- -
- 100%
- +
Получится, неожиданно для себя решил Никита. Она не станет седьмой в его списке. Только не она! И пусть в том, что с ней случилось, нет его вины, от этого не легче. Он ведь знал, что у нее никого нет, что попросить о помощи она никого не сможет. Знал и все равно самоустранился, понадеялся, что все как-нибудь утрясется.
Не утряслось. Из солнечной, рыжей и веснушчатой девчонки Эльза превратилась в ту самую… из песни «Крематория». Что с ней стряслось? Что опять с ней стряслось, черт побери?!
Несмотря на работающий кондиционер, вдруг нечем стало дышать, и Никита вышел, почти выскочил во двор, уселся на крыльце, сжал виски руками. За спиной скрипнули дверные петли, и вкрадчивый голос Никопольского сказал:
– Вы, наверное, целый день без еды, Никита Андреевич? Я приготовил вам бутербродов и сварил кофе. Пойдемте на кухню, здесь слишком жарко.
Никита скрипнул зубами, послушно побрел вслед за Никопольским обратно в дом, на кухне уселся за стол, невидящим взглядом посмотрел на блюдо с бутербродами и огромную чашку с дымящимся кофе. Есть не хотелось совсем, а вот кофе… Кофе Никопольский варил отменный, услада для души, а не кофе.
– Насколько она плоха? – Он уселся напротив, свой портфель пристроил на коленях.
– Не знаю. – Никита и в самом деле не знал. – Илья очень хороший врач. Он сделает для нее все возможное.
– Как и вы. – Это не был вопрос, это было утверждение. И неожиданно для самого себя Никита кивнул:
– Как и я.
– Хорошо. – Никопольский выглядел удовлетворенным. Похоже, с этого момента самочувствие Эльзы перестало его волновать.
– Зачем она ему? – спросил Никита.
– Кому?
– Тому, чьи интересы вы представляете. Какое ему до нее дело?
– Если я скажу, что мой клиент намерен принимать участие в жизни этой бедной девочки, вы мне поверите?
– Нет.
– Ваше право. Но другого ответа у меня, к сожалению, нет. Мой клиент крайне заинтересован, чтобы она выздоровела и восстановилась в кратчайшие сроки. И «кратчайшие сроки» – это не фигура речи. Вам с вашим товарищем придется сотворить почти невероятное. Кстати, пусть он озвучит стоимость своих услуг, я все оплачу.
– В кратчайшие сроки не получится. – Никита сделал осторожный глоток из своей чашки. – С наркоманами это так не работает.
– Но наш случай не совсем стандартный. – Никопольский пригладил свой дурацкий галстук. – Если вы понимаете, о чем я.
– Я понимаю. – Никита кивнул. – Но это лишь все осложняет.
– А мне думается, что наоборот. Впрочем, нас рассудит время. Жаль только, что времени у нас не так много, как хотелось бы. Вам, Никита Андреевич, придется сотворить еще одно чудо.
– Я не чудотворец.
– Надо постараться.
Самое интересное, что Никопольский не шутил и даже не иронизировал, он давал Никите задание, с которым тот вряд ли вообще сумеет справиться, не то что в кратчайшие сроки.
– Я взял на себя смелость осмотреть ее квартиру. Как вы, наверное, понимаете, ничего ценного там не осталось. Она продала даже свои работы. Причем продала за бесценок. Вы знаете, что у коллекционеров ее картины в большой цене? Несколько есть даже у моего клиента.
Никита ничего не знал про ценность. Он знал другое: у него тоже есть одна из картин Эльзы. Картина-перевертыш, странная, мрачная и этой своей мрачностью особенно притягательная. Старый дом на берегу озера. Каменные стены, поросшие мхом, окна-бойницы, остроконечная крыша и высокая башня особняком. Но стоит только перевернуть картину – и вот уже отражение становится реальностью. Дом уже не приземистый и старый, а нарядный и воздушный, распахнувший двери в ожидании гостей. И башня уже не мрачная, а словно сотканная из черного кружева. Никита все никак не мог решить, какой из этих домов ему нравится больше, поэтому перевешивал картину то так, то этак в зависимости от настроения, а потом снял, упаковал, задвинул в самый дальний угол кладовки. С глаз долой – из сердца вон!
