Ты, я и Париж

– Ты тоже. – Вот и Ян жертвует принципами ради добросердечных отношений, ведь очевидно, что в ее обществе ему некомфортно. Таким, как он, втиснутым в жесткие рамки условностей и предубеждений, трудно смириться с мыслью, что в мире существуют люди, отличающиеся от золотого стандарта. Но он хотя бы пытается перестроиться. Это хорошо, это дает робкую надежду, что она не пожалеет о своем опрометчивом решении. Они оба не пожалеют…

– Куда пойдем? – Ян с задумчиво-мечтательным видом смотрел в окно.

– Есть тут одно место. – Тина поправила сползающий чулок…

Тина привела его в маленькое кафе, с виду ничем не отличающееся от московских кофеен. Нет, пожалуй, кое-какое отличие все же было. Здесь пахло по-особенному: свежей выпечкой и свежесваренным кофе. Яну всегда казалось, что в Париже должно пахнуть именно так: кофе и сдобой, и еще чуть-чуть духами, обязательно горьковатыми, с нотками грусти и ностальгии. Надо будет купить Тине такие духи, чтобы реальность стопроцентно совпадала с фантазиями.

– Что будем заказывать? – Тина поставила свою торбу на один из свободных стульев, выжидающе посмотрела на Яна.

– А что здесь принято заказывать? – спросил он, разглядывая меню. Меню, ясное дело, было на французском, и он ни бельмеса не понимал.

– Все: супы, салаты, вторые блюда, десерты.

– Алкоголь?

– Ничего эксклюзивного, обычное столовое вино. Ну, что тебе заказать? Хочешь, чтобы я огласила весь список?

Ян еще раз заглянул в меню, понял, что на «оглашение всего списка» уйдет уйма времени, и, содрогаясь от собственного безрассудства, сказал:

– Полагаюсь на твой вкус.

Тина молча кивнула.

Когда принесли заказ, оказалось, что он зря опасался. Ужин был не просто съедобным, а очень даже вкусным. Особенно Яна впечатлил десерт – что-то вроде яблочного пирога с шариками ванильного мороженого.

– Что это было? – спросил он, доедая последний кусок.

– Это пирог «Татан». Вкусная штука, правда? – сказала Тина с набитым ртом. Она уписывала уже вторую порцию. И куда только все влезало? Нет, он не жадничал, просто было любопытно.

С ощущением сытости пришло и некоторое подобие душевного покоя. Ян откинулся на спинку стула, принялся исподтишка разглядывать посетителей кафе.

Надо же, настоящие парижане! Вообще-то, его больше интересовали парижанки, хотелось собственнолично убедиться, что они особенные существа: элегантные, сексуальные, с легким флером порока. Увы, результаты исследований его разочаровали: сидящие в кафе дамы ничем особенным не отличались от его соотечественниц, а кое в чем – чего уж там! – проигрывали. Даже неформальная Тина больше походила на парижанку, чем они.

– Что? – Тина поймала его раздосадованный взгляд. – Тебе не понравился десерт?

– Мне не понравились парижанки.

Она повертела головой, спросила удивленно:

– А где ты тут видишь парижанок?

– Ну, – Ян скосил взгляд влево, там за соседним столиком сидела молодая пара: оба упитанные, небрежно одетые.

– Это американские туристы, – Тина хитро улыбнулась.

– Откуда ты…

– Они выглядят как стопроцентные янки и, что гораздо важнее, разговаривают по-английски.

– Туристы, – разочарованно протянул Ян.

– Ну конечно, Париж – это же Мекка для туристов!

– А вон те две тетки? – Ян, теперь уже не особенно таясь, кивнул на сидящих за дальним столиком ширококостных блондинок с мужеподобными лицами.

– Думаю, они из какой-нибудь скандинавской страны, – Тина почесала переносицу.

– А официантка?

Девушка, обслуживавшая их столик, была молодой, весьма хорошенькой, но с такой вселенской тоской в глазах, что погасить ее не могла даже профессионально вежливая улыбка.

