ПУСТЫЕ

Глава 3.АДРЕС

Дорога в пятнадцатый квартал заняла больше часа.

Дмитрий крутил педали медленно, не спеша. Спешить было некуда. Он еще не знал, что скажет той девочке. Не знал, зачем вообще туда едет. Но ноги сами крутили педали, а глаза смотрели вперед.

Город просыпался. Серый свет заливал улицы, вороны начинали свои концерты, ветер гонял мусор по асфальту. Обычное утро в обычном мертвом городе.

Дмитрий миновал знакомые ориентиры: сгоревший «Пятёрочка», школу с граффити, детскую площадку. Качели сегодня скрипели. Скрип-скрип-скрип. Он уже привык. Почти.

За школой начинались незнакомые кварталы. Районы, где он не работал. Дома здесь были старше, ниже, обшарпаннее. Пятиэтажки-хрущевки стояли плотными рядами, как солдаты на параде, которые все умерли, но не упали. Дворы заросли бурьяном в человеческий рост. Машины во дворах проржавели насквозь, некоторые превратились в груды металлолома.

Пахло здесь так же, как везде. Но сильнее. Запах смерти въелся в эти стены глубже, чем в центре. Здесь не было администрации, не было чистильщиков, не было никого. Только пустые дома и те, кто в них лежал.

Дмитрий ехал и считал. Считал дома, считал окна, считал проваленные балконы. Счет успокаивал. Давал иллюзию контроля.

Сто двадцать три окна. Сорок семь балконов. Восемь машин во дворе.

Потом сбился и перестал считать.

Пятнадцатый квартал встретил его тишиной.

Здесь было еще тише, чем в центре. Тишина висела в воздухе плотной массой, давила на уши, заставляла прислушиваться. Но прислушиваться было не к чему. Ни звука. Ни ветра, ни птиц, ни шагов.

Только запах. Сладковатый, приторный, въевшийся в каждый кирпич.

Дмитрий слез с велосипеда и пошел пешком. Колеса хрустели по битому стеклу, по сухой траве, по чьим-то костям. Он не смотрел под ноги. Привык.

Улица Победы, 7. Крайний дом, последний подъезд.

Дом был старый, из желтого силикатного кирпича. Такие строили в шестидесятых — быстро, дешево, на века. Века они не выстояли. Штукатурка обвалилась кусками, обнажая кладку. Балконы завалены хламом, кое-где перила отвалились, висят на честном слове. Окна — черные провалы, только на четвертом этаже, крайнее, занавешено какой-то тряпкой.

Тряпка колыхалась от ветра. Худая, грязная, в дырах.

Дмитрий спрятал велосипед в кустах сирени. Кусты разрослись как бешеные, доставали до пояса, колючие, злые. Он протиснулся сквозь них, встал за дерево.

И начал ждать.

Время тянулось резиновое.

Дмитрий стоял за деревом и смотрел на окно четвертого этажа. Тряпка колыхалась. Иногда за ней мелькала тень. Быстрая, маленькая. Девочка.

Она ходила по квартире. Жила.

Он достал рисунок, развернул. Посмотрел на кривые фигурки. «МОЯ СЕМЯ».

— Я здесь, — сказал он шепотом. — Я пришел.

Рисунок молчал. Только бумага чуть шелестела на ветру.

Он убрал его обратно, в карман, к сердцу.

Солнце поднималось медленно. Час, два, три. Дмитрий не двигался. Смотрел на окно и ждал.

Тень появлялась каждые полчаса. Замирала у окна, будто смотрела вниз, и исчезала. Она знала, что он там? Чувствовала? Или просто проверяла улицу?

К полудню Дмитрий проголодался. Достал из рюкзака галету, пожевал, запил водой. Не отрывая глаз от окна.

На четвертом этаже зажглась керосинка. Слабый, мерцающий свет. Девочка готовила обед. Или грелась. Или просто зажгла, чтобы не так страшно было днем.

Дмитрий смотрел на этот свет и думал: как она там? Одна. Год. В пустой квартире, среди мертвых соседей, среди скелетов на лестнице. Как не сошла с ума?