– Она продала все, что можно было продать. – Никопольский в задумчивости почесал кончик носа. – С квартирой там тоже не все чисто. Я наводил справки, родственники собирают документы о признании Эльзы недееспособной.
– Родственники… – Никита заскрежетал зубами. – Знаем мы этих родственников.
– Мы тоже знаем. Поэтому я взял на себя смелость представлять интересы Эльзы в суде. Но думаю, до суда дело не дойдет. Мне лишь нужно ее разрешение на ведение дел и, разумеется, подпись. А для этого, как вы понимаете, необходимо, чтобы она не только осознавала свои действия, но и выглядела в достаточной степени… – Никопольский хмыкнул, – в достаточной степени вменяемой.
– Вменяемой для чего? – спросил Никита, отодвигая от себя недопитый кофе.
– Вменяемой для жизни. И для одного увлекательного путешествия. – Никопольский пожал плечами.
* * *Жить в кошмарах было тяжело, но Эльза привыкла. Не сразу, далеко не сразу – постепенно! Человек такое существо, которое может привыкнуть к чему угодно, дай только срок. Сложнее было с болью, которая обрушивалась на Эльзу, когда кончалось действие таблеток, пока не оставалось сил даже на крик. Умереть бы, сдохнуть раз и навсегда, а не так вот… понарошку. Но умереть у Эльзы никак не получалось. Она ведь попробовала открыть и эту дверь…
Лучше бы таблетки, таблетки могли подарить смерть легкую и почти безболезненную, но таблетки закончились, и денег, чтобы раздобыть новые, у Эльзы тоже не было. Оставалось лезвие и горячая ванна.
Исходящая паром вода окрашивалась сначала бледно-розовым, потом ярко-алым. А когда алый перешел в бордо, вода замерзла, покрылась тонкой коркой льда и кто-то невидимый, но оттого не менее реальный с силой дернул Эльзу за волосы, выволок из ванны, швырнул на ледяную плитку пола. Так она и лежала, в лужицах замерзающей воды, в мокрой пижаме, наблюдая, как собственное дыхание превращается в облачка пара, рассматривая свое отражение в замерзшей воде. Отражение было страшное, почти такое же страшное, как и вся Эльзина жизнь. Ввалившиеся глаза, в сосульки слипшиеся, смерзшиеся волосы, потрескавшиеся, запекшиеся губы…
К лицу сунулась кошка, лизнула в щеку шершавым языком, не то замяукала, не то зарычала низким, утробным голосом. Она всегда вела себя так, когда на Эльзу накатывала тьма. Кошка чуяла это. Так же, как и сама Эльза. А больше никто. Не чуяли, не верили. Потому что нет никакой веры сумасшедшей наркоманке.
А раны от лезвия затянулись. Сначала покрылись кровавой ледяной коркой, а потом превратились в черные струпья. Когда холод ушел и вода снова стала горячей, струпья отвалились, оставляя после себя тонкие белесые полоски. Из ванной комнаты Эльза выползла на четвереньках, сил хватило лишь на то, чтобы открыть дверь кошке. В доме давно не осталось еды, но на чердаке жили мыши. Эльза слышала, как они шуршат над головой и в стенах. Кошка не пропадет, она умная и ловкая. Куда умнее и ловчее своей непутевой подружки.
Наверное, она так и не закрыла дверь, потому что в квартиру и Эльзину муторную жизнь тяжелой поступью вошла Януся. Прогнать бы, да откуда взять сил?
– Снова накидалась? – спросила Януся, присаживаясь перед Эльзой на корточки. От нее пахло сдобой и больницей. А еще злостью. Януся только казалась доброй, но аура ее полыхала багряными сполохами, в нескольких местах она была черной, словно прожженной сигаретами.