– Эмигрантка. Скорее всего из Восточной Европы. У нее акцент специфический, – Тина наконец расправилась с десертом и так же, как Ян, откинулась на спинку стула. На ее размалеванной мордашке появилось выражение глубочайшего удовлетворения.

– Ты так хорошо знаешь французский, что на слух определяешь акцент?

– Моя школьная училка была фанаткой французского. Дед тоже владел им почти в совершенстве, он несколько лет работал врачом в Сенегале, там и выучил язык. Дед называл это пассивным обучением. Когда мне исполнилось три года, он просто стал разговаривать со мной по-французски. Сначала я ничего не понимала, а потом как-то само собой получилось. В школу я пришла уже с приличным знанием разговорного языка, но без всякой теоретической базы, но там меня уже поджидала Эмма Савельевна, – Тина смешно наморщила нос. – В общем, с грехом пополам теорию я тоже одолела.

– А потом? – спросил Ян.

– Что – потом?

– Где ты шлифовала свой французский?

– Ну, пару лет назад познакомилась с одним французом, он из наших.

Ян не стал уточнять, что значит «из наших». И без того ясно, что знакомец Тины был готом.

– Арман, мой приятель, он сын мадам Розы, – сочла нужным объяснить Тина.

А, вот оно что!

– Теперь понятно, почему нас так тепло приняли – личные связи. А я-то грешным делом решил, что парижане – образец терпимости и человеколюбия. – Как Ян ни старался, а скрыть сарказм не сумел. Вот не нравилось ему, что Тина водила дружбу с каким-то там французским готом.

– Возможно, парижане и терпимее наших соотечественников, но ненамного, – Тина зевнула. – Такие, как я, предпочитают жить в собственном мире. Знаешь, у нас даже своя радиостанция есть, – сообщила она с гордостью. – И даже магазины специализированные. Одежда там, косметика, литература, украшения. Вот это, например, – она вдруг задрала блузку, обнажая впалый живот и тыча черным ногтем в пирсингованный пупок, – я купила в Лондоне.

Ян подавил острое желание прочитать этой безбашенной девице лекцию о правилах поведения в обществе, перегнулся через столик, взглянул на Тинин живот. Интересно же, что такое особенное она купила в Лондоне. В пупке красовалась серебряная сережка в виде крошечной летучей мышки. Странно, что прошлой ночью он ее не заметил.

– Красиво, правда? – Тина одернула блузку.

– Я не рассмотрел в деталях, – Ян судорожно сглотнул. Неожиданно и живот, и пупок, и сережка в виде летучей мышки произвели на него очень сильное впечатление. Настолько сильное, что ладони мгновенно взмокли.

– Еще рассмотришь. – В ее голосе не было обещания, лишь простая констатация факта.

Интересно, она что, в самом деле не понимает, как действуют на мужиков такие вот заявления? Нет, не может она быть такой наивной. В неформалы наивных не берут. Значит, играет, забавляется, как кошка с мышкой. И тогда в отеле тоже забавлялась, когда говорила про номер для новобрачных. Ребенок, маленький порочный ребенок. Только вот мысли и желания она вызывает совсем недетские. Кстати, интересно, сколько ей лет? Надо будет как-нибудь спросить.

– Куда теперь? – Кажется, Тине уже надоело в кафе.

Ян задумался. Эйфелева башня – вот первое, что пришло в голову. Пожалуй, знакомство с Парижем надо начать именно с нее.

– Давай к Эйфелевой башне.

Тина едва заметно нахмурилась, точно своей предсказуемостью он ее разочаровал.

– Что-то не так? – раздражение в голосе скрыть не удалось, да он и не особо старался.

– Да нет. – Она отмахнулась от его раздражения небрежно, как истинная парижанка. – Я просто думаю, как лучше туда добраться.

На душе сразу полегчало: девочка просто выбирала маршрут, а он уже навыдумывал бог весть чего.

Башню они заметили издалека: на фоне вечернего неба сияющий огнями стройный силуэт было невозможно не заметить.

– Ну как тебе? – спросила Тина таким тоном, словно Эйфелева башня была ее личной собственностью.