А потом вспомнил прозрачную Анечку. Вспомнил, как она сложила ладони в молитве. И подумал: может, она не одна. Может, у нее тоже есть гости.

К вечеру Дмитрий замерз.

Солнце село, температура упала. Октябрьский холод пробирал сквозь куртку, заставлял ежиться. Он переминался с ноги на ногу, прятал руки в карманы. В правом кармане — рисунок. В левом — пусто.

Свет в окне горел все ярче. Девочка зажгла еще одну свечу. Или керосинку. Тени на стене плясали, метались, жили своей жизнью.

Дмитрий смотрел на этот свет и думал о Серёже и Анечке. Где они сейчас? Может, тоже сидят в какой-нибудь квартире, жгут свечи и ждут. Ждут, что кто-то придет.

Он достал рисунок, посмотрел еще раз. Кривые фигурки, солнце, трава. «МОЯ СЕМЯ».

— Я найду вас, — сказал он тихо. — Обещаю.

Убрал рисунок и вышел из укрытия.

Подъезд встретил его привычной вонью.

Моча, крысы, плесень, сладкий запах. Но здесь к этому примешивалось еще что-то. Жилое. Человеческое. Запах еды — консервной, дешевой, но еды. Запах тепла — горелого дерева и керосина. Запах жизни посреди смерти.

Дмитрий включил фонарь. Луч выхватил из темноты горы мусора, разбитые почтовые ящики, чью-то обувь. Он начал подниматься.

Лестница была узкая, с высокими ступеньками, вытертыми до бетона. Перила кое-где отвалились, торчала ржавая арматура. Стены в подтеках, в граффити, в надписях, которых никто не читал.

На втором этаже — скелет. Женский, в халате. Сидел на ступеньках, прислонившись к стене, будто ждал автобуса. Череп повернут к двери, глазницы пустые, руки сложены на коленях. В одной руке — ключи. В другой — мобильник, давно севший, покрытый пылью.

Дмитрий перешагнул. Краем глаза увидел: на пальце — кольцо. Обручальное. Ждала кого-то? Или просто села отдохнуть и не встала?

На третьем этаже — еще один. Мужской, в трусах и майке, лежал ничком, раскинув руки. Видно, падал уже на бегу. Рядом валялись тапки. Бежал к двери, не добежал.

Дмитрий перешагнул и пошел дальше.

Четвертый этаж.

Квартира 47. Дверь старая, деревянная, обитая дерматином. Дерматин порвался, торчала вата, желтая, старая. Замок — обычный, врезной, закрыт. Ручка блестела — ее трогали. Недавно.

Дмитрий постоял минуту, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни кашля, ни дыхания. Только тишина. Но тишина здесь была другая — не мертвая, а настороженная. Тишина того, кто затаился и не дышит.

Он поднял руку, постучал.

Три раза. Коротко. Громко.

Тишина.

Он постучал еще раз. Сильнее. Кулаком.

За дверью что-то упало. Металлическое. Кастрюля? Кружка? Потом шаги — легкие, быстрые, почти невесомые. Замерли у двери.

— Кто там? — голос детский, хриплый, но не испуганный. Злой скорее. Усталый. Как у человека, который уже все видел и ничего не боится, потому что бояться уже сил нет.

— Дмитрий. Из администрации.

— Чего надо?

— Открой. Поговорить надо.

— Не открою.

— Алиса, да? Я знаю, что ты там. Открой, я один. Без оружия.

Он врал. Пистолет был за поясом, под курткой. Тяжелый, холодный, прижимался к животу. Но ей откуда знать?

Пауза. Долгая. Секунд двадцать, а может, целую вечность. Дмитрий стоял, смотрел на облезлый дерматин и слушал, как стучит сердце. Гулко, сильно, будто кто-то молотком изнутри.

Потом щелкнул замок, дверь приоткрылась на цепочку.

В щели блеснул глаз. Темный, огромный, настороженный. Смотрел прямо на него, изучал, оценивал. Глаз не моргал.

— Чего надо? — повторила она.

— Проверить, как ты. Жива ли. Есть ли чего. Помочь если чем.

