- -
- 100%
- +
Молодой, подающий надежды — по его скромному мнению — писатель не успел еще проводить и попрощаться с частичкой своего выношенного детища, как его друг уже выхватил из того бедлама, что творился на столе, чистый, белый лист бумаги и быстро начал выводить на нем какие-то слова. В это время на его крупной физиономии заиграла улыбка щедрого мецената, жертвующего крупную сумму детскому приюту; а у его талантливого приятеля на лице застыла гримаса человека, вернувшегося домой и обнаружившего свою подружку в объятиях лучшего друга.
Через пятиминутную пляску шариковой ручки, когда терпение молодого дарования уже подходило к концу, вместе с ним подошло к концу и место на белом листе бумаги, и когда оно наконец закончилось — ручка отправилась на заслуженный покой, а ее обладатель, протянув свое творение другу, сказал:
— Вот! — новое виденье любовного диалога заколыхалось, словно последний осенний лист. — Вот как нужно объясняться в любви!
Мужчина встал, дав понять, что их встреча подошла к концу. Лист, еще недавно девственно чистый, плавно перешел в руки нового владельца и присоединился к своим собратьям.
— Спасибо, — только и успел вымолвить молодой писатель, прежде чем дружеские ладони схлестнулись в крепком рукопожатии, и массивная дверь закрыла собой вид маленького кабинета, массивного стола и его не менее массивного обладателя.
Когда писатель спустился с лестницы офисного здания, осенняя погода решила показать себя во всей красе и зарядила небольшой, но настойчивый и до жути неприятный дождь. Такой, что почти не чувствуешь, но после десяти минут спокойной прогулки с удивлением наблюдаешь, что промок до нитки.
Сцена в офисе старого друга произвела на него противоречивые чувства. С одной стороны, он был немного раздосадован тем, что его приятель так резко и негативно отозвался о его любовном диалоге, на который он потратил немало времени и душевных сил, описывая свои первые юношеские любовные переживания; с другой стороны — он был бесконечно благодарен другу за то, что тот вызвался его исправить, тем самым сделав его рассказ более совершенным.
Эти и еще другие мысли тяготили его, когда он спускался в один неприглядный, запустелый бар, чтобы переждать нескончаемый, опротивевший дождь.
— Кого я вижу! Это же наш молодой талант, будущий Фрэнсис Скотт Фицджеральд! — прозвучал возглас с дальнего края барной стойки.
Немного раскрасневшись, но всё же польщенный таким сравнением, писатель подошел к говорившему и сел рядом на высокий барный стул.
— Так, зашел переждать дождь, — неуверенно прозвучало в ответ.
— А я было подумал, что для вдохновения решил посетить низы обывательского общества.
По бару разнесся раскатистый смех.
— Да ладно ты, не смущайся. Я же помню, какие байки ты травил в колледже, а уж что писал потом... — он на секунду умолк, глядя в почти пустой стакан. — Ну, колись, есть что-нибудь новенькое? Свежее для печати или для старого друга из студенческой молодости.
Писатель всё же смутился. Их тесное общение закончилось в день окончания колледжа, и ему было непривычно слышать от старого однокашника, с которым они виделись максимум раз в год, и то случайно, такие лестные слова. В них он улавливал нотки насмешливости, но виду решил не подавать.
— Ну, — еще более неуверенно сказал писатель, — есть одна вещица, новая, свежая, еще даже не напечатанная.
И с этими словами он протянул своему некогда хорошему другу рукопись своего нового рассказа.
— Так, так, так, — сказал некогда хороший друг, допив остатки своего напитка, — сейчас мы это прочитаем. Буду надеяться, что это не хуже «Молодого богача» или, как минимум, «Снегов Килиманджаро».
Прежде чем приступить к увлекательному чтению, он заказал еще один стакан крепкого, неразбавленного напитка.
Читал он медленно. И так же медленно, время от времени прикладываясь к стакану, пил свое любимое виски, будто спустил на него последние деньги и теперь старался как можно дольше продлить удовольствие. Прошло по меньшей мере не менее десяти минут, прежде чем горячительная жидкость в его стакане подошла к концу вместе с вереницей слов, что описывали новую историю его товарища.
