Амур на краю пропасти

– У меня… нет ничего ценного, – выдавила Моника, отступая на шаг.

– О, мы сами посмотрим, – ухмыльнулся второй, с жёлтыми зубами, делая резкий выпад вперёд.

Он схватил её за запястье, пытаясь сдёрнуть кольцо. Моника вскрикнула, рванулась в сторону – и в этот миг…

– Уходите.

Тихий, но твёрдый голос. Из‑за дерева выступил Джон. В лунном свете его глаза снова мерцали фиолетовым, а лицо оставалось абсолютно спокойным, будто он наблюдал не за нападением, а за игрой теней.

Бандиты переглянулись.

– А ты ещё кто такой? – прорычал высокий, отпуская Монику, но не отходя.

Джон не ответил. Он просто шагнул вперёд – плавно, без угрозы, но так, что все трое инстинктивно напряглись.

Первый удар нанёс «жёлтозубый» – резкий, размашистый, нацеленный в челюсть. Джон чуть отклонился, и кулак просвистел мимо. В тот же миг его локоть врезался в солнечное сплетение нападавшего – тот охнул и согнулся.

Высокий бросился сбоку, пытаясь схватить Джона за шею. Тот перехватил его руку, вывернул запястье с хрустом – бандит взвыл, отшатнулся, потирая кисть.

Третий, до этого державшийся позади, схватил увесистую ветку и замахнулся. Джон увернулся, ветка просвистела в сантиметре от его плеча. Он сделал подсечку – нападавший рухнул на землю, выронив импровизированное оружие.

– Не стоило сюда приходить, – произнёс Джон холодно, глядя на них сверху вниз.

Его глаза вспыхнули ярче, и на мгновение тени вокруг них дрогнули, словно искажаясь. Бандиты, уже поднимавшиеся на ноги, замерли. Один из них перекрестился, бормоча что‑то о нечистой силе.

Не говоря больше ни слова, все трое бросились прочь, топча сухие листья и спотыкаясь о корни.

– Вы… – Моника схватила его за рукав, её руки дрожали. – Как вы здесь оказались?

– Случайно, – он отстранился, но на этот раз мягко, без резкости. – Или нет. Время – странная штука, Моника. Иногда оно ведёт нас туда, где мы нужнее всего.

Она смотрела на него, пытаясь унять дрожь. В голове не укладывалось: один человек против троих – и ни царапины на нём. Ни сбитого дыхания, ни даже расстёгнутой пуговицы на пальто.

– Но… как вы их остановили? Это было… так эффектно.

Джон улыбнулся краешком губ, но ничего не ответил. Лишь кивнул в сторону выхода из парка:

– Идёмте. Здесь больше не безопасно.

И пока они шли, Моника всё оборачивалась, глядя на тропинку позади. Ей казалось, что тени вокруг ещё дрожат, словно отголосок чего‑то необъяснимого.

Моника и Джон неторопливо шли по набережной, где фонари отбрасывали тёплые круги света на мокрый после дождя асфальт. Вдалеке мерцали огни города, а река неспешно несла свои тёмные воды под арками мостов.

– Знаешь, – начала Моника, глядя вперёд, – поначалу я боялась этой реальности. Земли 1. Всё казалось чужим: запахи, звуки, даже воздух… Но сейчас… – она улыбнулась, – мне тут нравится. Я нашла студию, начала писать новые картины. Даже придумала серию – «Тени параллельных миров». Глупо звучит, да?

Джон шёл молча, засунув руки в карманы пальто. Лишь на миг его губы дрогнули в намёке на улыбку.

– Не глупо, – ответил он сдержанно. – Ты всегда умела видеть то, что скрыто.

– И люди здесь… другие. Не такие, как Амуры. Более… открытые, что ли. Я даже завела друзей. Настоящих, – она взглянула на него, ожидая реакции.

Джон остановился, повернулся к перилам, устремил взгляд на воду. Его профиль чётко вырисовывался в свете фонаря – острый, напряжённый, словно высеченный из камня.

– Это хорошо, Моника, – произнёс он тихо, но в голосе не было радости. – Но это всё равно не исправит того, зачем я сюда пришёл.

Она замерла.

– Почему именно ты…? – спросила осторожно, шагнув ближе.

