Три билета на кино про это

– Пошли-ка, Гусена (это он меня так прозвал), пошныряем по деревне, – напялив резиновый плащ и шляпу, позвал папаша. – Нанесем удар какому-нибудь преступному синдикату или даже спруту. Выявим внутренних диссидентов и прочих подрывных элементов. Будем как хищная рыба проглатывать мелкую преступную мошку, проплывающую мимом нас. Я поведу тебя к фузеям.

– Чего? К кому?

– Ничего. За обстановкой бдительно следи, Гусена. Если вышли на операцию, то заодно посмотрим, что на току творится.

Серп Луны вспорол брюхо туче, отразившись холодным блеском в отцовских безумных глазах.

– Там этот лишенец-погорелец Красотьевич нынче сторожит, – по пути важно разъяснял он. – Товарищ ненадежный, вполне может что-нибудь украсть себе, для дома, для семьи. А тут мы такие: потихоньку, тихой сапой, подбираемся с лопатой.

– У него же нет дома, – удивился я. – И семьи…

– Да? Нет дома? – Черный плащ почесал голову и с надеждой посмотрел на фонарь, качающийся по ветру.

– Его дом сгорел в прошлом году. Забыл?

– Дома нет, а украсть вполне может. Он со свиньей Королевой Марго сожительствует в одной хижине. Ладно, сейчас, как говорится, осуществим руководящую роль партии в битве за урожай и проконтролируем. Тихо! – перешел на шепот. – Смотри! Мы попали к шапочному разбору. Воруют! Воры завсегда проворнее сторожей. Скабрезные старики, опереточные комики, Ильф и Петров в одноэтажной Америке. Но коварным злодеям не уйти от карающей десницы благородного героя! Будем брать! Пошли, скрутим мерзавцев.

И мы пошли.

– Я перепутанный линцедрат, летящий на крыльях ночи! Я дизентерия, маскирующаяся под понос! Я кость, застрявшая у вас в горле! Я святой Гундосий из Феодосии! Я Хо Ши Мин, подкарауливающий вас на тропе Хо Ши Мина! Я волдырь, вскочивший на этом пупе земли! Я – Черный плащ!!! Я погашу твой фальшивый вексель, троцкист! Стоять, расхитители социалистической собственности! Воруешь, муфлон безрогий?! – папаша, развеваясь плащом, как на сцену, выскочил из темноты в круг прожектора. – Подумали, что это именины у архиерея или вовсе Бармалея? Это похищение!!! Всем стоять, разрази вас бубонная чума!!!

– Владимирыч, я тут не при чем! – Истошно заголосил незадачливый покупатель – Модя из соседней деревеньки – Устья. – Я просто мимо шел, а Красотьевич тут с мешком стоит.

– Не надо гнилой риторики! Вы вступили в тайные сношения за моей спиной! Думали, тут забытое богом место?! Бог забыть может, а я, Черный плащ, никогда! Я бывший светский лев, решивший ослепить вас шириной размаха! Я – Черный плащ! Трепещи, мздоимец! Ты у меня мзду живо брать перестанешь, тебе будет постоянно за державу больно и обидно! Зорко охраняй социалистический урожай! Забыл? При Сталине бы тебе живо напомнили!

Погорелец Колька Красотьевич тихо ответил:

– Не понимаю такого, что сторожу нельзя воспользоваться тем, что сторожит.

– Сторож из тебя, как из собачьего хвоста решето, в котором воду не наносить, как в сите.

– Даже в Библии было сказано: не страж я…

– Я тебе покажу Библию, прохиндей! – возмутился папаша. – Я из тебя эту поповскую дурь выбью, прощелыга! Ты может и вовсе, монархист? – вдруг вкрадчиво спросил он.

– Владимирыч, да ты что? – вылупился глазами Красотьевич. – Я ж почти что сочувствующим делу партии был. Хошь, перекрещусь?

– Поповская бесовщина налицо, – он сплюнул сторожу на сапог. – Где поповец, там и махновец. А с махновцами у нас разговор короткий: бац, бац, и к стенке. Не зря в народе говорят, что у таких как ты, руки – крюки, а пальцы – грабли! Ох, не зря! Ты, может знаться, и вовсе диссидент? Контра недобитая! Ты у меня все тома сочинений великого Ленина законспектируешь, как говорится, проклятый расхититель социалистической собственности!

