дорого, то я могу…
– Не надо, – он нетерпеливо махнул рукой. – Меня все устраивает, не думай о деньгах.
– Если бы это были мои деньги, я бы о них не думала, – хмыкнула она.
– И о моих не думай. Не беспокойся, когда мой золотой запас иссякнет, я тебе сообщу.
– Сообщи чуть раньше, чем он иссякнет.
– Зачем?
– Ну, – она хитро улыбнулась, – нам же понадобятся деньги, чтобы вернуться.
Честно говоря, Яну не хотелось возвращаться. Он провел в Париже всего пару часов, но ему уже все ужасно нравилось. Вот только боль… он поморщился.
– Что? – встрепенулась Тина.
– Голова болит. – Нет смысла врать, что с ним все в полном порядке. Все равно ведь шила в мешке не утаишь.
– Это из-за перелета. У меня так тоже часто бывает. – Тина забралась с ногами на кровать, скомандовала: – Садись!
– Зачем? – Яну не хотелось садиться, ему хотелось лежать. В покое и тишине.
– Я сделаю тебе массаж.
– Лучше принеси мне воды, чтобы запить таблетку.
– Одно другому не помешает. – Она спрыгнула с кровати, скрылась в ванной, но уже через мгновение вернулась со стаканом воды.
– Из-под крана? – осторожно уточнил Ян, вставая.
– Ну ясен перец! Пей!
Он проглотил таблетку, запил водой, вопросительно посмотрел на Тину.
– Что дальше?
– Закрой глаза и расслабься. – Она решительно поддернула рукава блузки. – Ты не бойся, больно не будет.
Ян хотел сказать, что больнее уже некуда, но передумал, просто закрыл глаза, как было велено.
У нее оказались сильные руки, сильные и нежные одновременно. И эти руки знали, что делали. Тина напевала что-то легкомысленное, а Ян с удивлением чувствовал, что боль отступает. Он не знал, что можно делать массаж не только тела, но и головы. Думал, что голова – это такой орган, на который вообще трудно повлиять извне. А оказывается, все возможно. И не только возможно, но еще и чертовски приятно.
– Сколько тебе лет? – Голос Тины вывел его из блаженной расслабленности.
– Тридцать два. А что?
– У тебя остеохондроз. Слышишь, как хрустит?
Ну, было что-то такое, едва слышное похрустывание, и что?
– Это плохо. Мой дед говорил, что все проблемы от позвоночника.
Интересная мысль, под таким углом он вопрос как-то не рассматривал.
– У тебя, наверное, образ жизни сидячий.
– Вообще-то я два раза в неделю хожу в тренажерный зал. – Стало вдруг обидно, что эта малолетка записала его в старики. Остеохондроз – это ж стариковская болезнь, а он еще парень хоть куда. Был… до недавнего времени, до того как отважился узнать свой диагноз…
– Тренажеры – это не то. – Тина пробежалась пальцами по его позвоночнику, и в шее что-то угрожающе щелкнуло, Ян испуганно взвыл. – Больно? – спросила она удивленно. – Больно быть не должно.
– Да не больно, просто страшновато как-то. Ты там смотри шею мне не сверни. – Честно говоря, он уже пожалел, что доверился дилетантке. Пакт о ненападении – это хорошо, но мало ли что…
– Не сверну, – Тина обиженно фыркнула. – Не ты первый, не ты последний.
– Где массажу научилась? – спросил Ян, осторожно потирая загривок.
– Дед научил.
– Он у тебя костоправ?
– Не костоправ, а мануальщик. К нему на прием за полгода записывались. Он даже безнадежных на ноги ставил.
– Так прямо и ставил? – Не то чтобы Ян хотел ее обидеть, просто было интересно узнать про ее уникального деда.
– Да, – сказала Тина убежденно. – Бывало, приезжали к деду на инвалидных колясках, а уходили на своих двоих.