Отвечать Эльза не стала, отвернулась к стене, а Януся уже ухватила ее запястье, сдавила с силой, до боли.
– Это что такое? – прошипела и отвесила подзатыльник. – Это ты что такое удумала, убогая?! Соскочить решила? Так не выйдет! Мы с тобой еще не решили, не договорились. Рано тебе подыхать, нам еще к нотариусу нужно.
– Мне не нужно.
– Не нужно ей! – Януся снова замахнулась, но не ударила. Может, побоялась зашибить насмерть. А Эльзе было все равно. Пусть бы и зашибла. – А у меня Олежка подрастает. Детенку скоро восемнадцатый годок, на девок уже заглядывается. А куда он девок этих водить станет? В мамки с папкой квартирку? Нет, выкуси! – Януся сложила толстые пальцы в кукиш. – Девок он пусть сюда водит, в свою квартиру.
– Мою… – прохрипела Эльза. Или это упрямство прохрипело вместо нее.
– Твою, – хмыкнула Януся. – Было ваше, стало наше! Ты ж ненормальная! Ты сумасшедшая наркоша. Тебя лечить нужно!
Не нужно. Янусе нужно, чтобы Эльза была тихой и обдолбанной. А еще, чтобы продолжала писать картины. Картины интересовали ее, пожалуй, даже сильнее, чем квартира. Потому что картины можно продать. Удивительное дело, у Эльзы продавать не получалось – только дарить. А Януся знала какую-то тайну, Януся могла продать зимой снег, не то что какие-то там картины.
– Я тебе пожрать принесла, убогая! – Януся зашуршала пакетами, принялась выкладывать прямо на пол перед Эльзой буханку хлеба, пакет молока и – невиданная щедрость! – кусок вареной колбасы.
Вот только не это Эльза от нее ждала, совсем не это. Януся приносила таблетки, те самые, которые были способны выдернуть Эльзу из одного кошмара и поместить в другой, но уже куда менее страшный и менее реальный. В том кошмаре можно было затаиться и спрятаться от всех. Там было почти хорошо, почти спокойно. Только все равно больно.
– Чего зыркаешь? – Януся пнула ногой батон. – Колеса ждешь? Сначала пожри, а потом будут тебе колеса. Намалевала хоть что-нибудь или провалялась падлой?
Провалялась. Даже умереть попыталась, но вот… не получилось.
– Жри! – прикрикнула Януся и сунула в руку Эльзе батон.
Батон был черствый и цвилый, от него пахло плесенью и больницей. Януся тащила из больницы все, что получалось: и колеса, и просроченную еду. Януся умела не только продавать, но и воровать. Или, как она говорила, пользоваться служебным положением. Эльза забыла, какое у нее там служебное положение. То ли просто медсестра, то ли старшая медсестра. Не важно, главное, что оно позволяет ей добывать таблетки.
– Жри, я сказала!
Во рту было сухо и колко от хлебных крошек, Эльза жевала, давилась, заходилась кашлем.
– Запей! – Януся сунула ей чашку с молоком. – А то еще удавишься, чего доброго.
А молоко свежее, только теплое. Кошке понравится. Кошка любит молоко.
– Колбасу в холодильник положу, а то закиснет. – Януся уже хозяйничала в кухне. Эльза прижалась спиной к стене, чашку с недопитым молоком поставила на пол. Тошнит. Если выпить или съесть еще что-нибудь, вырвет. – Ну что? – Януся вышла обратно в коридор, уперла кулаки в крутые бока, посмотрела сверху вниз. – Хочешь таблеточку?
Эльза хотела. Хотела и ненавидела себя за это желание. Себя ненавидела, Янусю, жизнь свою непутевую. Но куда сильнее ненависти был страх. Без таблеток все вернется и больше никогда не отпустит.
На пухлую ладошку Януся высыпала четыре таблетки, подумала немного, убрала одну.
