Дуэль Агамурада с Бердымурадом
- -
- 100%
- +
Бердымурад приехал домой в августе. Форся отутюженной военной формой, он поздоровался с родными,поставил чемоданчик на порог дома и сразу же пошел в кладовую посмотреть удочки. Истосковавшись по рыбной ловле, он собирался уже сегодня вечером пойти порыбачить. Мать, почувствовав его намерение, бросилась следом за ним в кладовую. И видя как сын любовно оглядывает запылившиеся удочки, запинающимся от волнения голосом. промолвила: «Не будет тебе рыбалки, сынок. Беда у нас. Лето выдалось засушливое. Жара два месяца стойко держалась выше отметки сорока пяти градусов. Да еще и весеннего паводка не было. Воду в водохранилище с весны не набрали, а сейчас, поливая хлопчатник, всю выкачали, даже из глубоких ям… Вся рыба передохла….» «Что совсем нет… воды?» – запинаясь переспросил Бердымурад. «Да, вода есть – бежит она по самому дну, но – подпочвенная…» – ответили мать. Бердымурад задумался, наморщил лоб, а, затем резко тряхнув головой, решительно сказал: «Пойду, посмотрю сам, быть такого не может…» И не переодеваясь в гражданскую одежду, торопливо пошел на канал – прямиком, через зады, чтобы его никто не увидел…
То, что он увидел, ужаснуло его. Обнаженное рыхлое дно обмелевшего канала было уродливым. Бугристым и почему-то напомнило гнойничковые гланды, но только гланды – гигантские и высыхающие на солнце. Посередине русла извилистой узкой расщелиной шириной в метр и глубиною в полметра бежал мутный ручей. От чахлых зарослей рдеста с поникшими от жары и жажды листьями до ручья кое-где были проложены глубокие и высохшие уже следы. Это кто-то из людей, пытаясь перейти на тот берег, глубоко проваливался. Надсадно пахло чем-то гадким: гнилостным и тошнотворным. Бердымурад, отчаянно закусив нижнюю губу чуть ли не до крови, быстро пошел по тропинке, вытоптанной в зарослях рдеста к водохранилищу. Ощущение страшной беды больно сдавливало сердце. И по мере того как он подходил к водохранилищу, сердечная боль усиливалась, а тошнотворный запах становился гуще и омерзительнее.
Дойдя до водохранилища: местами поросшего рдестом, местами растрескавшегося, как такыр – Бердымурад ощутил дуновение порывистого ветерка. Дышать стало легче и свободнее. Сердце чуток расслабилось и отпустило. Но едва ветерок стих, опав, словно его и не было, сдавленная и где-то даже спертая духота, вновь гадкой волной вяло накатилась на Бердымурада. Он определил, что запах этот тянется со стороны самого большого и глубокого озера водохранилища. В котором и летом невозможно донырнуть до дна, и где вода донных ручьев – холоднее, чем на поверхности градусов на десять. Теперь это озеро выглядело как гигантская вогнутая линза с округлыми пологими берегами, растрескавшимися на кусочки, похожими на рыбью чешую. В центре этой линзы темнело небольшое пятнышко воды, густо покрытое какими-то желтыми крапинками. Бердымурад, вновь непроизвольно чуть ли не до крови закусив нижнюю губу от охватившего его отчаяния, решительно пошел, не разбирая дороги к этой воде. И на подходе к ней, вынужден был зажать пальцами нос: гнилостный смрад, идущий от неё, оказался невыносимым. Но и с такого расстояния он уже смог разглядеть, что желтые крапинки – это всплывшие трупики рыб, разлагающиеся на свирепом солнце. Сделав над собой усилие, он подошел к воде еще ближе, и отчетливо увидел раздувшиеся до безобразия животы огромных сомов. Они, будто надутые резиновые матрасы, лежали на поверхности воды, степенно вытянувшись и как-то по сатанински величественно замерев. Сердце Бердымурада сжалось так сильно, что помутилось перед глазами и повело в голове. А затем вдруг ярко и отчетливо перед внутренним взором возникло ужасающее видение. Будто это и не сомы вовсе, а мертвые люди лежат на погосте, одетые почему-то в сталинские френчи и уж совсем непонятно почему, на головах у всех были сталинские фуражки с широкими вскинутыми козырьками…
