- -
- 100%
- +
После сдачи объекта Вяземский пришел к Суровину просить еще заказ и обещал работать за те же талоны, можно даже и меньше и с сожалением был отправлен в его каморку связистов, но с обещанием, если что подвернется, то заказ прилетит только к нему. На здании Вяземский повесил скромную табличку о минимальной реконструкции завода в две тысячи сорок первом году. После сдачи объекта Вяземский не смог переключиться и нарисовал для своего творения три картины на полотнах метр на метр: природные пейзажи, других полотен достать не смог и успокоиться тоже не смог и половину лета творил тем, что было под имелось рукой. Под рукой у него имелась белая краска и уголь. Внутренние помещения разрисованы абстрактными изображениями и кое-где иероглифами. Эта идея так понравилась Ван Гогу, что он добавил к общему суровому изяществу своим мазки.
Как несложно было догадаться Ван Гог рисует космос, вселенную с ее звездами, туманностями, кольцами, путями, созвездиями и сплетениями. Рисует с размахом, с объемом, страстно и увлеченно. Первое, что видят люди, входя в святую святых «Раса» летящие, будто на них планеты, словно они окунулись в вселенский океан и плавно качнулись от размаха на его волнах.
Суровин поделил завод скромно забрав себе три пространства в сорок-сто двадцать квадратов и еще под камеры временного содержания в два раза больше, плюс хозяйственные помещения для персонала, всё остальное отошло умникам. Львовский остался доволен такой дележкой и все больше походил не на Льва Львовича, а на Филиппа Филиппыча, если не считать появившейся в его глазах грусти и черной трости с резным набалдашником.
Суровин мельком глянул на Вяземского, стоящего на стремянке и рисующего углем по треснувшей побелке сосновый, укрытый туманами лес. Он хотел было сказать, что такими темпами жена устанет ждать художника, но не стал отвлекать творящего в наушниках и погруженного в вдохновение Вяземского. В первом помещении работал Дима Королев. Поднатаскался, опрос и подготовка суррогатов стало делом привычным. Скучным работа с суррогатами никогда не будет. Несмотря на опыт, почти равный опыту самого Суровина, он больше ориентируется на возраст, а Дима младше, поэтому полковник Суровин периодически выбирает одного из проверенной группы и сам тестирует. И проверяет всех отбракованных. Пока выявлено ноль ошибок, и доверие медленно ползет вверх. Доверие всегда медленно ползет и быстро рушится.
Во втором помещении с зашторенными от духоты и солнца окнами ждал суррогат. Он стоял у окна и пристально смотрел сквозь тонкую щелку между гардинами и видел там что-то своё. На шее охранное кольцо, мгновенно сносящее голову при активации. Среднего, роста, с широкими плечами. Иван на ходу взял папку с личным делом у сопровождающего. Ждавший его Ван Гог протянул кружку чая. Кто бы мог сомневаться, что защитник суррогатов пропустить этот опросник.
Первым на повестке болгарин, он же «Чех». Тодор Димитров, двадцать два года, наемник. Наши подбили. В последнее время Львовский открыто предлагает использовать наемников уже не в качестве опробников для новых протоколов, а поставить их на службу. Сам звонил, ездил к Серову, описывал перспективы и далее в таком же духе. Основной аргумент понятен – вырастить человека долго и затратно. Давай уже использовать выращенное на наше благо. Основной контраргумент: насколько они надежды. Человеческое сознание переживает мощную трансформацию после протокола. Они уже не люди, но память не стерлась. Они уже не наемники, но были ими. При использовании может полезть очень много тараканов. Ну и языковой барьер, само собой!
Суровин настроен скептически по поводу данного эксперимента. Даже если Чех в «Расе» покажет хорошие результаты, на боевое слаживание надо будет предусмотреть еще двух суррогатов в одной боевой группе, а это как ни крути многовато. И эти двое, из наших, получат в нагрузку присмотр за бывшим военным наёмником. Тодор по национальности болгарин. Саня в шутку прописал ему имя «Чех», как сокращенное от Чехов, так оно сразу и прикипело. Болгарский и русский языки похожи, у Тодора бабка русская была и общалась с ним на русском: до протокола болтал он вполне сносно. Опять же некоторые слова он путает, речь мягкая, акцент присутствует.
- Здоровье отличное!, - с показным энтузиазмом заявил Ван Гог и если б мог покраснеть, то покраснел. Малейшая ложь, даже во благо, даже чуть преувеличенная правда их новым сознанием хранится в разделе табу, - язык подучит за пару месяцев будет не отличить. Мы еще о нем услышим слова благодарности.