— Ну... — громко сказал давний друг писателя. — Недурно, друг мой. Недурно. А вот этот диалог, — он ткнул пальцем в то самое переписанное место, — который почему-то написан другим почерком, вообще — вершина твоей литературной карьеры! Вот бы побольше страниц ты писал этим почерком. Но что твои персонажи пьют? Чай, кофе, а на дне рождения главного героя вообще балуются вишневым лимонадом. Где ты вообще такое видел? Вычитал в одной из своих старых книжек? — он рассмеялся, дивясь своему остроумию. — Дай-ка мне карандаш, а лучше ручку, да пожирнее и поярче.
Когда желаемый канцелярский предмет оказался в его руках, он методично стал зачеркивать все напитки и писать над ними слово «виски». Он так увлекся своим творческим занятием, что не заметил, как превратил невинную, детскую посиделку со сладким чаем и пирожными в настоящую попойку несовершеннолетних.
— Ну, вот, теперь намного лучше и веселее!
Он протянул писателю рукопись с таким видом, будто совершил невиданный подвиг, который спас ему жизнь. Потом потянулся к стакану, с желанием испить любимого напитка, но обнаружив, что он абсолютно пуст, положил ручку на барную стойку и встал, дав понять, что его одинокая пирушка подошла к концу.
— Ну, удачи, будущий Фрэнсис Скотт Фицджеральд! — изрек с серьезным лицом бывший однокашник писателя, прежде чем бросить на стойку пару денежных банкнот и с грохотом закрыть за собой дверь.
Дождь не прекращался. Он всё так же прибивал к земле желтые, опавшие листья, не давая им шанса сгореть под жарким огнем бабьего лета, которому, по всей видимости, в этом году наступить было не суждено. Писатель больше не пытался ему противостоять и укрыться под навесами города. Он слишком устал. Он просто хотел домой.
«Как же приятно стоять под горячим душем», — мысль, что раз за разом проносилась в его голове. Как же приятно было смыть с себя весь этот день: шум большого города, грязь неубранных тротуаров, высоту офисного здания и тяжесть взгляда массивного товарища за не менее массивным столом. Как же было приятно отправить в слив вместе с горячей водой пропахший сигаретами и дешевыми спиртными напитками воздух удушливого бара и смех старого, некогда любимого друга. Лишь одна мысль грела молодого таланта: с минуты на минуту должна была придти его любимая девушка Маша и окончательно уничтожить всё то, что сегодня ему пришлось пережить.
— Я даже не слышал, как ты вошла, — сказал он, наконец улыбнувшись.
Маша сидела на диване, скрестив под собой ноги, и отвлеченно смотрела в закрытое окно, по которому наперегонки скатывались капли дождя. Ее мокрые, светлые волосы тяжелыми прядями лежали на хрупких плечах: она никогда не носила с собой зонт, веря в то, что именно он притягивает дождь, но раз за разом дождь притягивало что-то другое.
Услышав голос своего возлюбленного, она встрепенулась и, наконец оторвавшись от окна, посмотрела на него своим светлым, глубоким взглядом, который был теплее любого жаркого, летнего солнца.
— Ну еще бы, — сказала она, улыбаясь в ответ, — с таким напором воды ты бы не услышал даже если бы в дом вошли воры и украли всю твою библиотеку.
Они оба рассмеялись. Он был так увлечен созерцанием ее прекрасной натуры, что даже не заметил в ее руках своей новой рукописи, которая сопровождала его весь этот скверный день.
— Я тут увидела на столе твой новый рассказ, — сказала Маша, перелистывая страницы, — и уже успела его прочесть, и знаешь, он совсем неплох! Любовный диалог написан очень смело и чувственно, я вообще не знала, что ты можешь так объясняться в любви. И наконец-то твои герои повзрослели: вышли из возраста чаепитий и тихих посиделок; а от сцены с детьми вообще веет подростковым бунтарством. В общем, мне кажется, что это — твой самый лучший рассказ! — она улыбалась горделивой улыбкой, не замечая настороженного взгляда писателя. — И да, кстати, — добавила она, поднимаясь с дивана и кладя рукопись на стол, — я исправила там кое-какие моменты, так скажем, сгладила углы, надеюсь, ты не против.
С этими словами ее миниатюрная фигура скрылась в дверном проеме кухни. Она включила свет и загремела посудой.