– И он тебя всем премудростям обучил?
– Не всем, но многим.
– А почему не всем?
– Не успел, умер.
– Прости.
– Тебе-то что извиняться? – В ее голосе послышалась горечь. – Я оказалась не самой хорошей внучкой, а у деда было больное сердце…
Все понятно: у девчонки комплекс вины. Ян ее понимал, он и сам не был идеальным внуком. Жаль только, что осознал он это, уже когда бабушки не стало. Вот и Тина, похоже, опоздала. Что же это за несправедливость такая?! Все в жизни происходит несвоевременно.
– Ну, все! – Девушка последний раз пробежалась пальчиками по его шее, спрыгнула с кровати. – Я сейчас, только руки помою.
– Вообще-то я утром душ принимал, – Яну вдруг стало обидно, что ей так срочно захотелось вымыть руки, точно он пес какой шелудивый.
– Это не потому, что ты грязный. – Тина с сосредоточенным видом рассматривала свои пальцы.
– А почему?
– Дед говорил, что через руки идет обмен энергией и информацией между тем, кто лечит, и тем, кого лечат.
– То есть моя боль может стать твоей? – уточнил Ян.
– Не сразу, но вполне вероятно. Поэтому дед всегда мыл руки после сеанса. Даже после того, как лечил меня. Так что не обижайся, ничего личного, – она улыбнулась и упорхнула в ванную.
* * *Тина сунула руки под прохладную струю воды, посмотрела на свое отражение. Правый глаз «потек», надо бы подправить, но это потом, а сейчас нужно успокоиться. Что вообще на нее нашло?! Рассказала о деде незнакомому человеку. Даже Пилату не рассказывала, а тут вдруг потянуло на откровения…
Их отношения с дедом всегда были непростыми, можно сказать, с самых первых дней, когда Тина начала осознавать себя самостоятельной личностью. Дед был тяжелым человеком: открытым и приветливым с чужими людьми, но замкнутым и неласковым с ней, родной внучкой.
Тина знала причину дедовой неприязни. Это из-за мамы. Мама умерла при родах. Родила Тину, а сама умерла…
Соседка баба Люба говорила, что дед не всегда был таким… таким, каким он стал с рождением внучки. Баба Люба рассказывала, что, когда Тинина мама забеременела, дед очень сильно разозлился, уговаривал ее сделать аборт, но мама отказалась, и он смирился, стал ждать внука. Даже кроватку своими руками сделал, руки у деда были золотые. Соседские кумушки его предупреждали, что готовить детское приданое заранее – это не к добру, но дед только отмахивался, говорил, что не верит в суеверия. А потом родилась Тина, а мама умерла в родах, и дед собственными руками изрубил кроватку в щепки. Баба Люба говорила, что кроватка была очень красивой, на резных ножках и с деревянными птичками в изголовье. В детстве маленькая Тина очень жалела, что дедушка зачем-то испортил такую кроватку. То, на чем она спала, и кроватью-то назвать было сложно, так, ломаная-переломаная рухлядь, которую принес кто-то из сердобольных соседей, чтобы «дите не спало на полу».
Все от тех же сердобольных соседей Тина узнала, что дед не хотел забирать ее из роддома. Да что там забирать! Он даже видеть ее не хотел. Оно и понятно: чтобы дать жизнь Тине, его единственной горячо любимой дочери пришлось умереть. Тину уже собирались оформлять в Дом малютки, когда дед вдруг передумал, пришел в роддом со стареньким детским одеяльцем, попросил, чтобы медсестра завернула в него «эту». Тина была «этой» целый месяц – дед не озаботился именем для внучки, – а когда в ЗАГСе потребовали срочно зарегистрировать ребенка, сунул бабе Любе документы, бутылку «беленькой» и сказал:
– Иди, запиши эту.
– Как назвал-то девочку? – баба Люба к тому моменту находилась уже в изрядном подпитии, но здорового женского любопытства не растеряла.