– Хватит, – сказала с недоброй усмешкой. – Еще подохнешь от передоза, возись потом с тобой.
А Эльза уже тянулась к этой ладошке, видела только таблетки, думать могла только о них. Где там ненависть? Где стыд? Даже страх отступил перед этой черной, неумолимой жаждой.
– Погодь, погодь! – Янусины пальцы сжались в кулак, сверкнул на безымянном рубиновый перстенек. – Послезавтра приду, если за мазню свою не сядешь – останешься без колес на неделю. Поняла?
– Поняла. – Эльза сглотнула колючий ком.
– Тогда лови!
Поймала. Прямо на лету поймала. Как дрессированная собачка из цирка. Собачке – лакомство за хорошее поведение, Эльзе – таблетки. Все по-честному…
Проглотить одним махом не получилось, пришлось запивать молоком. Только бы не вырвало, только бы успели всосаться…
– Я пошла. – Януся расправила складки пышной юбки, пригладила пережженные перекисью кудри. – А ты не дури тут. И не зли меня. Помни, только я одна – твоя надежда и опора. Никому ты, сирота убогая, не нужна!
Не нужна. Потому что сирота. Потому что убогая. Когда-то очень давно Эльзе показалось, что нужна. Позволила она себе такую глупость, как вера в человека. Но время все расставило по своим местам. Так что не о чем думать, не о ком горевать. Она теперь знает правду. А правда в том, что никто ей больше не поможет, каждый сам по себе.
Таблетки начинали действовать быстро, не так быстро, как уколы, но все же. Эльза закрыла глаза, прислушиваясь к растекающемуся по измученному телу блаженству. Только в такие вот моменты она чувствовала себя если не хорошо, то хотя бы нормально. Только в такие моменты она ощущала себя человеком.
А кошка вернулась, поднырнула под ладонь, мяукнула требовательно. Единственная верная подружка, куда вернее остальных, куда лучше. Эльза открыла глаза. На полу у ее босых ног лежала мышь. Кошка тоже не хотела, чтобы Эльза сдохла, но не из-за квартиры и картин, а просто потому, что любила. Бывает же такое…
– Спасибо, – сказала Эльза и одной рукой почесала кошку за ухом, а второй придвинула к ней чашку с недопитым молоком. – А это тебе. Так сказать, от нашего стола вашему…
Стало почти хорошо. Теплая хмельная волна сначала лизнула ноги, потом подхватила под руки, подняла, понесла на кровать. Если повезет, забвение продлится долго, достаточно долго, чтобы не чувствовать вообще ничего…
Не вышло… Януся принесла какие-то неправильные таблетки, может, просроченные. Не получилось забвения – снова нарастала боль. На сей раз у Эльзы не сжималось спазмами горло, а просто кто-то тряс ее за плечи и звал злым голосом:
– Эльза!
У видения было лицо Никиты. Конечно, как же иначе ей выглядеть? Вот только Никиты больше нет. Где-то он точно есть, но только не в Эльзиной беспутной жизни.
– Уходи. Тебя тоже нет!
Вот только видение не уходило, оно злилось так же, как злилась Эльза, прижимало ее к кровати, дышало с присвистом, а потом спеленало и поволокло. К черту! Пусть волочет! Пусть делает что угодно, Эльзе плевать. Таблетки скоро перестанут действовать…
Перестали. Предали Эльзу так же, как предавали все остальные, оставили после себя только боль, страх и отвращение. Эльза открыла глаза. Над головой вместо привычного, в разводах и трещинах потолка нависал какой-то другой, незнакомый потолок – слишком белый, слишком яркий. Наверное, что-то с глазами. Такое уже бывало, что зрение ее подводило, накидывало сизый морок на реальный мир. Надо только потереть глаза.
Не вышло. Потереть не вышло, даже руку поднять. А вот такого еще не бывало, не отказывали ей еще руки-ноги. Почти не отказывали.