– Впечатляет, – признался Ян.

– Есть места, с которых виды намного живописнее. Я тебе потом покажу. Кстати, ты фотоаппарат захватил?

– Нет.

– Плохо, надо бы купить. Снимки на долгую память и все такое.

Снимки на долгую память… Где-то в самом центре черепной коробки проснулась боль. У него не будет никакой «долгой памяти» и будущего не будет. Он прилетел во Францию, чтобы увидеть Париж… перед смертью. Так зачем ему фотоаппарат?

Эйфелева башня вдруг утратила свою кружевную легкость, яркие огни больше не обещали нескончаемого праздника, а откровенно издевались. Эти огни и этот город будут жить вечно, а его не станет всего через каких-то пару месяцев…

– Ну что ты встал как вкопанный?! – Тина тянула его дальше, к огням-призракам и несбыточной мечте. Почему эта маленькая гопница не хочет оставить его в покое? Что ей вообще от него нужно?!

– Подожди! – Ян резко остановился.

– Что? – Девчонка растерянно захлопала густо накрашенными ресницами.

– Пойдем обратно.

– Обратно?! Но мы же уже почти пришли! Я хотела, чтобы ты увидел, что вблизи эта громадина выглядит совсем по-другому.

– Не сейчас. – Ян повернулся спиной к призывно подмигивающим огням. – Я хочу домой.

– Что-то случилось? – Тина попыталась заглянуть ему в глаза, даже на цыпочки привстала от усердия.

– Ничего не случилось, – усилием воли Ян подавил желание оттолкнуть ее. Или ударить, сильно, наотмашь… – Я просто устал.

Она, кажется, прочла его мысли, едва заметно кивнула, отошла на несколько шагов, сказала враз обесцветившимся голосом:

– Хорошо, пойдем домой.

Ян изменился в одно мгновение. Только что смеялся, расспрашивал о городе – и вдруг раз – человека точно подменили. Напряженное лицо, сжатые кулаки, взгляд такой, что становится страшно. И запах, тот самый запах, который она почувствовала еще на старом мосту: отчаяние и обреченность. А еще страх и непонятная детская обида на себя, на город, на нее… Что она сделала не так? Заговорила о фотографиях? Ну и что? Все туристы ходят по Парижу с фотоаппаратами – это почти закон природы. Псих! Она связалась со странным неуравновешенным типом…

Всю дорогу до гостиницы Ян молчал, заговорил только у круглосуточного супермаркета.

– Купи что-нибудь из выпивки. – На ладонь Тине легла смятая купюра.

– Что именно?

– Все равно что, главное, чтобы градус был повыше.

– Собираешься напиться?

Он посмотрел на нее пустыми глазами:

– Собираюсь. Можешь напиться вместе со мной.

Тина покачала головой:

– Не хочу.

– Дело твое. – Он больше не смотрел в ее сторону, он стоял, сунув руки в карманы джинсов. На ярко освещенной парижской улочке он выглядел даже не чужеземцем, а инопланетянином.

В магазине Тина старалась не задерживаться, то и дело поглядывала в окно, боялась, что Ян не дождется ее и уйдет. Она выбрала бутылку шотландского виски, не самую дешевую, но и не слишком дорогую, расплатилась, пулей вылетела на улицу.

– Купила? – спросил Ян.

Тина заглянула ему в глаза и вдруг подумала, что для нее было бы лучше, если бы он ее не дождался. Как сказали бы дед и отец, она снова связалась не с тем человеком. В который уже раз…

…После той памятной весны их отношения с дедом стали налаживаться. Во всяком случае, Тине хотелось так думать. Нет, дед не стал ни мягче, ни добрее, но она все чаще ловила на себе его задумчивый взгляд. Казалось, дед что-то взвешивает, оценивает ее с каких-то только ему ведомых позиций. Тина не знала, к каким выводам он придет, но ей до слез хотелось, чтобы дед наконец просто стал ее замечать. А еще девочке очень хотелось заслужить его одобрение. Ей бы хватило взгляда, кивка, едва заметного движения неулыбчивых губ, чтобы понять, что дед ценит ее старания.