Он не ответил сразу. В воздухе повисла пауза, наполненная далёкими гудками пароходов и шорохом ветра в ветвях.

– Есть вещи, которые нельзя изменить простым счастьем, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – Даже твоим. Даже здесь.

– Но… – Моника хотела спросить ещё кое‑что, то, что давно вертелось на языке: «Почему именно тебе поручили исполнить приговор? Ты же мог отказаться» – но не успела.

Джон резко повернулся к ней. На мгновение его глаза снова вспыхнули фиолетовым – так ярко, что она невольно отступила.

– Пора идти, – бросил он.

– Подожди! – воскликнула она, протянув руку, но пальцы схватили лишь пустоту.

Он исчез. Просто… растворился в воздухе, как будто его и не было. Только лёгкий вихрь листьев пронёсся по набережной да дрогнул свет фонаря, будто от сквозняка.

Моника стояла, протянув руку в пустоту, и сердце её колотилось от странного сочетания облегчения и тревоги.

«Не исправит того, зачем он сюда пришёл…» – эхом отозвались в голове его слова.

Зачем он согласился? Почему именно сейчас? Что изменилось?

Она хотела спросить больше, но он уже растворялся в темноте.

На следующий день Моника решила развеяться и отправилась в небольшой парк неподалёку от своей студии. Было раннее утро, солнце только золотило верхушки деревьев, а воздух пах свежестью и молодой листвой.

Она устроилась на скамейке с этюдником, достала кисти и начала набрасывать пейзаж – плакучую иву у пруда, в ветвях которой уже возились воробьи. Работа шла легко, мысли текли плавно, и Моника невольно запела песню своего народа – негромко, но чисто, старую детскую песенку, которую когда‑то напевала ей бабушка.

Вскоре рядом остановилась маленькая девочка лет пяти с огромным воздушным шаром в форме единорога.

– Красиво рисуете, – сказала малышка, заглядывая через плечо Моники.

– Спасибо, меня обучали только самые лучшие мастера! Хочешь, нарисую тебе что‑нибудь на память? – улыбнулась художница.

Девочка кивнула, сияя глазами. Моника быстро набросала на отдельном листе смешного ёжика с яблоком на иголках.

– Это Ёжик Тимка! – тут же придумала имя девочка. – Он любит яблоки и дружить!

– Отлично! – рассмеялась Моника. – Тогда держи, Тимка твой.

Девочка обняла её за колено, пробормотала «спасибо!» и побежала к маме, которая махала ей из‑за ларька с кофе.

– Вы очень добры к детям, – заметила женщина, подходя ближе. – Она у меня стеснительная, обычно ни с кем не разговаривает.

– Дети – это маленькие мудрецы, – подмигнула Моника. – Просто нужно говорить с ними на их языке.

Женщина улыбнулась, достала из сумки печенье в клетчатой упаковке:

– Угощайтесь. Мы как раз на пикник собирались. Присоединитесь?

И вот уже через пять минут Моника сидела на пледе у пруда, пила горячий шоколад из термоса, слушала болтовню девочки о том, как единорог умеет делать радугу из конфет, и смеялась так искренне, что даже забыла о своих тревогах.

Когда они прощались, малышка протянула ей смятый листок с корявым рисунком – солнце, дом и две фигурки, держащиеся за руки.

– Это мы! – объяснила она. – Чтобы вы не забывали, что здесь вас любят.

Моника бережно спрятала рисунок в этюдник.

– Обязательно буду помнить, – прошептала она, глядя вслед уходящей семье.

В этот момент её телефон завибрировал – пришло сообщение от Джерри: «Ты где? Я принес тот чай, что ты любишь, и свежие круассаны. Жду у студии!»

Моника взглянула на часы – и ахнула:

– О нет, я же опаздываю!

Она быстро собрала краски, перекинула этюдник через плечо и, уже убегая, обернулась к пруду. Солнце теперь стояло высоко, и его лучи рассыпались по воде золотыми монетами.

«Как же хорошо здесь, – подумала она. – Даже лучше, чем я ожидала».

Три дня спустя в мастерской Моники пахло скипидаром и кофе. Она набросала портрет Джона – пока лишь контуры, но уже чувствовалась глубина.

Звонок.

– Это Джерри, – раздался в трубке знакомый голос. – Моника, ты в порядке? Джон… он пропал.