– Да где твой социализм? – нагло возразил сторож. – Нету его! И не будет!

– Повыступай мне тут еще, подлый агрегат! – ЧП взревел как разъярившийся бык-производитель. – Последствия будут ужасны, проходимец! – могучий кулак обрушился на челюсть сторожа. – Продажная девка империализма ты, а не совхозный сторож. Уволен!

Красотьевич упал, а папаша стал прыгать вокруг с криками:

– Я капля, долбящая ваш мозг как камень! – Голос его торжественно гремел, наводя на мысли о трубах Иерихона. – Я чесотка, поселившаяся у вас на коже! Я вода в колене, камень в почке! Я кила, поразившая ваших поросят и вашу капусту! Я маринованный огурец, вставший колом в вашем горле! Победитель темных сил – Черный плащ! А ты чего стоишь? Рад себя видеть без петли на шее? – навел пляшущие от восторга зрачки на Модю и буром попер на незадачливого покупателя. – Спрячьте зерно за высоким забором, выкраду вместе с забором? Что, у сторожа дешевле, чем у директора?

– А что я? – попятился от него Модя, запнулся за мешок и упал.

– Опять забыл. – Папаша напялил маску-противогаз. – Вставай, лишенец, а то выбью дурь сапогами! – трубно возвестил отец.

Модя подскочил, как ошпаренный.

– Неси зерно!

– Куда? – испуганно присел Модя на мешок.

– Известно куда, сюда неси, будем протокол составлять о хищении совхозного имущества.

– Не погуби, кормилец! – незадачливый покупатель бухнулся папаше в ноги. – Не надо протокол!

– Ладно, по первому разу, как говорится, это преступление прощаю. Зерно отнесешь ко мне на двор. И ежели еще раз поймаю… Тогда я тебе загну гонобобель!

– Понял, понял, – будто душил воротник, закивал головой Модя, подхватывая мешок. – Больше ни-ни, Владимирыч.

– Называй меня Черный плащ! – пнул его сапогом по голени. – Черный плащ! Ты понял, подлый опарыш?

– Я все понял Черный плащ, все понял, – залепетал Модя.

– Покорнейше благодарю. И заруби себе на шнобеле: в следующий раз никакой жалкий лепет оправданья, как говаривал второе наше поэтическое все, разумеется, после известного каждому двоечнику А эС Пушкина, Михаил Юрьевич Лермонтов, тебе уже не поможет. Веселее, жизнь прекрасна, я зла не помню. Соловья пейсами не кормят. Бери ноги в руки и бегом.

Несчастный Модя побежал так, как будто за ним гнался черт.

– Я прокисший квасок после баньки по черному! – проорал ему вслед Черный плащ. – Вот ведь улепетывает, стрекулист тонконогий.

– А ты, Коля, хорошо подумай, – плюнул на поверженного бывшего сторожа борец с преступностью. – Сам жри это зерно хоть до усера, а торговать совхозным добром не моги, иначе ты станешь мироедом, падлой, Горбатым, а также пособником мирового империализма и израильской военщины! В следующий раз, по законам военного времени, зашибу. Понял?

– Да, – вытирая плевок, прохрипел сторож.

– Ну и чудненько. Знай свое социальное положение в социальной пищевой цепочке, кормовой лишенец. Кто ворует зерно, то смеется последним. Завтра заявление напишешь. Пошли домой, – кивнул мне. – Кто в ночи на бой спешит, побеждая зло? – начал приплясывать, как при пляске святого Витта. – Победитель темных сил – Либерман! Видишь? Воистину еще одного преступника победил Черный плащ! Теперь в Багдаде все спокойно, – отплясавшись, сообщил мне. – Измельчал злодей, совсем не тот пошел, что в прежние времена. Но все-таки, здорово я умею нагнетать напряжение?

– Угу, – кивнул я, – умеешь.

– Старого выползня не проведешь на мякине. А-ха-ха-ха! – на всю округу захохотал папаша. – А-ха-ха-ха! Запомни, Гусена: главное – больше юмора и меньше геморроя, а-ха-ха.

16. «Только свистни, он появится»

– А что, если нам с тобой свинью украсть? – озвучил брат родившуюся где-то в мутных осклизлых глубинах богатого на пакости внутреннего мира мысль, разливая самодельный лимонад в вымытые бутылки.