– Да никак.
– А кем же ее тогда записать?
– Кем хочешь, тем и запиши…
Баба Люба хоть и была горькой пьянчужкой, но считала себя женщиной интеллигентной и не чуждой прекрасному, поэтому на сон грядущий почитывала книжки, большей частью романтические. Героиню последнего прочтенного романа звали по-заграничному завораживающе – Клементина…
Дед на необычное имя внучки, кажется, не обратил никакого внимания, а вот соседи насудачились всласть. Книголюбке бабе Любе досталось по первое число за то, «что дитю несмышленому всю жизнь исковеркала таким мудреным именем». Деда тоже осуждали, но тайком, вполголоса, потому как уважали и жалели. И Тину тоже жалели. Во всяком случае, она помнила, как в далеком детстве добрые дяди и тети гладили ее по головке, угощали конфетами и называли бедной сироткой. Только дед ее упорно никак не называл. Если ему было что-нибудь от нее нужно, он просто говорил:
– Эй, поди-ка сюда.
Так что ситуация получалась почти анекдотическая – в раннем детстве Тина охотно отзывалась на «эй» и не реагировала на собственное имя. Только оказавшись в яслях, она узнала, что ее зовут Клементина.
Детский сад запомнился Тине как самый светлый жизненный период. Там с ней разговаривали, играли и читали сказки. А еще в детском саду были игрушки, пусть старые и наполовину сломанные, но дома у Тины не имелось и таких. Дед не покупал ей ничего, кроме еды и одежды. Нет, ему не было жалко денег, он просто не придавал значения мелочам. Куклы, банты и красивые платья являлись мелочью, одежда – вынужденной необходимостью. Когда Тина вырастала из старых одежек, дед отводил ее в ближайший универмаг, клал на прилавок деньги и говорил продавщице:
– Подберите, пожалуйста, гардероб этой девочке.
Лет до десяти Тине «подбирали гардероб» чужие тетеньки, иногда сердобольные и жалостливые, но большей частью усталые и равнодушные. Пара платьев, колготы, теплый костюм, пальтишко на зиму и куртка на весну-осень. Ну и обувь, куда ж без нее? Дед не скупился, на «гардероб» денег не жалел, беда только в том, что «в ближайшем универмаге» красивых вещей отродясь не водилось, представленный ассортимент не отличался ни разнообразием, ни многоцветием. Унылые ряды одинаково уродливых платьев, кофт и ботинок – глазу не на чем остановиться.
А Тинины одноклассницы щеголяли в ярких курточках, нарядных платьицах и модных турецких джинсах. Вся эта красота продавалась всего в нескольких шагах от универмага, на городском рынке, но дед на рынок заглядывал исключительно за продуктами, а мимо вещевых рядов проходил с брезгливым равнодушием.
В одиннадцать лет Тина изъявила желание самостоятельно «выбирать себе гардероб». Дед молча выслушал ее пожелания, кивнул и… снова повел в «ближайший универмаг». Она пыталась возразить, объяснить, что рядом продаются вещи намного красивее и интереснее, но дед не стал слушать, он купил Тине уродливое драповое пальто в черно-белую клетку с искусственным меховым воротником. Вот тогда-то она и взбунтовалась в первый раз: когда дед ушел на работу, изрезала ненавистное пальто на мелкие лоскутки.
Дед ничего не сказал, не ругался и не кричал – он вообще никогда не повышал голос, – он аккуратно сложил черно-белые лоскутки в пакет и выбросил в мусоропровод. Вот и все, Тина тогда подумала, что у нее получилось. Зря надеялась, наступила зима, но дед, похоже, не собирался покупать ей новое пальто. До самой весны Тина проходила в тонюсенькой болоньевой курточке. В особо холодные дни, когда столбик термометра опускался до минус двадцати, она с тоской вспоминала изрезанное пальто и готова была душу продать за то, чтобы вернуть его обратно.