Пришлось, превозмогая боль и тошноту, приподнять голову, посмотреть, что там не так с руками. С руками все было не так, абсолютно все! Они были привязаны кожаными ремнями к металлическим поручням кровати. Чужой кровати, медицинской…
Значит, все-таки передоз, или не выдержал кто-то из соседей, вызвал санитаров. Что же она натворила? Как попала сюда, в эту до боли светлую комнату, под прицел уютно попискивающих мониторов? Или нужно задать другой вопрос? Как ей вырваться из этой стерильной клетки?! Как убежать?!
Остатков разума хватило, чтобы не кричать, но не хватило на то, чтобы осмотреться, перед тем как начать действовать. Эльза заметалась, в попытках высвободиться из кожаных браслетов до крови стирая кожу на запястьях. Громко мяукнула кошка, прыгнула на грудь, принялась вылизывать подбородок и мокрые от слез щеки. Кошек в психушках не держат, в психушках запирают лишь вот таких неприкаянных, как Эльза. Значит, нет никакой палаты и наручников, а есть продолжение кошмара. Такое реалистичное продолжение, что даже не верится…
– Эльза, не дергайся, ты поранишься.
Все, точно кошмар. Потому что только в кошмаре она слышит этот голос. Слышит все реже и реже, но все же. Хорошо, пусть он говорит. Когда он говорит, становится легче. Он почти как кошка, а может быть, даже лучше. Надо лишь помнить, что он ненастоящий, что он не навсегда. Однажды так уже было, он пришел, а потом ушел. Эльза думала, что умрет, но все равно выжила. Назло всем, в первую очередь самой себе.
– Давно тебя не было, Ник. – Сейчас, когда она знает, как устроен мир – все эти миры! – ей легче. Сейчас она знает правила игры и даже может подыграть собственным галлюцинациям. Это так забавно – беседовать с галлюцинацией. Еще бы кто-нибудь убавил боль, хоть чуть-чуть…
– Да, Элли. Меня давно не было. – На лоб легла горячая и тяжелая ладонь. Слишком горячая, слишком тяжелая. Ничего, она потерпит. – Как ты себя чувствуешь?
А может, и глаза открыть? Может, галлюцинация слуховая станет еще и зрительной? Два удовольствия в одном флаконе.
– Я хорошо, Ник. Просто замечательно… – Сначала сказала и только потом открыла глаза.
Он повзрослел. На висках легкая, едва заметная проседь, сизая щетина на подбородке, а во взгляде что-то такое… Плевать что, только бы не жалость и не брезгливость. Потому что настоящий Никита именно так бы на нее и посмотрел. Любой человек так бы посмотрел. Но этот не настоящий, этот – порождение ее воспаленного, одурманенного наркотиками мозга. Очень реалистичное порождение. Хоть портрет пиши. У нее никогда не получались портреты, но сейчас вот захотелось. Она напишет портрет Никиты и спрячет его под матрас, чтобы Януся не нашла. Должно же у нее хоть что-нибудь от него остаться.
– Я напишу твой портрет. – У нее даже улыбнуться получилось. Губа, правда, тут же закровила, но это ведь такая ерунда.
– Зачем? – спросил Никита своим таким привычным, таким серьезным тоном. – Зачем тебе мой портрет, Элли?
– Пусть будет хотя бы портрет, если нет тебя. – Бредовому порождению не нужно врать, ему можно говорить правду. Интересно, а пить у него можно попросить? Было бы забавно. – Можно мне воды?
– Можно. – Он осторожно снял с кровати урчащую кошку, протянул Эльзе чашку. – Пей.
Вода была вкусная. Настолько вкусная, что пить медленно и аккуратно не получалось. Эльза закашлялась, начала задыхаться.
– Не спеши! – Никита подхватил ее под плечи, приподнял. Держал крепко, в лицо заглядывал сосредоточенно и так же сосредоточенно стирал с ее лица пролитую воду.