Обещал прийти сын Лобана Вовка Лобаненок и брат готовил товар.

– Зачем нам свинья?

– Что ты как маленький? Свинья – это сало.

– Она же не кошерная.

– Ничего страшного, мы же свинину едим и ничего.

– Но ее же батя как-то «кашерит».

– И мы научимся. – Самоуверенно успокоил меня братец. – Главное, свинью добыть, а там научимся. Чай, не глупее бати. Любовину есть от пуза будем!

– Любовина любовиной, но чтобы сало сделать, надо свинью зарезать. Так?

– Надо, а что? – брат блеснул очками, ожидая подвоха.

– А то, что батя свиней сам не режет, Лобана зовет или Зайца. Так?

– Ну так… и что?

– Они придут резать, а свинья не наша.

– Как они поймут, что свинья не наша? – подумав, спросил брат. – На свинье же не написано.

– Ну… – тут уже я задумался. – Догадаются.

– У тебя нет нового метода и нового мышления, поэтому ты и ноешь постоянно. Все свиньи похожи, значит, если мы украдем свинью, то ее не отличат.

– Забыл, что мать говорила? Свинья это не забор. За свинью могут и прибить.

– Это если поймают.

– Думаешь, не поймают?

– Кто нас может поймать? Преступников же только наш батя ловит. Он если и поймает, то не убьет, а даже похвалит.

– Это да, – отец хвалил Виталика за кражу курей, а сам умудрился однажды украсть козу в райцентре. А еще хвалился, что в детстве воровал баранов и гусей. – Но как ты собираешься тащить свинью? Свинью мы не донесем, она тяжелая.

– Это да… А если поросенка? – почесав затылок и полистав записную книжку, предложил брат. – Он меньше, нести легче.

– Поросенок визжать будет.

– Рот завяжем.

– У тебя на все готов ответ, как я вижу.

Когда братца захватывали алчные фантазии, переубеждать его было делом практически безнадежным.

– Потому, что у меня новый метод, – он напыжился, как страдающий запором совенок, – а ты все по старинке, только заборы красть умеешь.

– Заборы на дрова нужны.

– Умные люди дрова воруют.

– Не вопрос: иди и укради дров, а я погляжу.

– Почему сразу я? – стушевался брат.

– Ты же языком ляпаешь. Возьми и докажи.

– Ладно, заборы воровать удобнее. Это дрова любой дурак может украсть, а заборы не всякий додумается, только ты, – польстил брат.

– То-то же.

– Но все равно, давай свинью сопрем, точнее поросенка.

– У кого мы его сопрем?

– Можно у Лобана – ближе всего.

– И ты думаешь, что он, когда будет резать, не узнает свою свинью?

– Мы ее покрасим, не узнает.

– Нет, это чушь. Если ее покрасить, то сало есть нельзя будет.

– Да? Я как-то не подумал…

– Ты вообще редко думаешь.

– Давай у Шурика. У них всегда сало вкусное, – брат сглотнул слюну.

– Совсем ошалел? Шурик же твой друг.

– А что если… – дико посмотрел на меня, – у токаря?

– У токаря?.. – я замер, пораженный смелостью мысли брата.

Сын Толика-токаря, Стасик, прозванный Эмиль из Лённеберги, был матерым ворюгой, широко известным даже за пределами нашего района. Был такой фильм когда-то «Эмиль из Лённеберги» по произведениям шведской писательницы Астрид Линдгрен, которая про Карлсона писала.

– У самого Стасика?

– Он ворует у всех, а мы у него.

– Хорошая идея, – мне даже понравилась мысль обокрасть первейшего ворюгу. – Батя точно будет доволен.

В этом можно было не сомневаться: папаша болезненно реагировал на дурную славу Стасика и часто ворчал, что «будь помоложе, давно бы переплюнул белобрысого засранца». Хотя, сказать по правде, отец в кражах уже давно переплюнул не только Стасика, но и половину района, вместе взятую. Просто, об этом мало кто знал, ибо тщеславие в папаше было слабее врожденной осторожности.

– Ты знаешь, где у них свиньи?

– В сарае, как и у всех.

– А поросята есть?

– Я откуда знаю? Шурик же двоюродный брат Стасика, спроси у него.

– Понял, пойду, позвоню.

– Только ты не в лоб спрашивай, а между делом, иначе потом, когда поросенок пропадет, Шурик догадается.