Воспалением легких Тина заболела в конце марта. Весна в тот памятный год выдалась вьюжной, ничем неотличимой от зимы. Девочка почувствовала себя плохо утром, а уже вечером металась в бреду. Больше месяца она провела в больнице, выкарабкивалась из болезни тяжело и медленно. Лечащий врач Алексей Иванович однажды сказал деду, что она просто не хочет выздоравливать. При этом он как-то по-особенному посмотрел на деда, а дед ничего не ответил, только покивал головой каким-то своим мыслям.
Тину выписали в конце апреля. Зима наконец сдалась, и на улице было почти по-летнему тепло. Тина шла вслед за дедом и смотрела на метаморфозы, произошедшие с окружающим миром, широко распахнутыми глазами. Она так увлеклась, что не сразу заметила, что путь их лежит в противоположном от дома направлении. Оказалось, что маленькое чудо случилось не только с природой, но и с дедом – он вдруг решил, что Тине нужно сменить гардероб, и повел ее не «в ближайший универмаг», а на рынок, к пестрым вещевым рядам.
– Выбирай, – сказал он, останавливаясь у полосатой желто-синей палатки с детской одеждой.
– Что? – спросила Тина, ошалевшая от свалившихся на ее голову перемен.
– Что хочешь, то и выбирай. – Дед перебросился несколькими словами с маленькой, верткой торговкой и отошел в сторонку, точно ему было неприятно оставаться рядом с палаткой.
– Ну что, милая, – тетенька-торговка улыбалась ей как родной, – давай выбирать тебе обновки!
И они выбрали! Это было совсем не похоже на «подбор гардероба в ближайшем универмаге». Тетенька-торговка смотрела на Тину не равнодушными рыбьими глазами, она лучилась энергией и желанием помочь. Тина перемерила добрую половину имевшихся в палатке одежек, пока они с тетенькой наконец не определились.
Это были настоящие сокровища! Тина смотрела на объемный пакет с упакованной одеждой с благоговением и трепетом. Это все теперь ее! И полосатый желто-зеленый свитер, и особенно актуальные в этом сезоне небесно-голубые турецкие джинсы, и бирюзовая курточка-ветровка. В пакете лежало еще много чудесных вещей, но эти три Тине нравились особенно.
Тетенька позвала деда, тот молча рассчитался, так же молча забрал пакет с обновками и, не обращая внимания на Тину, направился к выходу из рынка. А она ощущала такое счастье, что готова была простить деду все что угодно. Впервые в жизни девочка почувствовала, что имеет вес в этом мире.
На следующий день в школу Тина шла с гордо поднятой головой. Ну еще бы, ведь на ней была не уродливая болоньевая куртка непонятного цвета, а модная ветровочка и розовые капроновые колготки – последний писк и лаковые туфельки, такие блестящие, что в них отражались небо и белые облака-барашки.
Мир не изменился в одночасье, и из забитой тихони она по мановению волшебной палочки не стала сказочной красавицей, но в глазах первой красавицы класса Кристины Тоневой вдруг зажегся огонек удивления и, кажется, зависти, а Мишка Соловьев, хулиган и наипервейший Тинин обидчик, впервые не дернул ее за косички и обозвал красиво Тинкой-паутинкой, а не привычно обидной тиной болотной. Мир не изменился, это она сама сделала первый робкий шажок к переменам…
* * *– …Тина! Эй, Тина! Ты в порядке?! – Громкий стук в дверь вырвал ее из плена воспоминаний.
– Да, я сейчас! – Тина выключила воду, вышла из ванной.
Ян стоял в проеме балконной двери, в мягком свете закатного парижского солнца его голый торс, закаленный в горнилах тренажерных залов, выглядел весьма рельефно.
– Я уже думал, что ты решила не ограничиваться одним только мытьем рук, – сказал он ворчливо.