А она ведь старалась! Изо всех сил старалась. Круглая отличница в школе, хозяйка и мастерица дома. В неполных двенадцать лет Тина взвалила на свои плечи все домашние заботы. Под наблюдением бабы Любы научилась готовить, на уроках труда записывала в толстую тетрадь все, что могло пригодиться в дальнейшем, в школьном кружке научилась шить и вязать. На день рождения Тина связала деду свитер. Чтобы заработать денег на нитки, она почти три месяца присматривала по вечерам за соседскими детишками, неугомонными и жутко шкодливыми близнецами, а потом еще полгода украдкой, в свободное от уроков и домашних хлопот время, сверяя каждый свой шаг с инструкцией в модном журнале, вязала свитер. Она едва успела к дедову дню рождения. Чтобы довести дело до конца, ей даже пришлось пропустить два факультатива по французскому, и Эмма Савельевна очень ругалась и обзывала ее безответственной и легкомысленной особой. Зато она успела. Ранним утром, когда дед еще спал, прокралась в его комнату, прислушиваясь к взволнованному уханью своего сердца, положила свитер на прикроватную тумбочку рядом с дедовыми очками.

Тина надеялась, что дед увидит свитер и поймет наконец, как сильно она его любит, и скажет что-нибудь неожиданно приятное, что-нибудь такое, от чего за спиной вырастут крылья. Про крылья за спиной Тина вычитала в одном из любовных романов бабы Любы, и фраза ей страшно понравилась.

А дед ничего не сказал… Если бы свитер не перекочевал с прикроватной тумбочки в шкаф, Тина решила бы, что он просто не заметил подарок. Но свитер лежал в шкафу, на самой верхней полке, так далеко, что для того, чтобы до него добраться, Тине пришлось встать на табуретку. Дед не принял ее подарок – вот что это означало. Тина проплакала весь день, а к возвращению деда она уже приняла очень взрослое решение. Дед ее не любит и не полюбит никогда в жизни. Что бы она ни сделала, он останется равнодушен, значит, не нужно тратить нервы и силы на то, чтобы бороться за несбыточное. Каждый сам по себе! Надо привыкать жить с этой мыслью, тогда больше не будет разочарований и обид. Вот так, каждый сам по себе…

Так они и жили в маленьком мирке отчуждения и непонимания. Шли годы, но ничего не менялось в их сложных отношениях. Почти ничего. Когда Тине исполнилось четырнадцать, дед начал учить ее своему ремеслу. Он так и говорил – «ремесло», точно и в самом деле считал себя ремесленником.

Это были самые счастливые годы в Тининой жизни, она даже посмела надеяться, что у них с дедом может что-то наладиться. Она старалась как никогда раньше, она прилежно училась «ремеслу» и, кажется, делала успехи. А дед ее ни разу не похвалил: ни словом, ни взглядом. Когда внучку начинали хвалить другие люди, он хмурил густые брови и отворачивался, и тогда Тине приходилось до крови закусывать губы, чтобы не сказать ему что-нибудь резкое или, хуже того, не расплакаться. Силы она черпала только в одном – несмотря ни на что, дед продолжал ее учить.

Это случилось, когда Тине исполнилось шестнадцать. Первая любовь – чувство одновременно хрупкое и решительное, как мартовский подснежник. Кто бы мог подумать, что это может случиться с ней, отстраненной и рациональной до кончиков ногтей? Кто бы мог подумать, что она полюбит хулигана и двоечника Мишку Соловьева? Еще невероятнее было то, что Мишка полюбит ее.

После девятого класса они почти не виделись. Тина осталась в школе, а Мишке с его аттестатом не светило ничего, кроме ПТУ. Они встретились только спустя полгода на школьной новогодней дискотеке. Мишка, вытянувшийся и необыкновенно взрослый в своей черной кожаной куртке, пришел проведать одноклассников и увидел Тину.