Испугавшись до выступившего на спине холодного липкого пота этого негаданного мерзкого видения, Бердымурад, отчаянно трепыхнулся всем телом. И быстро пошел от озера прочь, продолжая время от времени резко встряхивать головой, пытаясь избавиться от чего-то страшного. Но уже, как ему пронзительно чувствовалось – непоправимого… Обойдя высохшее озеро стороной и стараясь на него больше не смотреть и ни о чем не думать, Бердымурад пошел на дальние озера. Надеясь хотя бы там, поседев в тени, привести свои расстроенные чувства и мысли в привычную для него гармонию. Эти озера не были связаны с водохранилищем, пополнялись они только подпочвенной водой, и не выкачивали воду для полива хлопчатника. А поэтому обмелеть они сильно никак не могли. И действительно, уровень воды на этих озерах уменьшился всего метра на полтора, и никакой угрозы для рыбы такое обмеление не представляло. Бердымурад, дойдя до них, сразу же спрятался от неимоверной жары в тень старого коряжистого тополя туранги. И, переводя дух, собрался посмотреть внутренним зрением: есть ли тут рыба? Но едва сосредоточился, как на его внутренний экран взрывом выбрызнулось ужасающее видение – рыхлое темное дно, густо выстеленное разлагающимися рыбьими трупами. Бердымурад мигом догадался, что увидел он дно высохшего озера водохранилища, на поверхности которого плавали раздувшиеся от разложения сомы. И что это было не то видение, которое намеревался увидеть. Он собирался узреть живую рыбу. И она тут явно не погибла – не было никаких признаков гибели рыбы: ни гнилостного запаха, ни рыбных трупиков… Резко тряхнув головой, Бердымурад стряхнул с экрана внутреннего видения ужасающее видение. С трудом унял бешено колотящееся сердце, и повторил попытку посмотреть внутренним зрением сквозь толщу воду. Но и теперь гадкое видение взрывом выбросилось на внутренний экран, словно оно и не стиралось вовсе с него. А наоборот – пропитало собою экран так, что теперь от него и невозможно будет отмыться. Ужаснувшись этой мысли, и перепугавшись теперь до мозга костей, Бердымурад решил оставить попытки углядеть-таки тут рыбу сквозь толщу воды. И понурым вернулся домой…
На вечернем празднестве, которое устроила семья в честь его, Бердымурад вел себя чрезвычайно оживленно, Много и суетливо рассказывал об армии. Много выпил водки, что его даже под утро, когда гости разошлись – мутило и рвало. Встав за полдень с тяжелой головой, он, молча напился зеленого чая. И пошел на огород, надеясьпривести себя в привычное благостное расположение духа общением с огородными растениями. Однако и на огороде он не сумел углядетьвнутреннюю жизнь растений, как это легко делал до службы в армии,. Их души не открылись ему и никаким образом на его действия не реагировали. А когда, сосредоточившись, применил волевое усилие и поглядел-таки на них внутренним зрением, то вновь увидел ужасающую картину разлагающейся рыбы, которая источала тошнотворную вонь, возбудившую в нем настоящую рвоту. Отбежав под урюковое дерево, чтобы опереться о его ствол, Бердымурад согнулся в три погибели и отдался рвотным содроганиям, пробирающим аж до мозга позвоночника…
Больше за все время отпуска он ни разу не делал попыток поглядеть на что-либо внутренним зрением. А чтобы еще и не оставаться наедине с собственными мыслями и чувствами, он целые дни возился на огороде. Исступленно пропалывал сорняки, окучивал грядки и носил воду двумя ведрами для поливов засыхающих огурцов… Мать, наблюдая за ним, как-то обеспокоено сказала: «Ты каким-то другим вернулся из армии… Что-нибудь случилось, сынок?» «Женщина… – Несколько пренебрежительно ответил ей заместо сына трезвый еще отец. – Где тебе понять такое? Он переживает за рыбу, которая сдохла. Я его понимаю. Сам ведь, пока не пил, был рыболовом. – И обращаясь непосредственно к Бердымураду, заметил. – Не убивайся ты так сильно. Вверху – два водохранилища, там, говорят, рыба осталась. С первым весенним паводком она придет сюда, и тут снова будет, как всегда, много рыбы. Не волнуйся, вернешься насовсем из армии, будешь рыбачить, сколько захочешь… Ну а сейчас, не повезло… Бывает…»