- Чех! Сур!, - приказал Суровин.
Чех развернулся, встал напротив Суровина и завел руки за спину.
- Как самочувствие?, - спросил полковник, пролистнув его фото на деле.
- Все хорошо.
- Тебе объяснили, кто ты теперь?
- Так точно, - с непривычными для уха мягкими нотками в голосе ответил он.
- Кто ты?
- Я – суррогат. Моя прошлая жизнь закончилась, я никогда не вернусь к жене и детям, - мягко сказал он.
- Ты когда подписался грабить о детях думал?
- Так точно, жизнь в штатах после эпидемии тяжелая. Я – добытчик. Был.
- Тебя волнует, что будет с твоими детьми?, - задал Суровин сволочной вопрос, потому что детных они стараются не брать в протокол. Болезненный вопрос. Ван Гог замер. Сделав паузу, Тодор ответил: - Мне грустно думать о них. Но их отец погиб.
- Ты принял свою смерть?
- Так точно.
- Я тебе не верю. Ты лжешь!, - крикнул Суровин и резко поднялся с места. Сопровождающий достал из кармана пульт и кивнул.
- Ты притворяешь, потому что ты – мразь! Мрази умеют притворяться, - с тихим гневом говорил Суровин, подходя ближе к Чеху, - ты шел по моей обугленной земле, где лежат неуспокоенные кости людей, маленьких детей в кроватках, в колясках. Я их видел и проходил мимо, не в силах заглянуть. Проходил тихо с печалью и уважением, когда ты шел красть золото, тварь. Мородер!, - крикнул он в ухо Чеху, - Падальщик!
Когда он выкрикнул последнее слово Ван Гог вздрогнул и как-то сжался, ища спасение внутри себя, а исказившееся лицо Чеха сникло, на глазах выступили слезы.
- Простите, - тихо шепнул он.
Пауза. Суровин выдержал громкую паузу и выверенным шагом дошел до угла и выбрал одну из бит наподобие американских. Понятное дело ими никто играть не планирует.
- Сейчас ты врешь мне. Думаешь, я не понимаю? Думаешь, самый умный? Ты до сих пор жив, потому что я позволил. Ты – моя игрушка.
- На колени, сука!, - заорал Суровин, снова мерным шагом подойдя к Чеху и когда тот встал на колени, размахнулся и огрел его битой по спине. Огрел достаточно ощутимо. Можно было с разбегу и злостью, только как бы кожа не слезла. Этот новый опросник он разработал именно для наемников. Надо посмотреть, как они справятся с возможным негативным отношением со стороны наших.
Нашей крови на Чехе нет, постараемся, чтобы он не пересекался с теми, кто его взял, хотя это тоже отработаем в учебной инсценировке. Вряд ли его будут так прессовать в деле, но вспомнить хотя бы, как Большой огрызнулся на Джека, а они служили вместе, и до Перми ходили, между прочим. Если кого из наших ранят или двухсотый будет, из людей может много чего повылезать. Будем бить, будем орать, унижать (исключительно на словах): всячески проверять стрессоустойчивость. Суровин прижал его голову к полу и зло сказал: - Хочешь еще золота?! Отвечай поскуда!
- Нет, - покорно лежа на полу простонал Чех.
Виталя мотнул головой, шепнул: - Не могу, - и вышел. Тяжелый протокол. Боров осилит, и Саня сказал, что осилит, правда, чего-то пить начал, Королев под вопросом, а Гофман всё, сдулся. На Ван Гога смотреть больно, стоит возле чайничка и тоже сопли размазывает. Теоретически. Теоретически, потому что Суровин в боевых столкновениях с людьми участвовал минимум и сам в плен никого не брал, теоретически и судя по рассказам, люди, мужчины так быстро не раскисают. Один летчик с перебитыми ногами никуда не встал и прощения не просил, но это было еще в другой войне, совсем далекой. В такой манере протокол продолжался двадцать минут. Суровин взмок ему отвешивать, и духота же еще стоит. Двадцать минут продержался честно, как планировал, потом вывел Чеха разгружать машину. Королев своего тоже вывел и сели в тенечке наблюдать за своими «опросниками».
- Гор прошел, сегодня последний день, - коротко отчитался Дима и отмахнул надоедливую муху, - а ваш?
- Это – треш, - ошеломленно сказал Виталя, как суррогат сверля взглядом окно офисного здания.