Наверное, она тоже изменилась за эти полгода, потому что в глазах умудренного другой, взрослой, жизнью Мишки вдруг зажегся странный огонь. Весь вечер Тина чувствовала на себе его удивленно-задумчивый взгляд. Этот взгляд заставлял ее краснеть и ощущать окружающий мир размытым и нечетким, как некачественный фотоснимок. Она, умная и здравомыслящая, решила, что пора уходить, пока этот мир не заразил ее своей неправильностью.

На школьном крыльце ее ждал Мишка.

– Привет, Тинка-паутинка! – он произнес ее имя так, словно пробовал его на вкус.

– Привет. – Тина попыталась прошмыгнуть мимо, но Мишка поймал ее за шарф.

– Уже уходишь?

– Ухожу. – Она завороженно наблюдала, как он наматывает ее шарф на свой посиневший от холода кулак, как медленно и неуклонно сокращается расстояние, их разделяющее.

– Я тебя провожу. – Лицо его, сосредоточенное и такое взрослое, оказалось совсем близко. Тина даже сумела рассмотреть колючие щетинки на упрямом подбородке и снежинки, запутавшиеся в белесых ресницах. Щетинки и снежинки вдруг придали ей храбрости.

– Проводи! – голос почти не дрожал.

Они поцеловались в тот же вечер. Стоя в плохо освещенном подъезде, прижимаясь друг к другу холодными лбами, разглядывая собственные отражения в чужих расширившихся зрачках, они встретились озябшими губами и как-то сразу, одновременно поняли, что мир изменился и они изменились вместе с ним. Один-единственный робкий поцелуй сделал их взрослыми.

Первая любовь – как же это здорово! Теперь, когда у нее был Мишка, Тина поняла, что бабы-Любины романы не врут. Все в них правда: и замирающее от счастья сердце, и трепет от прикосновений, и дыхание одно на двоих.

Они встречались уже четвертый месяц, а Тине казалось, что прошел всего один день, так хорошо и радостно ей было с Мишкой. Ее Мишка вовсе не был тем равнодушным циником, каким хотел казаться. «Тинка-паутинка, это имидж. С волками жить – по-волчьи выть. Но ты не бойся, тебя я никогда не обижу».

Она и не боялась, потому что знала, что на самом деле Мишка хороший человек, просто чуть-чуть запутавшийся. Но это не беда, она ему поможет, кое-чему научит, кое-что внушит, расскажет, как ей видится добро и зло. И он изменится, поймет, что хорошее образование – это очень важно, что мир не ограничивается пределами старой заброшенной котельной, в которой обосновались его дружки-приятели. Что эти самые дружки, которых Мишка с непонятной гордостью называет братанами, на самом деле никакие не братаны, а пудовые гири, мешающие ему двигаться дальше и становиться лучше. Конечно, надо действовать неторопливо и осторожно, потому что Мишка упрям и вспыльчив и даже ей не позволит вмешиваться в свою «настоящую мужскую жизнь», но у нее обязательно все получится, потому что вода камень точит. Тина уже все распланировала и даже приступила к реализации кое-каких своих идей. У нее бы все обязательно получилось, если бы не дед. Дед разрушил ее мир и сломал ее саму.

Тина, с пеленок привыкшая к самостоятельности, даже подумать не могла, что в семнадцать лет это право у нее отнимут. Не то чтобы она держала в тайне свои отношения с Мишкой, просто с младых ногтей дед приучил ее к мысли, что ему нет до ее жизни никакого дела. Да и сама она уже давно смирилась, привыкла, что каждый сам по себе. Оказалось, что Тина ошибалась и плохо знала своего деда. Оказалось, что ему не все равно, с кем спит его внучка. Он так и сказал «спит», выплюнул это мерзкое слово прямо ей в лицо.

Был конец апреля, Тина вернулась домой глубокой ночью. Вернее, это по ее меркам половина одиннадцатого – глубокая ночь, а для большинства ее сверстников – детское время. Она бы вернулась раньше, но полчаса простояла с Мишкой в подъезде. Мишка не хотел ее отпускать, в перерывах между поцелуями тоже говорил про детское время. А еще про то, что они уже взрослые и встречаются чертовски долго, и вообще, ему уже мало одних только поцелуев. Нет, он ее не торопит и не заставляет, но, когда Тинка-паутинка решит, что им уже пора, он сделает так, чтобы она ни о чем не пожалела.