– Не учи ученого, – беспечно отмахнулся братец, – у меня же новый метод. Шурик у меня еще польку-бабочку танцевать будет!

Вернулся он из дома минут через пятнадцать.

– Короче, я все узнал. Три поросенка есть.

– Шурик ничего не заподозрил?

– Что он может заподозрить? Я сказал, что батя засаду на свинокрадов готовит.

– Какую еще засаду?

– Что ему из района пришла секретная бумага, – с гордостью докладывал брат, – и сегодня ночью приедут свинокрады.

– Ты точно ку-ку, – вздохнул я, покрутив пальцем у виска.

– Почему я ку-ку? Я Шурику сказал, что это секрет и чтобы он никому не трепался.

– Ну-ну. смотри, кончится это тем, что нас вырежут, как гугенотов в Варфоломеевскую ночь!

– Не вырежут, – отмахнулся братец, – мы не гугентоты.

– Гугеноты.

– Без разницы! Мы – другие!

Я оказался прав. Через пару часов позвонила мать и велела следить за свиньями.

– Свинокрады сегодня нагрянут, – шептала она в трубку. – Если увидите кого-нибудь чужого, сразу звоните мне или бате.

– Доволен? – я посмотрел на Виталика.

– А что я? Что сразу я? – брат смущенно пожал плечами. – Это Шурик все!

– Если бы ты ему не наплел всякой ерунды, он бы панику не устроил по деревне.

– Может, к вечеру успокоятся?

Не успокоились. Когда мы привычно скользнули во мрак улиц, то тут, то там, за заборами и оградами темнели силуэты. Люди курили, лузгали семечки, негромко разговаривали или молча ждали. Отец забрался на водокачку, обозревая деревню с высоты в бинокль. Снизу стоял УАЗ с терпеливо ждущим Лобаном.

– Мы ни то, что поросенка, – тихо сказал я, – мы даже забор не сможем утащить – кто-нибудь да заметит. Пошли домой, сегодня спать ляжем, а завтра, когда все будут отсыпаться – пойдем на дело.

Так и вышло: следующей ночью все дрыхли без задних ног и мы «вышли на дело». Сначала сперли пролет забора у Лукьяновича, чтобы неповадно было.

– И зачем ему забор. Хи-хи-хи? – тихо хихикал Виталик. – Если он все равно свиней не держит.

Отволокли забор и снова вышли со двора. Зыбкие остроугольные тени то ли скрывали нас от любопытных глаз, то ли прятали грозящую нам с братом опасность. Тут все могло быть, Смерть тут гуляла по улицам без блинов на блюдце, так, по простому, по свойски и в любой момент могла тронуть за плечо. Теперь пошли по проселку вправо, к перекрестку. На перекрестке свернули влево, обошли по посадке крайнюю улицу и по полю, на котором когда-то нашли бомбу, подобрались ко двору токаря. Собака по кличке Румба лениво тявкнула в конуре – мы замерли. Никого. Все спят.

– Может того? – замялся братец.

– Чего «того»?

– Дом подожжем? Для отвлечения…

– Ты совсем с ума сошел? Какое тебе отвлечение? Даже не вздумай! Хватит тебе сгоревшей бабки!

Зашли в калитку, шмыгнули к белокирпичному сараю.

– Замок, – прошептал брат. – Что делать?

– Известно что, – я достал связку ключей и начал подбирать подходящий. Замок открылся на двенадцатом ключе. Сунул ключи и замок в карман и вытащил засунутый сзади за ремень мешок. – Подержи.

Достал пластмассовый пузырек с длинным носиком и смазал машинным маслом дверные петли. Румба вновь тявкнула – мы замерли.

– Пошли, – прошептал Виталик. – Чего мы ждем?

– Погоди, еще чуток, – потянул дверь.

Спасибо маслу, дверь открылась «без шума и пыли». Как два хорька нырнули в темное нутро сарая.

– Надо было фонарик взять, – тихо сказал я, спотыкаясь в темноте.

Справа в плечо ткнулась большая рогатая голова – корова. Значит, хлевы будут где-то слева. Начал ощупывать дощатую перегородку. Вот и дверь. Приоткрыл. Куры сонно заквохтали. Не то. Закрыл. Следующая дверь встретила блеянием. Овцы. Закрыл. А вот и знакомый запах – явно свинарник. Зашли в хлев и начали искать по полу спящих поросят. Раздался пронзительный визг – Виталик наступил на поросенка. Нервы брата не выдержали и он кинулся наутек. Я рванул следом, споткнулся об другого поросенка и упал. Вскочил, пулей вылетел во двор. В доме уже зажегся свет в окнах, собака захлебывалась истошным лаем.