- Будет так: я мне выпущу, Львовский нажалуется Серову и под его ответственность Чеха пустят в дело. Сам на себя такую ответственность не возьму. Как пить дать перемкнет, побежит. Или я не верю, - подумал Суровин, отхлебнул воду со льдом и спросил, - с опросником «Н» ознакомился?
- Так точно, - наклонил голову Дима и предложил, - может помягче с ними. Психика у них устойчивая, но сломать можно всё.
- Это еще мягкий опросник, - грустно сказал Виталя, продолжая почти не мигая сверлить окно.
- Мягкий?, - удивился Королев.
- Да, - подтвердил Суровин, - мягкий.
- Разрешите мне не опрашивать наёмников, - прямо сказал Королев и поджал губы, словно ожидая чего-то неприятного.
- Разрешаю. Только учти, если дело поставят на поток, мне нужен будет человек с «Н» протоколом. Это тяжелая работа, Дима, но кто-то должен ее делать. Абстрагируйся, не думай о них как о людях. Думай о камне внутри них.
- Скотский купир, - заметил он и подумал, что выпил бы сейчас.
- Ван Гог, - позвал Иван.
- Здесь, - подошел к кувшину с водой суррогат и предложил, - еще воды?
- Нет. Где второй бракованный?
- Отрабатывает паркур в месте постоянного пребывания.
- Что ты думаешь о сегодняшнем опроснике?
- Я очень рад, что он закончился. Чех – исправный суррогат и может приступить к службе. Он справится с новой жизнью. Разрешите: нужно кое-что важное сказать наедине.
- А я еще мастера на железке считал психом. Номальный мужик был, - тихо сказал Виталя и пожал плечами.
Суровин кивнул и они с Ван Гогом прошлись по лужайке. Чех работал наравне со вторым суррогатом. На лице травм нет, боли они почти не чувствуют, или не чувствуют вовсе, кости срастутся. Уныния, растерянности, затравленности в нем не угадывается. Со стороны водителя, который не знает, что здесь происходит: здоровые, сильные, молодые мужчины разгружают кирпич, а начальство наблюдает. Классика же. Прежде чем Ван Гог сказал, что он там хотел сказать наедине, скорее всего опять что-то про вселенную и человеческий разум, Суровин спросил:
- Что ты теперь думаешь обо мне?
- Думаю, для вас это более тяжелое испытание, чем для него, потому что тот, кто бьет меняется сильнее. Всегда сильнее. Раны заживают, а тот, кто бьет несет рану в душе. А такие раны при жизни не затягиваются. Они коверкают человека, иногда до неузнаваемости. Будьте осторожней, полковник. Я хотел доложить про рацию, - он перевел взгляд на рацию, прикрепленную к поясу Суровина, - от нее идет звук. Вы не слышите?
Суровин быстро снял ее и приложил к уху. Может он что-то прослушал?
- Нет. Звук и сейчас идет?
- Да, - сказал Ван Гог, проваливаясь взглядом внутрь себя, - лейтенант Гофман тоже не поймет, что так притягивает его взгляд. Что-то необычайно сильное здесь прямо сейчас, - и они оба обернулись на Анину детскую.
В светлый, солнечный день, когда солнечные лучи отражаются от стекол, не так заметно, едва заметно глазу: в ее окне, если приглядеться необычайно темно, словно там наступила ночь.
Глава 14
Она пришла. Ее не чувствуют ни приборы, ни люди, ни обычные суррогаты и только уникальный в своих «настройках» Ван Гог услышал дыхание богини, имя которой Terra. Суровин соображал на ходу. По привычке соображал, как бы это дело замять, чтобы никто не заметил. Быстро шагая к запасному входу, он приказал сопровождающему: - Как закончат, отведи в камеру, - и вошел внутрь здания. Он не привык. Не привык. Нет такого, что Terra пришла, а волоски на заднице не встали дыбом. Еще как встали, по всем нервным окончаниям ледяной дождь и ожидание чего-то пугающего, но чертовски притягательного и жгучая надежда, что она поможет и наконец скажет, что с купиром покончено.
Дежурные на месте. Подскочили. Навстречу вышел медбрат Леха Самойлов – прокапали, значит, Щукина и скоро он вернется в «строй». Рабочая тишина: что-то на втором этаже брякнуло, стукнуло, прошлепало, прогудело в трубе, пикнуло в телефоне.
Сегодня Terra явилась забористо. При приближении к детской коридор покачивало. Он взялся за ручку и тихо отпер и нервные окончания окатило еще большим свежачком.