Она вырвалась из его жадных объятий только в половине одиннадцатого, голова шумела и кружилась от дерзких Мишкиных слов. Он ее не заставляет, но она ни о чем не пожалеет…

Дома ее ждал дед. Он сидел на кухне перед чашкой остывшего чая. Тина точно знала, что чай остыл, чашка не парила, а дед любил чай исключительно горячий, она однажды украдкой отхлебнула из его чашки и обожгла язык…

– Пришла? – Дед не смотрел в ее сторону.

– Пришла. – Остывший чай должен был ее насторожить, но Тина слишком погрузилась в свои мысли.

– Где ты была? – Чай остыл, а изо рта деда с каждым словом вырывались облачка пара. Или это ей только показалось?

– Гуляла. – Тина уже хотела уйти в свою комнату, когда голос деда ожег, точно плетью:

– С кем гуляла?

– Ни с кем. – Она не врала, она просто не собиралась впускать его в свою личную жизнь.

– Не лги мне, – дед говорил тихо, но от гнева, сконцентрированного в его голосе, казалось, вибрировали стены. – Тебя видели с этим ублюдком.

– Мишка не ублюдок! – Тина могла оставить незамеченными нападки на себя, но оскорблять любимого человека она не позволит никому, даже деду. Особенно деду!

– Он именно ублюдок! – Дед встал из-за стола, отошел к окну. – Не проходит и дня, чтобы его банда не сотворила в городе какое-нибудь непотребство.

– Он не такой, – Тине захотелось объяснить деду, что ее Мишка становится все лучше и что очень скоро наступит такой день, когда он наконец расстанется со своими братанами.

– Он якшается с выродками и дегенератами, – дед не хотел слушать.

– А еще он якшается со мной, – сказала Тина шепотом.

– Значит, ты такая же, как они.

Спорить дальше было бесполезно. Тина и не стала, просто ушла к себе. Всю ночь она не сомкнула глаз, слушала, как за стенкой ворочается и по-стариковски глухо кашляет дед. Уснула она только под утро, убаюканная мыслью, что это даже хорошо, что дед узнал про них с Мишкой. Пусть он не одобряет ее выбор, зато больше не придется прятаться…

Новый день начался необычно: Тину разбудил не трезвон будильника, а голос деда:

– Вставай! Собирайся!

Едва она открыла глаза, дед тут же вышел из комнаты, словно даже дышать одним с ней воздухом ему было невмоготу. Вылезать из теплой постели не хотелось, но Тина себя заставила. Уже умывшись и одевшись, девушка вспомнила, что сегодня воскресенье и в школу идти не нужно и спать можно было сколько душе угодно. Увы, у деда были свои планы на это славное воскресное утро.

– Готова?

Она молча кивнула в ответ.

– Тогда поехали.

– Куда?

Как водится, дед проигнорировал ее вопрос.

Они приехали в больницу, прошли по гулкому холлу, поднялись на третий этаж… в гинекологическое отделение. Их уже ждали: дородная дама с выбивающимися из-под белого колпака кокетливыми завитушками приветливо улыбнулась деду, окинула Тину внимательным взглядом.

– Вот, это моя… внучка, – сказал дед и нахмурился. – Анна Матвеевна, ты там сама… а я пока подожду в ординаторской.

– У вас внучка – настоящая красавица. – Тине на плечо легла мягкая ладонь. – Пойдем, дорогая, это не займет много времени…

– …Твой дед зря волновался, – сказала Анна Матвеевна, снимая стерильные перчатки. – Не злись на него, девочка, просто он за тебя очень переживает, а сейчас такое время, – она покачала головой, – на улицах полно подонков. Но ты молодец, не потеряла голову. Пойдем, я с радостью сообщу об этом твоему деду.