– Как твоя голова?
– Знаешь, – взгляд Яна вдруг сделался растерянно-удивленным, – прошла! – Он даже потрогал себя за голову, словно проверяя, на месте ли она.
– Я же говорила, что массаж творит чудеса. – От того, что ее маленькие таланты принесли свои плоды, на душе стало теплее, ледок от недавних воспоминаний начал таять.
– А могу я, – Ян смущенно улыбнулся, – могу я рассчитывать на твою помощь, если что?
– Если что, можешь, – Тина улыбнулась в ответ. – А могу я рассчитывать на ужин? Есть хочу – умираю.
– Куда пойдем? – Ян вернулся в комнату, потянулся за рубашкой.
– Ты собираешься выходить на прогулку по вечернему Парижу в деловом костюме? – она бросила выразительный взгляд на висящий на стуле пиджак. – Может, еще и галстук повяжешь?
– На себя посмотри, готическая пташка, – буркнул он и положил на кровать чемодан.
– А что со мной не так? – Тина расправила складки на юбке, подтянула сползший гольф. – Парижане очень терпимы к инакомыслящим.
– Ну, если уж они терпимы к твоему карнавальному наряду, то и мой деловой костюм переживут.
– Карнавальный наряд – как остроумно! – Тина подняла глаза к потолку. – А ты – синий чулок! Знаешь, что я тебе скажу?
– Ну, поделись жизненным опытом, – проворчал Ян, извлекая из чемодана джинсы. Увидев их, Тина едва не застонала. Ну что за спутник ей достался?! Даже джинсы у него аккуратненькие, точно только что из магазина. Никаких тебе потертостей, никаких вытянутых коленей. И цвет неинтересный – уныло синий. Разве можно чувствовать себя свободным человеком в таком консервативном прикиде?
– Ты не умеешь расслабляться, – сказала она убежденно.
– Это я не умею расслабляться?! – Не обращая внимания на то, что в комнате находится дама, Ян влез в джинсы, а снятые брюки – ну конечно, как же без этого?! – аккуратно повесил в шкаф. – Женщина, да ты сама не понимаешь, что говоришь!
– Кого ты хочешь обмануть? – Тина наблюдала, как он тщательно разглаживает складки на своих до боли идеальных джинсах. – Волосы не забудь расчесать, а то они у тебя слегка растрепались. Не комильфо.
– Не комильфо?! – Ян провел пятерней по волосам. – Ты о чем?
– Я о том, что ты весь такой правильный, такой аккуратный и лощеный, что у неподготовленного человека может случиться нервный срыв от твоего исключительно идеального вида.
– Зато от твоего вида нервный срыв может случиться даже у подготовленного человека, – парировал Ян, доставая из чемодана белую, как альпийский снег, тенниску. – Кстати, где тут утюг?
– Вот! Что и требовалось доказать! – усмехнулась Тина. – Да ты же ходячая реклама совершенного человека. На хрена тебе утюг? Тенниска же почти немятая!
– Вот именно – почти!
– А разве ты не знаешь, что «почти» – это соль земли? – Тина запнулась.
Так любил говорить Пилат. «Почти» – это соль земли. Не может быть чисто белого и чисто черного. Есть почти белое и почти черное. А если кто-то отваживается утверждать обратное, то он либо лгун, либо глупец.
– Мы будем продолжать наш спор до ночи или все же сходим поужинать? – Ян надел неглаженую тенниску, но чувствовалось, что этот шаг дался ему нелегко.
Тина тряхнула головой. Да что это на нее нашло?! Сама же все время проповедовала терпимость к чужим слабостям, а тут завелась из-за каких-то «идеальных джинсов». Да пусть он ходит в чем хочет, ей-то что?!
– Извини, – она виновато шаркнула ножкой, – ты выглядишь просто шикарно. – Ничего страшного ведь не случится, если она ради сохранения мира слегка покривит душой.