Бердымурад согласился с отцом, и ему захотелось теперь быстрее уехать в часть, чтобы быстрее отслужить оставшийся год. А вернуться сюда, когда в водохранилище вновь будет много воды и рыбы. От нетерпения и не унимающегося внутреннего беспокойства он даже сократил свой отпуск. Купил билет на вечерний поезд, хотя собирался поехать на утреннем поезде следующего дня. В вагоне под стук мерных колес его беспокойство усилилось. Лежа на верхней полке, он неотрывно смотрел в раскрытое окно, за котором не было видно ни зги. Нагревшийся в пустыне воздух с натугой бился в его лицо, ворошил волосы, но прохлады не нес, разве что лишь сдувал с лица и груди обильно выступающий пот. Было невероятно душно и муторно. Стоило закрыть глаза, чтобы погрузиться в дрему, как тут же из глубин души в сознание булькающими болотными пузырями всплывал образ обмелевшего озера с плавающими на его поверхности разлагающимися на солнце раздутыми до безобразия сомами. Следом оттуда же, из глубинных душевных недр, выползал и отвратный запах, вызывающий тошноту. Муторно мерещилось, будто это гниют в нем не образы мертвых сомов, а его собственные душевные недра. Тошнота омерзительным комком подкатывалась к горлу. И тогда в страхе, что его может вырвать, он резко открывал глаза и вновь высовывал голову в окно, подставляя покрывшийся холодным потом лоб горячему пустынному ветру.
Только под утро, когда он отчаялся уснуть и решил не засыпать вовсе, проведя ночь без сна, ему вдруг на ум пришла спасительная мысль. Он подумал: если бы рыбнадзоры не позволили колхозниками выкачать из водохранилища чрезмерное количество воды, то рыба не сдохла… И мигом как-то само по себе в его бессонном сознании принялось чрезвычайно важное решение – пойти после армии работать рыбнадзором. Уж он-то костьми ляжет, но не допустит никогда больше такого преступного обмеления водохранилища. Разом попутно возникала мысль, что браконьерам его прилежная рыбнадзоровская работа наверняка не понравится. И они даже, возможно, попытаются его убить, как лет десять назад убили рыбнадзора, приехавшего из области. А чтобы избежатьтакой участи, он решил не терять даром оставшийся год службы. И выучиться за это время метко стрелять, для чего – ему нужно будет записаться в полковую спортивную секцию по скоростной стрельбе из пистолета… И вот только после этого решения на душе у него стало полегче, он успокоился и, заснув, проспал до полудня…
Приехав в часть, Бердымурад в тот же день пошел записываться в спортивную секцию. Тренер, майор, спросил его: «А ты когда-нибудь стрелял из пистолета?» «Нет, не стрелял, но чувствую, что смогу стрелять из него метко.» – Уверенно ответил Бердымурад. «Ну, ну, – снисходительно улыбнулся майор, – хотя, конечно же, уверенность – дело при стрельбе не последнее… Но посмотрим, посмотрим…» Бердымурад встал на рубеж, прикрыл глаза, и, вновь увидев образ мертвого озера с мертвыми сомами, почуял мерзкий гнилостный запах. Но теперь он почувствовал себя и рыбнадзором, а поднявшиеся перед ним мишени были силуэтами браконьеров, собирающихся его убить. Рука Бердымурада автоматически вскинулась, и указательный палец сам уверенно и сладострастно трижды нажал (в направлении каждой мишени) спусковой курок. «Ого! – Неподдельно удивился майор, разглядывая пробоины на мишенях. – Это норматив первого разряда. А говорил, что никогда не стрелял. Правда, техники, понятное дело – никакой… Но техника – дело наживное. Приходи по вечерам. Будем тренироваться. Через месяц соревнование. Выступишь за дивизию.»