— Не надо мне помощи. Жива. Иди отсюда.

— Алиса, погоди. Я не забирать пришел. Я... — он запнулся, не зная, что сказать. Как объяснить этой дикой, худой, злой девчонке, что он просто не мог не прийти? Что рисунок в кармане жжет кожу? Что внутри, там, где пять лет было пусто, вдруг зашевелилось что-то живое? — Я просто посмотреть. Убедиться, что ты есть.

Глаз в щели смотрел долго. Очень долго. Потом дверь закрылась, лязгнула цепочка, и открылась снова — уже настежь.

Она стояла в проеме, маленькая, худая, как воробей.

Огромный взрослый свитер висел на ней мешком. Серый, с чужого плеча — с чужого мертвого плеча, судя по виду. Рукава закатаны до локтей, но все равно болтались. Ноги босые, грязные, пальцы в цыпках. Волосы спутаны, давно не чесаны, висят космами.

Лицо худое, острое, скулы торчат. Глаза темные, огромные, смотрят без страха. С усталостью. С такой глубокой, взрослой усталостью, какой не должно быть у десятилетнего ребенка.

— Заходи, — сказала она. — Только разуйся. Полы помыла.

Дмитрий вошел, нагнулся, начал разуваться. Полы в прихожей были чистыми — вымытыми, без пыли и грязи. Посредине стояло ведро с водой, тряпка. Рядом — тазик с посудой.

— Сама моешь? — спросил он.

— А кому еще? — она закрыла дверь, заперла на два замка. Проверила ручку — дернула пару раз. — Проходи в комнату.

Он прошел.

Комната была маленькой, стандартной для хрущевки. Диван с пружинами, которые выпирали из драного чехла. Стол, два стула, шкаф-стенка с посудой. На подоконнике — горшки с луком. Три штуки. Лук зеленый, свежий, тянулся к свету, к серому небу за окном.

На столе — керосинка, тарелка, кружка, ложка. Чайник, старый, эмалированный, с отбитой эмалью. В углу — ведро с водой, накрытое крышкой. Рядом поленница из книг — аккуратно сложенных, ровными рядами.

На стене — детские рисунки. Принцессы, цветы, домики. Солнце, облака, деревья. Всё, что рисуют девочки.

Алиса села на стул, закинула ногу на ногу. Смотрела на него. Взгляд прямой, немигающий, как у старой женщины, которая всё уже видела и ничего не боится.

— Садись. Чего стоишь?

Дмитрий сел на диван. Пружины жалобно скрипнули, просели под тяжестью.

— Откуда вода? — спросил он.

— В подвале насосная. Ручная. Качаю понемногу. Там вода есть, если знать где. — она говорила спокойно, деловито, как о чем-то обычном. — Насос старый, но работает. Тяжело только. Много не накачаешь.

— А еда?

— Хожу по квартирам. Там много осталось. Консервы, крупы, макароны. Главное — не бояться заходить. — она пожала плечами. — Я сначала боялась. А потом привыкла. Они не страшные. Они просто лежат.

— А мертвецы? — Дмитрий сам не заметил, как задал этот вопрос.

Алиса посмотрела на него долгим взглядом.

— Лежат, — сказала она. — Я их не трогаю, они меня не трогают. Некоторые страшные — которые разложились сильно. Но я в такие квартиры не хожу. Там и брать нечего.

Дмитрий смотрел на нее и не верил своим глазам. Десять лет. Одна. В пустом городе. Год. Как она не сошла с ума? Как не умерла от страха, от голода, от холода?

— Ты знаешь, зачем я пришел? — спросил он.

— Знаю. — она смотрела прямо, не отводя глаз. — Вы меня забирать будете. В лабораторию.

— Откуда...

— Слышала. — она помолчала, поправила свитер. — Люди ходили здесь неделю назад. Смотрели, записывали. Я пряталась в подвале. Они меня не нашли. Но вы нашли.

— Это не я. Это другие.

— А ты чего пришел?

Дмитрий не знал, что ответить. Он вытащил из рюкзака банку тушенки, галеты, шоколадку — последнюю, припасенную на черный день. Поставил на стол.