- Что я хотел делать после тридцати?, - подумал Суровин, - я хотел делать кресла под богатые задницы, они бы давали бабки на хорошие материалы, с которыми любо-дорого работать, хотел спать с любимой женщиной, растить сына, можно даже двух и трех, хотел построить дом, хороший дом, где я – батя, хотел видеть, как стареет брат и когда отец станет дряхлым, хотел стать ему по-настоящему нужным, хотел выпивать иногда в Питерских барах, с песнями и можно цыганами, проходить мимо театров, зная, что они стоят на месте и дышать воздухом с Невы. Это сильные образы, мне до сих пор кажется, что я сплю. Аня бы тоже в той жизни, всегда младшей сестрой. Ее место не было бы столь огромно, как сейчас. Всё, что осталось от тех образов-призраков.
- Аня, - тихо позвал он.
Гардины распахнуты, а он точно помнит, что закрыл их перед уходом, чтобы солнце не мешало девочке выспаться. За окном ночь, и в детской ночь. Чувствуется ночная свежесть и прелесть. Она сидит на ковре спиной к нему и словно играет с куклой.
- Прости меня, папа, - сказала Аня своим голосом и продолжила низким, чужим, - я тебя огорчила. Мы с мамой скоро увидимся. Не за чем было ругаться.
- Ты меня с ума сведешь. Мне нужны ответы. Мне нужен план действий: ты просто приходишь и мучаешь моего ребенка. Что ты хочешь?, - спросил он достаточно уверенно, но не сказать, чтобы очень смело. Суровин закрыл дверь, дошел до Ани и сел на колени рядом.
- Тссссс, - тяжелый вздох, словно земля выдохнула над утренними туманами, Аня обернулась, и Иван не видел ее лица, да и не увидел бы в ночной темноте. Он видел Йеллоустон, как на той картинке, что выслал Жора.
Судя по часам, которые он проверил минут через пять, прошло два часа с того момента, как он вошел в детскую. Они с Аней спали в обнимку на полу. Под головой лежал ее большой медведь. Он потряс Аню, и она сонно прошептал: - Мы гуляем. Подожди.
Воспоминания приходили одно за другим: детство, рождение брата, отец, смерть матери, бабуля, учеба, армейка, Ирина, рождение сына, планы, эпидемия, Урал, Джеки, полковник. Воспоминания складывались пазлами и, наконец, сложились в реальность. Он вошел в кабинет, еще не до конца уверенный, что он – это он, грохнул на стол ручку и лист бумаги и писал первое, что приходило в голову, что он запомнил из сна. Йеллоустоун, горы, фиолетовая долина, суррогаты, Юдин Костя. Что еще? Там были люди. Она хочет много людей, мелькают лица, лица. Всё! Всё!
- Я не знаю, что конкретно ты хочешь! Мне нужен план! Мне нужно хоть что-то понятное мне!, - с разочарованием горячо подумал он и вернулся к Ане. Он уложил ее на диван, и некоторое время прислушивался к дыханию. Воспоминания его жизни всплывали одно за другим, словно программа медленно прогружалась и было это жутковато и вместе с тем странно-занимательно. Оставшуюся до отбоя часть дня и вечера он постарался занять себя и говоря с людьми, и спрашивая людей, он все ловил себя на возвращении в свою собственную жизнь, опасаясь что сейчас, вот сейчас кто-то скажет, что это же не Суровин, это не полковник Иван Викторович Суровин и тогда он не будет знать кто же он на самом деле. Это было сложное появление Terra, самое сложное с начала контакта. Вечером, перед сном он в первые решил доверить что-то бумаге, напечатал свою историю контакта с Terra, опасаясь, что завтра он не проснется так же, как неожиданно и странно умер создатель суррогатов Рудов, запечатал и положил в сейф. На конверте его рукой написано: «Вскрыть после моей смерти» и лег в детской на полу, накидав на ковер подушек и одеял.