За месяц Бердымурад овладел некоторыми техническими приемами, и на соревнованиях легко выполнил норматив кандидата в мастера спорта. Однако дальнейшее развитие его спортивной карьеры застопорилось. Тренер, считая Бердымурада самородком, стал обучать его и более сложным приемам. «Снайпер должен уметь расслабляться, – учил он его, – мышцы его должны свисать с костей, как тесто. Снайпер, особенно в скоростной стрельбе – должен быть бесстрастен и спокоен, как сама смерть. А ты напрягаешься перед каждой серией выстрелов. Словно впервые берешь пистолет в руки…» Но когда Бердымурад, следуя инструкции тренера, пытался расслабиться, то стрелял, вообще, из рук вон плохо. Потому как вместе с расслаблением в нем напрочь пропадало и само желание стрелять, а пистолет в руках вызывал странную неприязнь. Пистолет делался каким-то гадким даже на ощупь, и его хотелось немедленно из рук выбросить… «Да не умею я расслабляться! – В сердцах восклицал Бердымурад. – У меня наоборот лучше получается, когда я напряжен и даже зол…» «Злость и напряжение – первейшие враги снайпера… – Пытаясь переубедить и переделать Бердымурада, поучал его тренер. – Рано или поздно злость направит пулю, выпущенную раздраженным снайпером, против него самого…» А когда уж совсем разуверился сделать из него мастерского скоростного стрелка, смирился: «Ну да ладно, тебе, видно, на роду написано: никогда не быть мастером спорта… Хотя потенция, потенция у тебя, конечно же – есть…»
10
Но Бердымурад не особенно и расстраивался оттого, что ему оказался недоступен норматив мастера спорта. Он не собирался делать спортивную карьеру, а тем более – оставаться на сверхсрочную службу, как предлагал ему тренер, чтобы продолжать участвовать в дивизионных и армейских соревнованиях. Бердымураду хотелось быть только рыбнадзором. И вернувшись из армии домой, он в первый день поехал в районное отделение рыбоохраны. С гордостью положил на стол председателя правления листы с положительной характеристикой с места службы, которую дал ему командир части, а сверху – удостоверение кандидата в мастера спорта по скоростной стрельбе из пистолета. «Председатель повертел в руках эти бумажки и сказал: «Это хорошо, что ты добросовестный и исполнительный, а тем более умеешь стрелять из пистолета. Но мы тебя и без этого взяли бы на работу. Работников у нас не хватает. Неохотно люди идут к нам работать. Ты вот что, прямо сейчас получи на складе форму, амуницию и пистолет. А завтра приступай к обязанностям. Сам знаешь, прошло полтора месяца после икромета. Появились мальки. Они косяками сейчас прут в поливные арыки. А рыбо-защитные сетки – не везде, а где, если и есть, то – неисправные. Поезжай по колхозам, прилегающим к водохранилищу – проверь. Пока – на своем мотоцикле. А покажешь себя и у нас с положительной стороны – дадим тебе в пользование и газик…»
Ранним утром следующего дня Бердымурад поехал проверить поливные арыки, граничащего с поселком колхоза. Он всю ночь собирался с духом, чтобы пристально посмотреть в глаза председателя, по вине которого была выкачена в прошлом году вода в водохранилище, и передохла рыба. Ему очень хотелось узнать, ЧТО в душе у этого человека, убийцы огромного количества рыб. Бердымурад был уверен, что никаких рыбо-защитных сеток на главном поливном арыке в этом колхозе нет: её там никогда и не было. Однако то, что он увидел в действительности – вновь ужаснуло его. Главный поливной арык был сухим, и дно его ровным