— Вот. Принес.

Алиса посмотрела на банку, потом на него. В глазах мелькнуло что-то — не благодарность. Удивление. Настоящее, детское удивление, которое она не смогла спрятать.

— Зачем?

— Не знаю. — он правда не знал. — Просто принес.

Она взяла банку, повертела в руках, поставила обратно. Посмотрела на шоколадку — долго, с голодным блеском в глазах.

— Спасибо.

Повисла тишина. Дмитрий смотрел на нее, она на него. В комнате было тепло — топила, видимо, чем-то. Печка-буржуйка стояла в углу, рядом поленница из книг. Несколько книг уже были пущены на растопку — лежали в ящике, изорванные, почерневшие.

— Книгами топишь? — спросил он.

— А чем еще? — она усмехнулась, но как-то грустно. — Мебель жалко. Мебель еще пригодится. А книг много. Все равно никто не читает.

— А ты читаешь?

— Читаю. — она кивнула на полку. Там стояли книги, аккуратно, корешками наружу. Штук двадцать, не больше. — Сказки люблю. И про приключения. Тут в квартирах много книг. Я собираю.

Дмитрий встал, подошел к полке. Провел пальцем по корешкам. Андерсен, Пушкин, «Алиса в Стране чудес». Он обернулся.

— Алиса — это ты?

— Ага. Мама назвала. Любила эту книжку.

— Мама где?

— Умерла. — она сказала это спокойно, будто о погоде. — В прошлом году. Дата у нее была.

— Похоронила?

— В парке. Под березой. Там красиво. — она помолчала. — Я цветы сажала. Весной. Они засохли.

Дмитрий смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжелое, злое. На кого злое — не понятно. На солнце, которое вспыхнуло. На дураков, которые придумали эти даты. На себя, который сидит здесь и не знает, что делать.

— Алиса, — сказал он, — завтра утром сюда приедут люди из Нового центра. На фургоне. Они заберут тебя в лабораторию.

— Знаю.

— Ты не боишься?

— Боюсь. — она смотрела на него спокойно. — А что делать?

Дмитрий молчал. Он не знал, что ответить.

— Ты можешь уйти, — сказал он наконец. — Прямо сейчас. Уйти из города, в лес, в деревни. Там никого нет, можно спрятаться.

— А еда? А вода? А зима? — она покачала головой. — Я не дура. Я тут год прожила. Я знаю, что зимой тут не выжить без дома и без запасов. В лесу холодно. В деревнях все мертвые. Я умру за неделю.

— Тогда что?

Она посмотрела на него долгим взглядом. Глаза у нее были темные, почти черные, и в них плескалось что-то такое, отчего у Дмитрия засосало под ложечкой.

— А ты? — спросила она тихо. — Ты можешь меня спрятать?

Дмитрий замер.

— У меня есть место, — сказал он медленно. — Книжный магазин на окраине. Там тепло, есть книги, можно жить. Но если меня поймают — обоим конец.

— Поймают?

— За то, что помогаю «просрочке». Это статья. Выгонят из администрации, пайка не будет, крыши не будет. И меня тоже заберут. Может, не в лабораторию, но в подвал — точно.

Алиса молчала. Смотрела на него. В комнате было тихо, только керосинка шипела да за окном ветер гулял.

— Ты чего хочешь? — спросила она.

— Не знаю. — Дмитрий сел обратно на диван. Пружины снова скрипнули. — Честно — не знаю. Я пять лет жил как робот. Вставал, жрал, работал, спал. Не чувствовал ничего. А сегодня... — он замолчал, полез в карман, вытащил рисунок. Развернул, показал ей. — Видишь?

Алиса взяла рисунок, посмотрела. Долго, внимательно, как смотрят на что-то очень важное.

— «МОЯ СЕМЯ», — прочитала она. — Красиво. Мальчик рисовал?

— Да. В квартире нашел. Там вся семья умерла. Мужик в кресле, перед телевизором. Бутылка виски, пепельница полная. А дети — Серёжа и Анечка — их нет. Может, умерли, может, бродили где. Я не знаю. Но рисунок этот... — он замолчал, подбирая слова. — Я не смог его там оставить. Понимаешь? Не смог.