Ото сна его разбудил легкий стук в дверь. Тихо и очень деликатно кто-то просил его встать и подойти к двери. У двери стояла его новенькая любовница. Юля принарядилась в легкое, полупрозрачное бежевое платье, поверх накинула белый халат. Вот это платье и перевесило весы в ее пользу, потому что он то, как никто другой знает, как сложно со шмотками в мире пост апокалипсиса. Губы подкрасила, щеки блестят наравне с глазами. Подготовилась к свиданию, старалась, девчонки вон кудри накрутили. Он взглянул на караульных: эти усиленно сверлили взглядом главный вход, давясь скабрёзными улыбками. Поди думают, как ему свезло, а он просто дико хочет уснуть и проснуться нормальным собой. Джентльменство и бежевое платьице взяли верх, на будущее решив поговорить о регламенте встреч, Суровин взял Юлю за руку и отвел в дальнюю спальню, там поцеловал ее в губы долгим поцелуем и сказал: - Только сначала спать, - вырубил свет, лег в кровать и тут же стал проваливаться в сон, думаю, может все-таки стоит…
Юля еще стояла, когда послышался храп. Она наморщилась, удивилась, изумилась, потому что как можно было отказываться от такого тела, села на кровать, поджала ножки и еще какое-то время дулась, но потом решила, что надо быть понимающей: у ее возлюбленного ребенок и работа тяжелая, она скинула одежду и трусики и лифчик, прижалась к нему всем телом и тоже скоро уснула, набегавшись вечером с укладкой и подготовкой.
В эту ночь Суровину не суждено было выспаться. Когда снова послышался стук в дверь, он почувствовал ненависть. Ни к кому-то конкретно, а просто ненависть. В коридоре случился аншлаг. Из подвала выбежал Виталя, на ходу застегивая рубашку и сказал:
- Меня тоже подняли, сказали дело срочное.
Буран с двое суррогатов привели Ван Гога. Еще когда не понятно было в чем дело, было понятно, что это связано с Ван Гогом. Расовский философ стоял, заведя руки за спину и виновато уставившись в пол.
- Докладывай, - приказал Суровин.
- Суррогат Ван Гог содействовал побегу суррогату Менделя, - по существу и без эмоций доложил Буран.
- Ты подтверждаешь?, - чувствуя, что закипает, спросил Суровин.
- Мендель утром вернется, - не поднимая глаз ответил Ван Гог.
- Ты что несешь!, - прикрикнул Суровин, - где он?!
- На Лесной у женщины Ксюшы, - ответил Ван Гог и дернул плечом.
- В глаза мне смотри!, - приказал Суровин и поймав виноватый взгляд задал напрашивавшийся вопрос: - Зачем он пошел к женщине?
- Заниматься сексом, - сказал Ван Гог и тихо вздохнул.
- Вы не можете. Они же не могут, - промелькнули мысли в голове Суровина и угадав их, Ван Гог ответил: - Он может. Он бракованный суррогат, в нем много человеческого.
Суровин выдохнул, скользнул взглядом по удивленному Гофману и поймал себя на мысли «все беды от баб». Это известная претензия, и он далек от подобного рода упреков, просто одна явилась, когда он хочет спать, другая смоталась в штаты, третья не может понятно сказать, как спасти этот мир, четвертая совратила суррогата, у которого ничего не должно в штанах шевелиться. Простим эту мимолетную злость нашему герою, ибо невыспавшийся человек любого пола сам на себя не похож.
- Откуда ты знаешь, что он вернется?
- Он уже ходил к ней.
- С той же целью?
- Да.
- Еще к кому-нибудь ходил?
- Вроде нет.
- Отвечай точно.
- С его слов только к Ксюше.
- Сколько раз ходил?
- …Больше десяти раз. Я не прикрывал его.
- Ты лгал о его местонахождении, - пояснил Буран.
- Точный адрес знаешь?
- Так точно. Не убиваете его, а. Он хороший. Сумбурный суррогат, но хороший.
- Так, так, так. Думай: у меня сбежавший суррогат среди мирняка. И кончится это может как угодно. Может и врал про Ксюшу, крови свеженькой захотелось, - подумал Суровин и мобильно сложил схему операции. Оёёёой, если до утра не поймаем, это ж надо будет поднимать людей. Побег суррогата! Это – залет! Почти такой же серьезный, как два месяца назад, когда было обнаружено кладбище камней возле Чертова городища и влияние этого места на суррогатов. Тогда Жора продержался сутки и только тогда доложил Серову, а потом были испытания, подтвердившие первые результаты: вблизи этого места суррогаты как будто попадают под влияние купира. Ложбину засыпали гореликом, поставили запрет на приближение для всех: территория закрыта, проект «Раса» устоял. А теперь получается я не досмотрел, и Буран проглядел, как из места постоянного нахождения регулярно пропадает бракованный суррогат. Что-то в голове унылое болото. Проблема решается в один верный выстрел: сейчас тихо-мирно сами решим. О браке даже писать ничего не надо.