Сломя голову, проскочил в калитку. Далеко впереди топотал убегающий к посадке Виталик. Я повернул влево и кинулся бежать вдоль околицы, надеясь запутать преследователей и лихорадочно вспоминая, есть ли у токаря ружье. Лай подхватили другие собаки, деревня просыпалась. Хлопали двери, вспыхивали окна, скрипели калитки. Добежав до конца улицы, перебежал на соседнюю и по ней пошел к дому, пытаясь отдышаться.

Когда поравнялся с детским садом, навстречу вылетел УАЗ, ослепив внезапно вспыхнувшими фарами.

– Стоять!!! – раздался привычный вопль папаши, в залихватски сдвинутой маске выпрыгнувшего из машины, будто чертик из табакерки. – Я древоточец, точащий ваш гроб! Я факел в руке инквизитора, готовящего аутодафе! А, это ты, Гусена… Проголодался – не сотрешь. Чего ты тут спотыкаешься?

– Вот… – я неопределенно развел руками.

– А Гога где?

– Он это…

– А мы свинокрадов едва не накрыли. Они у Толика, у токаря, сарай взломали, козлы позорные! Ты тут никого не видел?

– Вроде в той стороне лошадь какая-то проехала, – обернулся я.

– Лошадь?

– Ну, телега с лошадью.

– Это они! Садись в машину. Будем драться с мутантами и побеждать, как завещал нам великий Александр Васильевич Суворов!

Я, обреченно вздохнув, забрался в салон.

– Мы взяли успешный правоохранительный старт и скоро успешно финишируем! Зигзаг, газу! Совсем из ума выжили, свинокрады! Вездесущие мутанты! Шутки кончились! Я их загоню обратно в стойло! Они у меня совсем мычать разучатся! Я их живо возьму за рога!

– Чэ-Пэ, у тебя уже есть версия? – спросил Зигзаг. – Это демократы?

Демократов в деревне никто не любил, хотя вживую их никто из деревенских никогда не видел.

– Нет. Версии потом! Мы их сейчас раздерем, как хуту тутси! – возбужденно кричал папаша, одетый в плащ, шляпу с пером и противогаз-маску, делавший его похожим на негра-жертву апартеида. На коленях его бултыхалось ружье. – Зигзаг, гони! Теперь они в наших руках, подонки! Продемонстрируем им нашу силу и решимость! Я врач, исцеляющий больного проказой!

Обмотавший шею белым шарфом Лобан в кожаной куртке, напяливший танковый шлемофон вместо летного шлема, так низко склонился над рулем, что почти лежал на нем. УАЗ болидом летел по улице.

– Чэ-Пэ, у тебя уже есть версия? – прокричал он.

– Криминалистика – точная наука, вроде прогрессивного куроводства… Так что пока придержу ее.

– Ясно. Чэ-Пэ, а зачем они воруют свиней? На сало?

– Нет, Зигзаг, – Черный плащ покачал головой. – На сало свиней воруют нормальные люди, а мутанты воруют свиней, чтобы сделать из них людей, как доктор Моро и в противоположность Цирцее.

– Ого! – Зигзаг вряд ли понял столь замысловатое объяснение, но явно сильно впечатлился. – Какой ты умный, Чэ-Пэ!

– Кто в ночи на бой спешит? – проревел польщенный папаша, заглушая рев мотора. – Побеждая зло? Дерзкий клюв, отважный вид, но не западло! Эй, прочь с дороги, враг, трепещи злодей!

Путь до околицы показался мне невероятно коротким.

– Налево, – командовал родитель. – Явно к дороге будут пробираться, шпана замоскворецкая.

В свете фар, будто пойманный заяц, на асфальте мелькнула телега.

– Вот они! Команда потрошителей!!! Это же чокнутый электрик Мегавольт1 и ботаник-недоучка Бушрут2, он же тыквенный человечек!!! – От истошного крика папаши у меня заложило уши. – Ату их! Я им склею ласты!!!

Машина прыгнула вперед, словно укушенная оводом лошадь.