Писатель снова, в очередной раз за день, взял рукопись и принялся пробегаться взглядом по словам, которые складывались в предложения, запертые, словно в клетке, точками с обеих сторон. На его лице уже не застыла гримаса человека, вернувшегося домой и обнаружившего свою подружку в объятиях лучшего друга, на нем застыла гримаса человека, вернувшегося домой и обнаружившего ее бездыханное тело.
Писатель, молодое дарование и многообещающий талант, порвал в клочья свой новый рассказ и выбросил его в мусорное ведро.
После он пошел на кухню, там как раз закипал чайник.
Май 2023г.
Падать с закрытыми глазами
У Анатолия Федоровича случился удар. Уже не первый.
Предыдущий застал его спустя всего две недели после празднования шестидесятилетнего юбилея; сидя в кино и наслаждаясь просмотром новой картины любимого режиссера, он внезапно ощутил сначала легкое покалывание в груди, а после заметил, что лица актеров на экране начали расплываться. Когда всё уже произошло и люди принялись вставать со своих мест, Анатолий Федорович, невзначай, с горечью подумал о том, что видимо так и не узнает, чем закончится эта кинокартина; а после сразу же потерял сознание.
Позже он не раз возвращался к этой ситуации и с недовольством корил себя за подобные мысли. «Что еще за глупость,— говорил он себе,— в последний миг своей жизни, имея взрослых детей, маленьких внуков и память об умершей жене, подумать и расстроиться по поводу какого-то фильма, пусть даже и от любимого режиссера».
Теперь же он был не в кинотеатре, а дома, в своей уютной гостиной, где с предметов интерьера еще не стерлась рука жены, а стены еще хранили в себе отзвуки детского смеха. В этот раз он был совершенно один; и почувствовав знакомую боль, что зарождалась где-то в середине груди, первое, что он подумал: это конец. И не только потому, что рядом не было никого, кто мог бы вызвать скорую или оказать первую помощь; скорее в самом характере боли, потому как она нещадно ударила его в грудь, было что-то роковое, как глухой звук, с которым рвется струна посреди мелодичного соло. Но машинально схватившись правой рукой за сердце, Анатолий Федорович, в последний свой миг, снова не подумал ни о детях, ни о внуках, и даже ни о жене; последняя мысль перенесла его в далекий день беззаботного детства.
Будучи непоседливым мальчуганом, маленький Толя, когда родители уходили вместе в магазин, взбирался, словно на гору, на спинку диванного кресла, упирался лопатками в стену и, как следует оттолкнувшись, летел вниз, представляя себя то смелым десантником, то свободно пикирующей птицей. Совершенно позабыв о соседях с первого этажа и отбитых пятках, он снова отправлялся на свое восхождение.
Больше всего, после самого полета, конечно же, ему нравилось взобравшись на вершину, смотреть на будто выплывший из-под балкона двор с детской площадкой; он чувствовал себя шпионом, посланным следить за соседскими детьми; потом, словно заметив опасность, он снова летел в свое укрытие.
После очередного приземления, Толя поймал себя на мысли, что в момент каждого полета он неотрывно приковывает взгляд к полу. «Что за глупость,— говорил он себе, — я же секретный агент или птица свободного полета, а им, храбрецам, не обладающим страхом высоты, явно нет нужды смотреть вниз». Так он подумал и снова взобрался на спинку диванного кресла. И чтобы еще прочнее укрепиться в ряду смельчаков всея планеты земля, он решил, что и вовсе будет падать с закрытыми глазами.
Закрыв глаза, Толя оттолкнулся изо всех сил и вдруг почувствовал, как его тело наполнила необычайная легкость, будто кто-то по щелчку пальцев отключил земное притяжение и он повис в воздухе. Ему даже захотелось открыть глаза, но он сразу подумал, что это действие претит духу настоящих смельчаков, и только посильнее зажмурил их и выставил в стороны руки. Каким же прекрасным было это чувство невесомости: оно покалывало кончики пальцев, перехватывало дыхание, ускоряло биение Толиного сердца. Ему вдруг вспомнился пустынный берег моря на закате дня и одинокая чайка, что кружила и кружила над водой, не в поисках чего-то, а исключительно для собственного удовольствия. После она перестала кружиться и, расправив крылья, полетела вдоль берега навстречу закату. Последний луч солнца прошелся по ее белоснежным перьям, и темень ночи скрыла ее навсегда, оставив лишь привкус чего-то несбыточного, но такого манящего.