- Вы трое поедите с нами, возьмите еще семерых. Лейтенант Гофман с нами, проверь по третьему списку припасы, возьми «Кадет», - и подойдя к дежурному спросил уходил ли лейтенант Щукин.
- Так точно в два сорок отбыл встречать Горна, - доложил дежурный.
На часах десять минут четвертого. Через десять минут они грузились в «Кадет». Ясная летняя ночь с горящими на небе звездами светла, как может быть в принципе светла ночь. Была мысль переодеться в гражданское, но Суровин ее отмел ввиду неясности мотивов сбежавшего суррогата и значит действовать надо оперативно.
- Разрешите сказать, - попросил Ван Гог.
- Ты меня разочаровал. Тебе сейчас о себе надо думать и не болтать лишнего, - предупредил Суровин.
- Готово. Я за руль, - крикнул Гофман и завел мотор. Ворота «Расы» открылись. Щукин вернулся раньше и на ходу Суровин выдернул его себе, и приказал дежурным: пленных по камерам временного содержания, своих – накормить, на сон на второй этаж. Съехав, умники освободили кое-какие помещения, там имеются спальники и парочка диванов. Люди поедут в «Кадете», Ван Гог и Буран загрузились на платформу, остальные бегом. До Лесной два квартала, проветрятся.
- Разрешите сказать, - снова попросил Ван Гог.
- Говори, - разрешил Суровин.
- Недавно, семнадцатого в «Расу» приезжал суррогат Чайка – он больше похож на человека, чем нынешние суррогаты. Я догадался: Львовский изменил протокол, нужны были послушные суррогаты, и он заливал больше камня. Больше!
- И что?, - с вызовом спросил Суровин.
- Мендель не выбирал. Он не виноват, - в спину уходящему к кабине автомобиля сказал Ван Гог и скоро «Кадет» тронулся.
По пути Суровин коротко обрисовал ситуацию присоединившемуся Александру Щукину, после чего он едва заметно приподнял бровь и сказал: - Близость с женщиной для них технически невозможна. Половая система каменеет и срастается с телом. Кто-то что-то недоговаривает?
- Может он по-другому ее радует, есть другие части тела, - предположил Гофман, сворачивая на перекрестке с выключенными на пожизненное светофорами.
- Скоро ситуация прояснится. Цель операции – ликвидация суррогата Менделя.
- Необычный был ссур, на человека похож. Но мы ведь должны, наверное, узнать зачем он сбегал, - сказал Саня.
- Если женщина жива – старался, наш птенец, чем мог, если нет, кровушки свежей захотелось. Разобраться нужно будет до рассвета: вывоз тела, уборка помещения, со службой реагирования я договорюсь, дело в секрет уйдет.
- Так точно, - грустно ответил Щукин.
- Голова болит?, - спросил Гофман, заезжая во двор.
- Есть чутка.
- Вот как ты сейчас работать будешь, снайпер с трясущимися руками. Продолжишь в том же духе, полетишь со службы. С хорошей работы! Это я тебе, как друг говорю. Да, товарищ полковник?
Иван оглянулся на заднее сидение, на Щукина, сидящего с легкой разбитой усталостью проходящего похмелья и сказал: - Лейтенант Щукин – надежный человек и ВЫВОД сделает сам.
- Так точно. Уже сделал, - напрягшись от поворота беседы выдал Щукин и как-то весь подтянулся и собрался.
По пустой дороге ночного города они быстро доехали до нужного дома. Горели уличные фонари, кое-где в окнах встречался свет, но большей частью люди на заслуженном отдыхе досматривают сны. Улица Лесная в Градоуральске – старая. Дома здесь в основном пятиэтажные «брежневки» из белого кирпича. Советские качели и прочие уличные атрибуты благоустройства давно демонтировали, еще до эпидемии поставили новые скамейки и кое-где горки и качели. Жарким летом трава растет быстро, и если за кустарниками еще где-то не успевают следить, то трава исправно подстрижена во всех дворах. «Кадет» остановился на дороге между домами: слева от них три дома торцами, и Лесная семнадцать фасадом. Третий подъезд, третий этаж, на кухне нужной квартиры виден мягкий оранжевый свет ночного светильника.
Снайперы доставали винтовки. Саня сегодня выбрал американскую охотничью «Shadow» сорок пятого калибра, на складе их тридцать две штуки, «огня» на маленькую спец операцию хватит, и Саня с ней пристрелялся. Виталя взял наш надежный «Сумрак», как переходя на шаг к машине подошли первые нагнавшие их суррогаты. Ван Гог спрыгнул с площадки.