ЗаЕц (история неправильной игрушки)

Он учился чувствовать.

Утром в магазине пахло свежестью и кофе (Витёк всегда приносил термос из дома). Днём — сладостью и пылью. Вечером — усталостью и темнотой, которая постепенно заполняла углы, когда солнце садилось за дома. Иногда в магазин заходил ветер, и тогда все запахи смешивались, превращаясь во что-то новое — запах лета, запах жизни, запах того, что где-то там, за дверью, существует огромный мир, о котором Заяц пока ничего не знал.

Но больше всего он учился наблюдать за людьми.

Люди приходили в магазин каждый день — старые и молодые, весёлые и грустные, спешащие и неторопливые. Они проходили мимо полок, брали что-то в руки, откладывали, снова брали, расплачивались, уходили. И с каждым днём Заяц всё больше понимал, что люди — это не просто движущиеся фигуры, это целые миры, у каждого свой, и эти миры иногда сталкиваются, переплетаются, расходятся.

Он наблюдал за старушкой, которая приходила каждое утро и всегда долго выбирала конфеты, перебирая их в банке сморщенными пальцами, словно это было самое важное решение в её жизни. Витёк терпеливо ждал, не торопил, и когда она наконец насыпала горсть карамелек в пакетик, он улыбался ей, и она улыбалась в ответ, ей было важно, что кто-то её видит, кто-то с ней разговаривает.

Он наблюдал за детьми. О, дети! Они врывались в магазин как маленькие ураганы — шумные, быстрые, любопытные. Они бежали прямо к полкам с игрушками, и Заяц каждый раз замирал, надеясь, что сейчас, вот сейчас кто-то заметит его, возьмёт в руки, скажет: "Мама, смотри, какой зайчик!" Но этого не происходило, дети брали других.

Вот девочка в розовом платье, она сразу схватила куклу с золотыми волосами и ярко-синими глазами — кукла была яркая, заметная... Вот мальчик в футболке с динозаврами, он взял большого плюшевого медведя, того самого, который стоял рядом с Зайцем. Медведь был огромный, тяжёлый, с добрыми стеклянными глазами, и мальчик прижал его к себе, утонув в мягкой коричневой шерсти. Витёк улыбнулся: "Хороший выбор, это самый обнимательный мишка у нас!"

Вот другая девочка, постарше, она долго рассматривала полку, перебирая игрушки. Её взгляд скользнул по Зайцу, задержался на секунду — и Заяц почувствовал надежду, маленькую, острую, как иголочка, — но девочка взяла не его, а маленького розового зайчика с бантиком на шее. "Этот милее", — сказала она маме.

И так каждый день.

Кто-то брал роботов — они были яркие, с мигающими лампочками. Кто-то брал кукол — они были нарядные, с длинными волосами. Кто-то брал машинки, динозавров, конструкторы. Даже уродливую резиновую лягушку с облезлой краской кто-то купил, посмеявшись: "Какая смешная!"

А Зайца не брали. И это было странно. Очень странно: потому что он был нормальный. Даже больше, чем нормальный — он был правильный. У него не было трещин на лице, как у одной куклы. Не было облезлой шерсти, как у старого медведя, который стоял на дальней полке. Его уши были ровно пришиты (пусть и длинные, но аккуратные), глаза-пуговицы сидели симметрично, носик был розовый и чистый. Он был серый — спокойный цвет, не кричащий, приятный глазу. Он был мягкий, удобный для объятий. Он, казалось, был именно таким, каким должна быть хорошая игрушка. Но его не замечали... Точнее, замечали — взгляд скользил по нему, останавливался на мгновение, — но потом двигался дальше, как будто Заяц был просто частью фона, просто одной из многих вещей на полке, ничем не примечательной.

Заяц не понимал — что с ним не так? Он начал сравнивать себя с другими игрушками. Медведь был большой — может, дело в размере? Но маленького розового зайчика тоже купили, хотя он был ещё меньше. Кукла была яркая — может, дело в цвете? Но серого слона купили, и он был такой же серый, как Заяц. Робот был необычный — может, дело в уникальности? Но обычного плюшевого щенка тоже купили, самого простого, без наворотов. Заяц перебирал варианты, пытался понять логику, но логики не было. Люди выбирали не по правилам. Они выбирали... по какому-то своему внутреннему чувству, которое Заяц не мог расшифровать.

И с каждым днём, когда кто-то уходил с игрушкой, а он оставался на полке, внутри него росло странное ощущение: грусть, обида и что-то другое, более сложное: ощущение того, что ты есть, но тебя как будто нет. Ты стоишь на виду, но невидим. Ты правильный, но никому не нужен.

Однажды вечером, когда Витёк уже закрыл магазин и ушёл домой, оставив включённым только ночник у кассы (тусклая лампочка, которая отбрасывала длинные тени), Заяц услышал голос.

— Эй, ты. Серый. Ты чего такой грустный?

Заяц не мог ответить (у него не было голоса), но он повернул голову (или ему показалось, что повернул?) в сторону звука.

На соседней полке сидела старая тряпичная кукла — та самая, с трещиной на фарфоровом лице, с выцветшим платьем и растрёпанными волосами. Её сюда поставили давно, ещё до того, как привезли партию Семёныча, и она уже успела покрыться пылью.

— Не понимаешь, да? — продолжила кукла, качая головой. — Почему тебя не берут?