Настоящий! – озарило ее. Не призрак и не бредовое порождение, а настоящий Никита Быстров. Смотрит на нее вот такую… никчемную, изображает участие, пытается помочь. А ей не нужна его помощь! Уже не нужна! Ей вообще ничего не нужно, и от прикосновений этих больно!
Зубы впились в шершавую, пахнущую дезсредствами ладонь, на губах стало солоно и горько одновременно. Чтобы не прикасался даже… чтобы не смел ее жалеть…
Он отдернул руку, зашипел почти по-кошачьи. Эльзе даже подумалось, что ударит. Другой бы непременно ударил. Да она бы и сама… А он лишь зло мотнул головой. Или даже не зло. Где ж ей разобраться в чужих эмоциях, когда собственных столько, что аж нечем дышать!
А дышать и в самом деле нечем и больно, а внутри горячо. Что-то огненное вливается в вену через иглу вот из того флакона, вымывает остатки таблеток, возвращает Эльзу из того мира в этот. А она не хочет возвращаться! Ни за что!
И она закричала. От боли, от стыда, от безысходности, от осознания того, что он ничего о ней не знает и ничего не понимает. Закричала, забилась затылком о мягкое изголовье кровати. Был бы там кирпич или булыжник какой, она бы ударилась посильнее, и все… А так глупо и бессмысленно, и Никитина ладонь снова на ее лбу, давит, прижимает, не позволяет причинить себе даже минимальный вред. Он ведь доктор, он должен спасать таких, как она. Даже таких, как она…
– Эльза, не надо! – Он говорил одновременно тихо и зло. Говорил и продолжал прижимать ее голову.
– Пусти! Отпусти! Развяжи меня! – Она еще что-то кричала, но не слышала ни собственного голоса, ни его. Перед глазами плавали клочья кровавого тумана, и из-за этих клочьев она не видела Никитиного лица. Хорошо.
– …Слышу, очнулась наша спящая красавица! Очнулась и уже задала Никитосу жару!
Этот веселый, с легкой хрипотцой голос Эльза тоже помнила. И голос, и его обладателя.
– Пригодились ремешки? А, Ник? Ты бы ее без них не удержал. Она бы тебя без них порвала как Тузик грелку.
– Уже порвала, – прохрипел Никита.
– Укусила, что ли? Плохо. – А вот сейчас он не шутил, сейчас он встревожился не на шутку. – Рану обработал? Не хочу сказать ничего плохого, но у нее такой анамнез. Надо будет потом провериться…
– Заткнись! – рыкнул Никита и перестал прижимать Эльзу к койке. – Ты видишь, она не в себе! Ей больно, Ильюха!
И больно, и стыдно, и дозы хочется, а жить нет. Но хуже всего, как ни странно, стыд. Какая она сейчас? Во что одета? Одета ли вообще хоть во что-нибудь? А мылась в последний раз когда? Тогда же, когда вены резала? Если так, то еще ничего, можно сказать, совсем чистая.
Мысли были такие дикие и такие нелепые, что Эльза расхохоталась. Она билась затылком о подушку и хохотала, как сумасшедшая. Впрочем, почему как? Януся всегда говорила, что Эльза чокнутая.
– Все идет по плану, – сказал Илья скучным голосом, но близко к Эльзе подходить не стал. – Абстиненция такая. Я сейчас добавлю кое-что для облегчения симптоматики…
И добавил. И почти сразу же все начало меняться, закружилась палата, и Эльза вместе с ней. Чтобы не упасть, схватилась за Никитину ладонь. Или это он поймал ее за руку, попробовал удержать над бездной, но не сумел. Эльза полетела вниз.
* * *– Дальше что? – Никита сидел на кухне перед чашкой кофе. Кофе он сварил себе сам, Никопольский давно уехал по своим делам.