Но, к сожалению, даже ни одной птице не суждено летать вечно, что уж взять с мальчика, прыгающего с диванного кресла.
Ему показалось, что это не он достиг пола, а сам пол, со всего размаху, больно ударил по его беззащитному телу. Некогда крепкие ноги, обессилев в полете, подогнулись; почувствовав боль в коленях, Толя открыл наконец глаза, и первое, что он увидел — причудливый узор на коричневом ковре, который приближался со стремительной скоростью. Его маленькая голова, будто раскололась надвое, в ушах загудело, глаза накрыла темная пелена. И тогда Толя, забыв о своих храбрых мечтах, заплакал. Заплакал горько и протяжно, скорее не от боли, а от обиды.
Этот плач всё еще звучал в ушах Анатолия Федоровича. Его тело на мгновение стало будто чуточку легче; в затухающем взгляде всё еще стоял будто выплывший из-под балкона двор, но вскоре исчез и он вместе с последним огоньком жизни.
Январь 2025г.
Человек из тени
Посвящается С.И.Кузнецову.
— Дед, а дед, а расскажи еще про человека из тени!
В ответ послышалось лишь мерное сопение.
— Дед, а дед, я же знаю, что ты не спишь! У тебя вон на скрещенных ладонях большие пальцы так и ходят вокруг друг друга.
Внезапно глаз на профиле открылся.
— Человек из тени, — голос нарочито серьезный, — не любит, когда про него слишком часто рассказывают. Он, согласно своему имени, предпочитает держаться в тени.
По двору проехала машина и на несколько секунд вырвала светом фар противоположную стену из темноты.
— А ты расскажи тихо, — маленькие глазки метнулись в самый темный угол комнаты, — чтобы он не услышал.
— Человек из тени слышит всё, что происходит в тени, потому что он — и есть тень!
— Сегодня же суббота! Должен же человек когда-то отдыхать, даже если он сама тень.
Губы под густыми усами тронула улыбка.
— Ну хорошо, будем на это надеяться. Если я снова расскажу тебе про человека из тени, ты обещаешь крепко спать всю ночь и не будить меня, нанимая в провожатые до туалета?
— Конечно, буду спать, как младенец! — ответил внук и покосился на маленький фонарик, стоявший на тумбочке.
Воцарилась тишина. Занавес поднялся, и первый сигнал был дан: отчаянный скрип дивана, а за ним сразу второй: разглаженные густые усы. Внук навострил уши и поднял одеяло до подбородка. Все приготовления были сделаны, и бархатистый голос стал заполонять темную комнату.
— Случилось это в одном небольшом тихом городе нашей области много лет назад.
Человек из тени тогда еще был обычным парнем, верным другом и душой любой компании и ни к какой тени отношения не имел, даже напротив — всегда держался на виду, любил свежий воздух и зарево летнего солнца.
Приятная его наружность не была не замечена противоположным полом: девичий взгляд то и дело проскальзывал по его благородным чертам лица и волнистым светлым волосам; а когда их обладатель, словно охотник в свои сети, ловил этот взгляд, то глаза тут же робко, но и с благодарностью опускались.
Возрастом несколько постарше тебя, он был не по годам умен и добр: неразрешимых задач для него не существовало, а печаль и скуку своих товарищей он всегда спешил рассеять какой-нибудь шуткой или историей, коих в его багаже было с избытком. Но, к сожалению, его светлым дням была суждена короткая жизнь: за ярким закатом, что казался продолжением длинного дня, последовала беспроглядная долгая ночь.