налетом покрывали полувысохшие мальки сазана и мелкие карасики. Бердымурад спустился на дно арыка и в нос ему шибанул едкий запах начинающей гнить подвяленной рыбы. На душе мигом сделалось нетерпимо гадко: образ мертвых сомов, лежащих кверху раздутым брюхом на поверхности мутной темной воды – упруго вывалился в сознание и заполонил его. Из глубинных душевных недр потянулся омерзительный запах. Гадливо затошнило… Бердымурад нервно тряхнул головой, рассвирепел и, побледнев, как смерть, вскочил на мотоцикл и поехал в правление колхоза. Зашел в кабинет председателя. Там шло утреннее совещание. На него вопросительно уставились. «Я ваш новый рыбнадзор!» – Играя желваками, сказал Бердымурад, пристально заглядывая в глаза председателя, полного мужчины средних лет с большой бритой и потеющей головой. «Очень приятно! – Ответил председатель. – Будем сотрудничать. Но ты подожди пока в приемной, кончится совещание, познакомимся поближе.» Глаза у него были пустыми: они вроде бы и были, но за ними стояла тяжелая черная пустота, что через миг стало казаться, будто и глаз даже у этого человека нет…«Я не отниму много времени. – Нервно и напористо возразил председателю Бердымурад. – Я хочу, чтобы вы распорядились поставить на главном поливном арыке рыбо-защитную сетку.» «А… сетку… – Протяжно ответил председатель и улыбнулся… Все никак руки не доходят… На этой неделе поставим точно… А ты пока посиди подожди… попей чаю… Мы ведь тоже работаем …»
Бердымурад несколько стушевался, найдя свою невежливую напористость несколько чрезмерной. Вышел из кабинета, сел в приемной. Секретарша, с нескрываемым любопытством разглядывая его, поставила перед ним чайник со свежезаваренным зеленым чаем. Бердымурад налил четверть пиалы, выпил… Но бушующее в душе бешенство не утихло, а, наоборот, разгорелось все сильнее. И тут он к пущему своему возмущению непроизвольно и совершенно неожиданно для себя проник внутренним взором в душу оставшегося в кабинете председателя колхоза, как прежде проникал сквозь толщу воды и видел жирующих на дне сазанов… Но сейчас в темной душе председателя увидел смеющееся лукавство и пронзительно почувствовал, что тот будет неделю водить его за нос. Обещать, но не выполнять свое обещание, придумывая всякие проволочки и отговорки… Бердымурад взвинтился от такого варианта развития событий. Поперхнулся чаем, вскочил на ноги и, ничего не сказав секретарше, выскочил из правления. Сел на мотоцикл и опять поехал к арыку, дно которого было усыпано мертвыми мальками. Споро соорудил веник из тутовых прутьев и принялся нервно сметать мальков в кучи, как мусор. Потом собрал их в просторный холщевый мешок, который на счастье завалялся в багажнике мотоцикла. Набрав рыбьих трупиков больше половины мешка, снова поехал в правление и теперь вошел вместе с дурно пахнущим мешком в кабинет председателя. «Я же попросил тебя подождать. – Рассердившись на бесцеремонное поведение Бердымурада, раздраженно выговорил ему председатель. Но увидев в его руках мешок и учуяв распространившийся по кабинету дурной запах, спросил: – Что это?» «Это рыба, которую ты загубил, душегуб. – Твердо ответил ему Бердымурад. – Сейчас будем выписывать штраф. Будем считать каждую рыбку. Тут наберется такая сумма, что потянет на ущерб, нанесенный государству в особо крупных размерах. Лет на десять загремишь как миленький. А если будешь дергаться, то прямо сейчас с этим мешком поеду к областному прокурору. И – не отвертишься».