– Дальше – больше! – Ильюха грузно плюхнулся на соседний стул, потер переносицу. – Дальше оставляю тебя, Никитос, дежурным по больнице. Мне пора, через пару часов на работу. Да ты не дрейфь, все самое необходимое я тебе там на столике оставил. Таблеточки, укольчики… Твоя главная задача сейчас – следить, чтобы она себе не навредила. Ну и выслушивать все, что она о тебе думает. А она сообщит, Никитос! Непременно сообщит, как только очухается. Они все сообщают, такими словами порой обзывают… – Он потянулся, отхлебнул кофе из Никитиной чашки. – Но ты не слушай и не верь. Не верь ни единому ее слову, потому что это не она станет с тобой говорить, а ее абстиненция. В ясном сознании и при трезвой памяти тебе такого ни одна девица бы не сказала, даже Эльза. Особенно Эльза.
– А хорошие новости будут? – спросил Никита, косясь на приоткрытую дверь в спальню.
– Хорошие будут, – Ильюха кивнул. – Зависимость у нее, конечно, есть, но не героиновая. Вены чистые. Во всех явных и неявных местах. Когда анализы будут готовы, я тебе сразу сообщу, а пока просто… детоксикационная терапия. Кстати, о детоксикационной терапии, я там у постельки ведро поставил. Скорее всего, ее будет рвать. А с ведром оно сподручнее. Отвязывать ее я бы тебе не советовал. Если только в крайнем случае. И не верь, Никитос! – Друг поднял вверх указательный палец. – Ни единому ее слову не верь! Пока дурь из нее не выветрится, это не она.
– Не она… – Кофе был горький и холодный, совсем не такой вкусный, как у Никопольского.
– И себя не смей винить. – А вот сейчас Ильюха говорил совершенно серьезно, без этих своих хиханек. – Ты ни в чем не виноват. Свою часть сделки ты выполнил.
Свою часть сделки… Не оттого ли так тошно, что именно сделки? Может, это для него была сделка, а для нее что-то большее?
– Эй, Никитос, даже не думай загоняться по этому поводу! – Ильюха подпер кулаком щеку. – Если бы не ты, она бы такой вот стала еще тогда, десять лет назад. Ты спас ее тогда, друг дорогой. Вытащил из такой жопы, жить научил по-людски. А то, что она не удержалась, что сорвалась, так это не твоя вина. Совсем не твоя.
Никита слушал, кивал, думал о своем. Надо позвонить шефу, попросить отпуск. У него их там скопилось… этих отпусков! Шеф, конечно, не обрадуется, что ни говори, лето – горячая пора, в отпуска всем хочется. Всем хочется, а Никите нужно, вот прямо до зарезу! И с Никопольским нужно еще раз переговорить. Что он там говорил про путешествие для Эльзы? Куда путешествие? С кем? С какой целью? Вроде бы и не его дело, но раз уж так вышло, то знать о планах Никопольского или этого его работодателя он обязан.
– Ну, я пошел! – Ильюха встал. – Ты тут сражайся, а я на телефоне. Звони, если что, мы как-нибудь коллегиально все ваши проблемы порешаем.
Хорошо бы, чтобы проблемы можно было решить коллегиально, но Никита чуял, что легко не получится. И всех проблем он еще не видел.
Друга он проводил, закрыл за ним ворота, вернулся в дом. Кошка ждала на крыльце, смотрела вопросительно. Голодная, наверное.
– Пойдем, – сказал Никита устало. – Колбасы дам.
Колбасу кошка проглотила в один присест, наверное, и в самом деле была голодна. Что они там ели вместе с Эльзой? Похоже, ничего не ели.
– Молока хочешь?
Молока кошка хотела, лакала быстро, оглядываясь по сторонам, словно опасалась, что отберут. А Никита сидел рядом на полу, скрестив ноги по-турецки, наблюдал.
– Как она дошла до жизни такой? – спросил то ли у кошки, то ли у себя.
Кошка ничего не ответила, только заурчала сыто, потерлась башкой о Никитову ладонь. Ильюха бы непременно напомнил про дезинфекцию и опасность паразитарных инфекций, но Никите было не до дезинфекции. Клонило в сон, сказывались треволнения минувшего дня.