– Левее!!! – родитель распахнул дверцу и шандарахнул из ружья в изумленное ночное небо. – Зигзаг, сигналь!

Лобан надавил на клаксон, разорвав истошным гудком притаившуюся ночь.

– Стойте, выродки! Побью к чертям американским!

Если в деревне еще кто-то до сих пор спал после выстрела и сигнала, то теперь точно проснулся. УАЗ едва не налетел на телегу, папаша высыпался на улицу и, размахивая ружьем, орал:

– Лежать! Всем лежать! Руки, руки вверх! Ноги на ширину плеч!

Лобан врезал одному каблуком под коленку, папаша ловко подсек ноги второго.

– Помните меня, пожиратели навоза?

– Негр! – ахнули жулики.

– Сами вы негры, уроды! А я для вас масса Плащ! Трепещите, правовые изгои! Правосудие не спит! Я утка правосудия! Я супер-утка – супер-полицейский! Я апостол Правопорядка! Я тромб в криминальной артерии! Я снаряд, забитый в пушку туго! Я разрушитель криминальной империи! Я Черный Плащ, я мощный царь царей! Взгляните на меня, убогие мутанты!

За спиной папаши Лобан держал наготове осиновый кол: папаша был уверен в повышенной живучести мутантов и собирался с ними бороться как с вампирами. И, кроме того, на случай встречи с енотами – трупоедами, кротами – вампирами и двухвостыми кошками – вурдалаками в анонсированной папашей с ними борьбе. На поясе Зигзага болталась кувалда с короткой ручкой, для добивания кольев, отчасти делавшая Лобана похожим на скандинавского бога Тора.

– Не помнящие родства Джоны Ланкастеры с щелкающими инфракрасными объективами носами! Я засвечу все ваши объективы!

– Владимирыч, ты чего? – возле телеги скорчились местные забулдыги Петруха Заяц (это фамилия такая была) по кличке Дрыга и Ким Петрович Пынкин по кличке Пыня.

– Лежать, скоты позорные, муфлоны симферопольские, подлые правонарушители! Ты мерзок, как рептилия! – Папаша врезал Пыне сапогом в бок. – Трепещите, Франкенштейны! Гомункулусы – неудачники! Вы заплатите за страдания трудового народа и сельской интеллигенции! Трепещите, жалкие моллюски! Мое терпение тает, как сливочное масло на горячем песке пустыни Сахары! Мутанты, мутанты повсюду и некуда ногу поставить. – Наступил на Пыню. – Я попираю нечестивого мутанта, Зигзаг! Жаль, у тебя нет фотокамеры.

– Нет, – Вздохнул Зигзаг.

– Трепещите, отщепенцы! Я акула – мутантоед в вашей мутной заводи! Я маршал антимутантского воинства! Называй меня Черный плащ, проклятый мутант! Ты понял, прихвостень империалистов?!

– Я понял, Черный плащ! Хоть Брежневым тебя назову, только не убивай!

– Брежневым не надо, – папаша приосанился, – а вот Черный плащ – в самый раз. Я рыцарь плаща и кинжала! Я Уголовный кодекс, летящий на бреющем полете! Я просер в вашем сортире! Я гвоздь под вашей покрышкой! Трепещите, политические проститутки, я разнесу ваш бордель! Мне некогда дебаты с вами разводить, вонючие мутанты! Мерзопакостные гибриды! Ваш мутантский шовинизм мне не интересен! Ваша риторика мне и так известна, спрошу то, чего не знаю: где поросята?

– Ка-ка-ка-кие по-по-по-ро-ро-ся-та? – Пыня от страха стал заикаться.

– Я спрашиваю грубо, но хочу, чтобы вы отвечали вежливо, как подобает. Толика – токаря поросята.

– Черный плащ, – подал голос Заяц, – мы не при делах. Мы никаких поросят не брали.

– Молчи, шелудивый свинокрад! От тебя не ожидал.

– Да не брали мы поросят, – слегка пришел в себя Пыня.

– Что вы тогда тут делаете?

– Мы это… – замялся Пыня.

– Не юли!

– Короче, мы сено Капитану продали…

– Воруете, падлы, – ласково сказал папаша и зарядил каждому сапогом под ребра. – Сделаем свиную тушенку из свинокрадов! Ура!!!

– Мы это… Черный плащ… мы поделимся… А поросят мы это… того… не брали…

Примечания