В самом начале сентября Человек из тени — настоящее его имя уже навсегда стерлось из памяти людей — вступил на последний курс местного училища. Когда солнце уже село и зажглись фонари, он, засидевшись в библиотеке и потеряв счет времени, возвращался домой обычной дорогой через сквер. Удовлетворение от выполненной работы и мысли об уютном доме зажигали внутри него теплый огонек, что согревал от пронизывающего осеннего ветра. Но вдруг, когда сквер почти подошел к концу и стал виден угол его дома, он услышал позади себя пронзительный женский крик, зовущий на помощь. Без промедления он развернулся и стремительно направился к источнику отчаянного зова. Уличный хулиган, грабитель человеческого спокойствия, пытался завладеть сумкой молодой девушки, что крепко вцепилась в свое законное имущество. Только мельком узрев данную картину, будущий Человек из тени, ничего не подозревая, ринулся на помощь. Больно ударив хулигана в грудь, он чуть было не повалил его наземь, но злость и наглость молодого разбойника послужили ему видимо дополнительной опорой, и вместо того, чтобы упасть ничком, он только слегка отшатнувшись, достал из кармана нож. Новый залп женского крика разлетелся по всему скверу, но молодой спаситель уже вряд ли его услышал. Крепкий, но еще растущий организм был не в силах противостоять сверкающему в свете фонаря острию длинного клинка. Алая молодая кровь пролилась на остывшую, влажную после дневного дождя землю. Сделав несколько нерешительных шагов в недосягаемую фонарями зону сквера, падая в груду опавших листьев, последнее, что увидел поверженный спаситель, — удаляющуюся хулиганскую спину. Когда девушка, отойдя от шока и сметнув в сторону страх, опустилась к мокрым листьям, — в них уже никого не было. Абсолютно никого, кроме тени, которая напоминала собой очертания молодого человека, а утром, когда еще сонные птицы возвещали о начале нового дня, первые лучи восходящего солнца прогнали ее вместе с ночью.
Вот именно в тот день, а точнее ночь, и появился Человек из тени.
Поначалу его видели только в этом сквере — странного вида человека в длинном плаще и широкополой шляпе, надвинутой на глаза так, что темноту под ней, казалось, не сможет пробить даже самый мощный фонарь. Он стоял на том самом месте и, утопив руки в карманах плаща, безмолвно взирал то на опавшие листья, то на снег, то на пробивающуюся траву. Каждый, кто его видел, тут же отводил взгляд и убеждал себя, что это лишь игра воображения рисует причудливые образы в темноте, потом опускал голову и ускорял шаг. Никто не желал признаться кому-то, а тем более самому себе, что он видел Человека из тени. Неизвестно, какие мысли теснились у него в голове и какие чувства обуревали его душу, но в чуть сгорбленной позе и склоненной к земле голове была будто сосредоточена вся печаль этого маленького городка, точно последняя бессонная ночь перед безвозвратным уездом из дома.
Примерно через год, когда все свыклись с привычкой не замечать темных частей сквера или по возможности обходить его стороной, произошел один случай, который оказался первым звеном в цепи событий, изменивших этот город до неузнаваемости.
Поздним вечером мужчина, задержавшись на работе, возвращался домой. Шаг его был чуть ускорен: по телу расползалась усталость и голод. Вдруг он услышал позади себя тихие, семенящие шаги. Оглянувшись, мужчина увидел дворовую собаку, явно не менее голодную, чем он сам. Не успел он ее еще как следует осмотреть, как из-за кустов выбежала еще одна, а за ней сразу же и третья. Мужчина всё больше ускорял шаг, пытаясь не выдавать свою панику, что уже успела завладеть им. Собаки, тем временем, не отставая, принялись заходить сразу с двух сторон. Послышалось злое рычание; в свете фонаря сверкнули острые клыки. Этого оказалось достаточно, чтобы мужчина, уже завидя на горизонте свой подъезд, не выдержав, бросился бежать. Собаки, учуяв сладкий запах страха, бросились в погоню. По двору прошелся громкий трезвучный лай. Вбегая в темный подъезд и через три ступени взбираясь на пятый этаж, мужчина, почувствовав натяжение низа брюк, уже прощался с жизнью, как вдруг собачий лай разом затих, словно кто-то повернул рубильник. Обернувшись и несколько секунд привыкая к темноте, мужчина увидел, что все три собаки спокойно стоят на площадке подъезда, будто зашли переждать непогоду. Но спокойствие и радость неожиданного спасения не успели дойти до мужчины, кое-что пострашнее ударило по его и так уже расшатанным нервам: возле собак стоял Человек из тени и поглаживал одну из них своей темной ладонью. Мужчина широко открыл глаза полные ужаса, отпрянул в сторону и чуть не упал в попытках совладать со слабостью в коленях. Если бы у него было хотя бы немного больше сил, — он бы закричал, но их хватило лишь на то, чтобы последним рывком преодолеть оставшиеся этажи и с грохотом закрыть дверь. Всю эту ночь все комнаты его квартиры были ярко освещены.