Алиса смотрела на рисунок долго. Потом подняла глаза.

— Ты хороший, — сказала она просто. — Ты не робот.

Дмитрий усмехнулся. Горько, криво, одними уголками губ.

— Я чистильщик. Я тысячи трупов убрал. Я их в мешки ссыпал, как мусор. Какой я хороший?

— А рисунок зачем взял?

Он не ответил.

Алиса встала, подошла к окну, отодвинула занавеску. Посмотрела на улицу. За окном было серо, пусто, ветрено. Качели во дворе висели неподвижно.

— Они за мной придут завтра утром? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да.

— Во сколько?

— Не знаю. Рано. Они любят рано. Чтобы никто не видел.

Она помолчала. Смотрела в окно.

— Забирай меня сегодня. Ночью.

Дмитрий смотрел на ее тонкую спину в огромном свитере. На худые плечи, на спутанные волосы, на то, как она сжимает край занавески побелевшими пальцами.

— Ты уверена?

— А у меня выбор есть? — она обернулась. Лицо у нее было спокойное, только глаза блестели. — Если останусь — заберут в лабораторию. Там, говорят, опыты делают. Дети не возвращаются. Если уйду с тобой — может, выживу. Рискнуть можно.

Он встал, подошел к ней.

— Собирай вещи. Только самое нужное. Теплое, еду, воду. Остальное потом. Если надо будет — вернемся.

Алиса кивнула и ушла в другую комнату.

Дмитрий остался один. Стоял у окна, смотрел на пустой двор, на качели, которые не скрипели, на серое небо. В кармане, у сердца, лежал рисунок. «МОЯ СЕМЯ».

Он делал то, за что его вышвырнут из администрации. То, за что его могут убить. То, что пять лет назад он назвал бы идиотизмом.

Но внутри, там, где было пусто, сейчас что-то горело. Слабо, но горело. Как свеча в темной комнате.

Алиса собралась быстро.

Дмитрий даже удивился, как быстро. Минут через десять она вышла из второй комнаты с маленьким рюкзаком. Рюкзак был детский, розовый, с единорогом. Наверное, еще с той жизни, когда была мама, когда был дом, когда всё было нормально.

— Там тушенка, галеты, фляга с водой, — сказала она. — И теплые носки. И книжка.

— Какая?

— «Алиса». Та самая, про Страну чудес. Мамина.

Она надела куртку — тоже великоватую, взрослую, с чужого плеча. Застегнулась, подняла воротник.

— Всё, — сказала она. — Пошли.

Дмитрий кивнул. Они вышли в коридор. Алиса обернулась, посмотрела на дверь. Заперла на два замка — привычка.

— Жалко квартиру, — сказала тихо. — Я тут год прожила.

— Ничего. Новая будет.

— Будет?

— Посмотрим.

Они спустились по лестнице. Алиса шла спокойно, даже не смотрела на скелеты. Перешагивала через них, как через кочки. Привыкла.

На третьем этаже она остановилась возле мужика в майке. Посмотрела на него.

— Этот, — сказала она. — Дядя Толя. Он в третьей квартире жил. Добрый был. Когда я только осталась, он мне хлеб давал. А потом умер. Я его тут и оставила. Не смогла тащить.

Дмитрий смотрел на нее и молчал.

— Пошли, — сказала Алиса и пошла дальше.

На улице уже темнело. Солнце село, небо стало темно-синим, почти черным. Ветер стих. Стало тихо. Очень тихо.

Дмитрий достал велосипед из кустов.

— Садись на багажник. Держись крепко. Ехать далеко.

Алиса села, обхватила его за пояс. Руки у нее были холодные, даже через куртку чувствовалось.

Он нажал на педали, и они поехали.

Город проплывал мимо — темный, пустой, молчаливый. Дома стояли черными громадами, окна зияли пустотой. В некоторых, очень редко, мерцал свет — свечи, керосинки. Там тоже кто-то жил. Долгожители, такие же, как он. Или «просрочки», такие же, как она.