«Ладно, тогда все свободны. – Обратился к членам правления председатель. И когда все ушли, сощурившись, так же напористо обратился к Бердымураду, – Чего тебе нужно? Денег? Это будет – я всегда исправно выплачивал твоему предшественнику… Только не нужно ломиться в открытые двери… Это к тому же и некультурно… Зачем весь этот спектакль? Что обо мне и о тебе люди подумают?» «Я денег от тебя брать не буду. – Уставившись тяжелым взглядом в заискивающие глаза председателя, отрывисто ответил Бердымурад. – Но если сегодня к вечеру на всех арыках колхоза не будут стоять рыбозащитные сетки, то я с этим мешком завтра утром поеду в область. И добьюсь, чтобы при выписывании штрафа, была учтена каждая рыбка в мешке. А там их тысячи тысяч… Но не хочу начинать работу со скандала. Так что, надеюсь, нам удастс-таки говориться» «Конечно, удастся, конечно, удастся. – Вытирая мокрым платочком с гладкой головы обильно выступающий пот, торопливо заверил председатель, – Клянусь матерью, до обеда все сетки будут поставлены. Я уже обещал твоему начальнику…»
Мешок с погибшими высохшими мальками оказал должное воздействие и на других председателей колхозов, прилегающих к водохранилищу и забирающих из него воду для полива хлопчатника. Через неделю на всех входных шлюзах арыков и перед мощными насосами стояли рыбо-защитные сетки. Теперь Бердымураду пришло время браться и за поселковых браконьеров, которые ставили сетки и переметы на свободных от водорослей местах: на русле и просторных омутах. На вечерней зорьке Бердымурад поехал на рычащем мотоцикле по разбитой в тяжелую пудру проселочной дороге на пойменный курган, густо заросший зеленым еще бурьяном. Крадучис взобрался на его вершину и осмотрел в бинокль раскинувшееся перед ним, как на ладони просторное водохранилище. Сгущающие бардовые краски заката красиво отражались в спокойной величественной воде.
Бердымурад собрался было даже полюбоваться красивым видом, спокойно и безмятежно посозерцать его, как это любил делать в детстве и отрочестве… Но едва настроился на созерцание, как привычно провалился ТУДА, и ОТТУДА вмиг повеяло гнилостным запахом, а в сознание из глубины душевных недр стали всплывать кверху брюхом раздутые сомы. Некоторые из них начали превращаться в желтых голых утопленников со скрещенными на груди руками. Но почему-то опять на всех блестящих на солнце бритых головах утопленников были выгоревшие сталинские фуражки… Неприязненно тряхнув головой, Бердымурад отогнал от себя мерзкое видение. Однако тошнотворный запах, тянущийся мелким дымком из глубины души, в нем задержался. Запах этот был каким-то странным и вроде даже будто бы свежим. Нервно растерев лоб и виски, Бердымурад отдал свое внимание этому запаху и посмотрел-таки внутренним взором ТУДА, откуда он тянулся. И вдруг ТАМ неожиданно для себя увидел, словно на экране – довольно отчетливую картину. Браконьеры ставят на водохранилище сети, и ставят где-то совсем рядом, почти у него под носом. Это видение обрадовало и даже воодушевило Бердымурада. Крадучись он прошел через бурьян к правому боку кургана. И действительно увидел известного поселкового браконьера дядю Сашу, который, сидя на черной лодке плоскодонке, перегораживал сетями свободное от водорослей место над затопленным руслом…
Загоревшись азартным желанием поймать браконьера с поличным, Бердымурад решил вернуться сюда на утренней заре, когда дядя Саша будет снимать сети с уловом. И уже не на мотоцикле, а на моторной лодке. Приехал затемно, схоронился в прибрежных камышах. И вскоре услышал приближающийся мерный скрип лодочных уключин. Затем в тающей темноте различил и силуэт лодки, на которой сидели двое: дядя Саша (его нетрудно было узнать по сильной сутулости и непропорционально длинным рукам) и его двенадцатилетний сын Валерка. Дождавшись, когда браконьеры начали проверять сети, Бердымурад резко завел мотор и за пару минут оказался рядом с ними. Резко остановился… И тут, как ему показалось, изумленный дядя Саша потянулся за веслом, чтобы, защищаясь, ударить его… Бердымурад вспыхнул, в голове у него помутилось: гнилостный запах взрывом обдал его изнутри. А дальше случилось то, что обычно происходило с ним на тренировках по скоростной стрельбе. Он в одно мгновение автоматически выхватил из кобуры пистолет, снял