Заяц молчал, но в его молчании был вопрос.

— Слушай, — кукла вздохнула. — Я тут давно сижу. Много повидала. И знаешь, что я поняла? Люди берут то, что их зацепило, что вызвало эмоцию. Медведь — он большой, тёплый, в него можно зарыться и спрятаться от всего мира. Кукла — она яркая, красивая, в неё можно играть в принцессу. Робот — он необычный, с ним можно придумывать истории про космос и битвы.

Она помолчала, потом добавила тише:

— А ты... ты просто милый. Просто нормальный. И это, как ни странно, делает тебя незаметным. Потому что милое и нормальное — оно везде, оно само собой разумеется.

Заяц слушал, и что-то внутри него похолодело. Значит, дело было не в том, что с ним что-то не так. Дело было в том, что с ним всё... слишком так. Он был настолько правильным, настолько соответствующим представлению о "хорошей игрушке", что стал безликим. Он не выделялся. Не запоминался. Он был таким, каким должен быть, — и именно это делало его никаким.

— А знаешь, что самое смешное? — кукла усмехнулась (её треснувшее лицо исказилось в подобии улыбки). — Меня тоже не берут. Но по другой причине. Я слишком не такая. Трещина, видишь? Страшная, наверное. Дети боятся, что я им приснюсь в кошмарах.

Она замолчала, и в этой тишине ночного магазина, где часы тикали медленно, а ночник мигал, как умирающая звезда, Заяц вдруг осознал, что Мир не делился на правильных и неправильных. Мир делился на замеченных и незамеченных. И можно было быть совершенно правильным — и остаться невидимым. А можно было быть сломанным, странным, неуместным — и тоже остаться невидимым.

Вопрос был в другом: кто тебя увидит? И когда?

На следующее утро в магазин зашла девочка, лет восьми, в джинсах и простой футболке, с волосами, собранными в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. Она шла медленно, рассеянно, разглядывая полки, а мама шла за ней и торопила:

— Аня, ну выбирай уже что-нибудь, нам ещё в аптеку нужно зайти.

Девочка не отвечала. Она дошла до полки с игрушками и остановилась.

Её взгляд медленно скользил по рядам — кукла, машинка, мяч, робот, — и вдруг остановился. На Зайце.

— Мам, — сказала она тихо. — Я хочу вот этого зайца.

Мама подошла, посмотрела.

— Аня, ну возьми лучше вон ту куклу, она красивее. Или мишку, он большой.

— Нет, я хочу этого.

Она протянула руку и взяла Зайца с полки, и в тот момент — когда её маленькие пальчики обхватили его мягкое тело, когда он почувствовал прикосновение впервые с момента, как его запечатали в коробку на фабрике, — внутри Зайца разлилось необычайное тепло. Он был замечен. Наконец-то.

Глава 5. Игрушка

Девочку звали Аня, и она носила Зайца везде. Везде — это значило повсюду, без исключений, как будто он был её частью, которую нельзя оставить дома, как нельзя забыть руку или ногу. Утром, когда она просыпалась, первым делом тянулась к нему — он лежал рядом на подушке, там, куда она его положила перед сном. Она прижимала его к себе, зарывалась лицом в мягкую серую шерсть, вдыхала запах, и только после этого вставала.

Завтрак — Заяц сидел на стуле рядом, прислонённый к спинке, его длинные уши свисали вниз, и мама, наливая Ане чай, каждый раз говорила: "Ань, ну не надо его за стол таскать, вдруг испачкается". Но Аня не слушала, или делала вид, что не слышит, и Заяц оставался сидеть, наблюдая, как она медленно жуёт бутерброд, глядя в окно, думая о чём-то своём.

Школа — Заяц ехал в рюкзаке, в отдельном кармане, где пахло ластиком и яблоком, которое Аня брала на перемену. В школе его доставали и сажали на парту, пока шёл урок. Учительница качала головой: "Аня, убери игрушку, это же не детский сад", — но Аня складывала его в портфель так медленно, что урок заканчивался быстрее, чем она убирала, и Заяц снова оказывался на столе, молчаливым свидетелем математики, русского языка, чтения.

Прогулка — Заяц сидел на скамейке в парке, рядом с Аней, которая качала ногами и смотрела, как другие дети играют в догонялки. Его сажали на качели, и он раскачивался вместе с ней, ветер трепал его уши, солнце слепило глаза-пуговицы. Его клали на траву, когда Аня ложилась, запрокидывала голову и смотрела на облака, пытаясь разглядеть в них фигуры — вот дракон, вот корабль, вот что-то непонятное, может быть, слон, а может быть, просто облако.

Дома Заяц лежал на диване, пока Аня делала уроки. Сидел на подоконнике, когда она читала книгу. Стоял на полке, когда она ужинала (мама всё-таки настояла, чтобы за стол его не брали). Спал рядом, на подушке, обнимаемый её рукой, которая во сне сжимала его сильнее, будто боялась, что он исчезнет.

Сначала это было... приятно? Нет, не то слово. Новое. Да, именно новое — каждый день приносил что-то, чего Заяц не знал: новые места, новые звуки, новые ощущения. Он видел мир глазами девочки, которая наконец его заметила, и это было похоже на чудо. Ведь он так долго стоял на полке, невидимый, и вот теперь кто-то взял его, выбрал, сделал частью своей жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.