Следующий случай произошел несколькими днями позже. У одной молодой семьи недавно родился ребенок. По заведенной традиции он принимался просыпаться и плакать практически каждую ночь. И вот, когда он, лежа в своей кроватке, снова завел свою младенческую песнь, уставшие родители поднялись не сразу. Раскрыв заспанные глаза, они принялись вспоминать, чья сейчас очередь идти успокаивать ребенка, но не успели они еще принять окончательного решения, как плачь неожиданно сменился тишиной, а затем и мелкими детскими смешками. Отец семейства, недоумевая, поднялся с постели и чуть было снова в нее не упал. Возле кроватки стоял Человек из тени и изображал своими длинными пальцами птиц. Молодая мама, только мельком взглянув в сторону своего ребенка, тут же закричала. Вся семья нещадно жгла электричество всю ночь.
После этого по городу стали проходить недобрые слухи. Люди принялись переговариваться между собой исключительно в ярко освещенных помещениях.
— Как-то отключили у меня электричество, — говорил сторож пищевого склада, — я испугался: как бы в такой темени весь товар не растащили. А потом смотрю, — глаза рассказчика округлились, — а там ОН стоит, прям напротив входа.
Все собравшиеся, вспоминая свою собственную встречу с Человеком из тени, понимающе закивали.
Вскоре после нескольких таких собраний в местном магазине электротоваров резко поднялся спрос на лампы, светильники и фонари разной мощности. Все окна города ярко светились после захода солнца, некоторые не гасли все двадцать четыре часа. Карманный фонарик стал предметом первой необходимости при выходе на улицу. Даже в кинотеатре, после нескольких сеансов с пустыми креслами, фильмы стали показывать при полном освещении. Один изобретатель-энтузиаст изготовил у себя в гараже жилет из множества небольших светодиодных фонариков, даже указал цену и хотел пустить в производство, но жители либо не сумели по достоинству оценить гениального изобретения, либо попусту уже потратили все деньги на освещение дома.
Но вскоре и этого оказалось мало. Жители города принялись писать умаляющие, а иногда и гневные письма своему мэру, требуя, чтобы он увеличил количество уличных фонарей.
Мэр, конечно, заметил столь резкую перемену в своем городе, но сам, живя с семьей на окраине в частном доме и никогда не встречавшись с Человеком из тени, даже читая многочисленные письма своих земляков, не верил в слухи и уже подумывал вызвать в город несколько бригад врачей по специальным психическим расстройствам. Всё так бы, наверное, и произошло, если бы не случай с его дочерью.
С наступлением нового учебного года ее класс перевели на вторую смену обучения, поэтому каждый день она возвращалась домой уже поздно вечером. Отец, увязнув в делах и не сразу это заметив, предложил ей подвозить ее после уроков на машине. На что она ответила, что в этом нет необходимости, ведь теперь у нее есть хороший друг, который провожает ее каждый вечер из школы по темным улицам предместья; с ним ей спокойно и она чувствует себя в безопасности. «Что еще за хороший друг? — спросил ее отец». Вместо ответа его дочь выключила в комнате свет. «Вот он — мой друг, — сказала она, показывая в темный угол комнаты». На следующий день в городе началась установка дополнительных уличных фонарей.
С каждым днем город горел всё ярче; проезжающие его по трассе люди думали, что в городе начался пожар. Вскоре были освещены все дворы, переходы, детские площадки и подворотни. Остался только тот самый сквер. Человек из тени снова прогуливался по нему, утопив руки глубоко в карманы плаща и еще ниже склонив голову, но каждый день его маршруты становились всё короче и короче. Рабочий, устанавливающий последний фонарь на месте рождения Человека из тени, заметил его сверху. Перед тем как пролить свет, он вгляделся в темную шляпу, которая вдруг оказалась в темной руке, а темная голова медленно стала подниматься. Рабочий только и успел заметить иссиня-черные отросшие волосы, черное с неясными чертами лицо и светлые, до боли красивые и знакомые глаза.