с предохранителя и только каким-то чудом удержал себя, чтобы не нажать на спусковой курок… «Ты чего, парень… – Обеспокоенно проговорил побледневший, как смерть, дядя Саша. Он аж до мозга костей прочувствовал, что новый и молодой рыбнадзор готов был его сейчас застрелить. И, сдувая с ресниц выступивший вмиг пот, добавил. – Рыба, братан, не стоит человеческой жизни… Ты поосторожнее с пистолетом. Хочешь составлять протокол – составляй. Но только не шей мне сопротивление официальным лицам… Я сидеть не хочу – насиделся, и умирать тоже…» «Ладно. – Смутившись от неожиданного порыва, но при этом таки стараясь выглядеть степенно, ответил Бердымурад. – Коли ты сознательный, то я тебя на первый раз и штрафовать не буду. Рыбу из сетей выпустишь сам, а где она сильно запуталась, разрежешь ножом ячейки сетки, чтобы её не ранить. Сети принесешь ко мне домой, бросишь у моего крыльца. Ежели обманешь, все равно поймаю, и уж тогда штрафану так, что мало не покажется…» «Хорошо, – согласился дядя Саша, облегченно стирая со лба пот жестким рукавом брезентового плаща. – Даю слово. Вернемся, мой пацан отнесет тебе сеть. Сегодня твоя взяла. Я ловлю рыбу, ты ловишь меня… Все правильно, все по понятиям. Я умею проигрывать достойно…»
Дядя Саша сдержал слово. Бердымурад, вернувшись с объезда водохранилища на обед, увидел лежащие подле крыльца его дома высохшие и очищенные от водорослей сети. Перебирая их, обратил внимание, что некоторые ячейки были разрезаны. Значит дядя Саша поберег и рыбу, что запуталась в сети, и не стал пропихивать её, сдавливая, через ячейки, как обычно это делают браконьеры-сеточники… Однако вспыхнувшее было рабочее удовлетворение Бердымурада тут же погасло. Потому как непроизвольно вспомнился сегодняшний случай, когда он, словно слепо выполняя какую-то своенравную волю, вдруг выхватил пистолет из кобуры и чуть ли не выстрелил в дядю Сашу. Прочувствовав до гадкого холодка в позвоночнике, что сегодня само провидение уберегло его от убийства, и что в другой такой раз – он вполне может убить человека, Бердымурад содрогнулся. И сразу же решил отказаться от намерения ловить браконьеров с поличным, дабы не вступать с ними в непосредственный контакт. А сети и переметы снимать под покровом темноты. И не позже чем через час после того, как они будут поставлены, дабы рыба не успела покалечиться.
И теперь он вечерами подъезжал на моторной лодке к кургану, разделяющему дамбы. Прятал лодку в прибрежные камыши. Взбирался на вершину кургана в приготовленное загодя убежище. Расстелив на коленях самодельную карту водохранилища, обращал внимание внутрь себя. И довольно легко, можно даже сказать привычно погружался внутренним взглядом в душевные глубины, где стойко держался образ плавающих на поверхности высыхающего озера раздутых желтых сомов, источающих гадливое зловоние. Но в само зловоние старался не углубляться, а, как бы обходил его стороной, держась от него на некотором безопасном удалении. Да и в образ раздутых сомов тоже старался не вглядываться. Но когда зловоние усиливалось и как бы само дотягивалось до него, а гадливый вид разлагающихся сомов, также приближаясь, сам заполонял сознание, мутя его, Бердымурад собирался духом и резко протыкал своим обращенным вовнутрь взглядом, словно длинным узким ножом, это отвратительное видение. И теперь находясь, словно в тумане, в дурном запахе, вызывающем тошноту, разглядывал ТАМ картину водохранилища и видел места, где браконьеры ставят сейчас сети и переметы. Покрываясь холодным потом и едва сдерживая позывы к рвоте, он возвращал внимание обратно и рисовал на самодельной карте кружки, где были поставлены сети и переметы. А когда наступала непроглядная темень, и становилось очевидно, что никто из браконьеров больше не будет ставить запрещенные орудия рыбной ловли, он спускался с кургана к лодке, включал мощный фонарь, сооруженный им из автомобильной фары. И на большой демонстративной скорости разъезжался по тем местам, которые были отмечены у него на карте. Найти сети не составляло никакого труда. Они как обычно были привязаны концами к торчащим из воды деревянным сучьям. А если не было сучьев, то он опускал в воду «кошку» и разъезжался по воде с нею, тратя таким образом на поиски лежащего на дне перемета не более пяти минут…