– Пропал? – Её рука дрогнула, оставив чёрную кляксу на холсте.

– После нашего знакомства. И ещё… – Джерри запнулся. – Я видел его в своём кабинете. Он стоял там, как призрак, и говорил: «Я не могу остаться. Время тянет меня обратно».

Моника взглянула на незаконченный портрет. В глазах Джона, нарисованных углём, теплился фиолетовый отблеск.

– Джерри, а ты помнишь, что он сказал в финале нашей встречи?

– Что мы оба боимся видеть людей. – Стоун вздохнул. – Слушай, я знаю, это звучит безумно, но… может, он – часть того, что случилось со мной?

Моника молчала. Перед глазами встало видение: кладбище, руки, сжимающие её горло, и голос: «Теперь ты понимаешь, что это значит – нарушить закон».

– Моника? – тревожно позвал Джерри.

– Я в порядке, – она сглотнула. – Просто… думаю, нам нужно найти его. Пока не стало слишком поздно.

Вечером того же дня Джон стоял у окна своей квартиры, наблюдая, как закат окрашивает город в цвета её картин – розовый, золотой, лиловый. Здания вспыхивали тёплым светом, словно покрытые глазурью, а тени удлинялись, сплетаясь в причудливые узоры на мостовых.

– Ты не можешь вечно убегать, – прошептал он, касаясь прохладного стекла ладонью. Его отражение дрогнуло в стекле, но Джон не обратил на это внимания – он смотрел сквозь себя, туда, где за горизонтом таилась неразрешимая задача.

Затем он обернулся – и замер.

Прямо перед ним, в массивной резной раме старинного зеркала, висевшего напротив окна, отражался… он сам. Но не тот Джон, что стоял сейчас в комнате.

Этот двойник был иным. Его глаза пылали насыщенным фиолетовым светом, будто внутри них горели далёкие звёзды. Кожа мерцала, как звёздная пыль, рассыпающаяся в невесомости, а контуры фигуры слегка дрожали, словно он существовал сразу в нескольких плоскостях реальности.

– Ты знаешь, что должен сделать, – произнёс двойник, и голос его звучал эхом – одновременно из зеркала и где‑то глубоко в сознании Джона.

– Оставить её в покое, – ответил Джон, сжимая кулаки так, что костяшки пальцев побелели. – Но я не могу. Она нарушила закон, поселившись здесь.

– И это её погубит, – повторил двойник, медленно шагнув вперёд. Его отражение вышло за пределы рамы, ступив на пол комнаты. Теперь он стоял напротив Джона – такой же и в то же время совершенно другой. – Амуры на краю пропасти не терпят нарушителей. Не ты исправишь ситуацию, так кто‑нибудь другой.

Джон с трудом сглотнул. Он знал, что двойник говорит правду – ту, от которой он так долго пытался скрыться.

– А если есть другой путь? – возразил он, но голос дрогнул.

Двойник покачал головой, и в его фиолетовых глазах мелькнуло что‑то похожее на сожаление.

– Пути без жертв не бывает. Ты знал это, когда пришёл сюда. И она тоже знала.

Джон хотел ответить, возразить, найти лазейку в этой железной логике, но вдруг осознал: он больше не видит своего отражения в зеркале. Только собрание древних Амуров – тех, кто принял решение за него.

Они улыбнулись ему едва заметно. Поверхность пошла рябью, как вода, и через мгновение в раме снова отражалась лишь комната – пустая, тихая, освещённая последними лучами заката.

Джон остался один.

Он медленно подошёл к зеркалу и приложил ладонь к холодному стеклу. Ни намёка на то, что здесь только что происходило. Но в груди, глубоко под рёбрами, пульсировала тяжесть – тяжесть неизбежного выбора.

В этот момент в дверь постучали.

На пороге стояла Моника – с папкой эскизов и дрожащей улыбкой.

– Я принесла наброски. И… я знаю, кто ты.

Джон почувствовал, как реальность трещит по швам. Фиолетовый свет в его глазах вспыхнул ярче.

– Тогда ты знаешь, что будет дальше, – сказал он, делая шаг назад.

– Нет, – Моника протянула руку. – Я знаю, что мы можем изменить это. У Агнесс получилось, и у меня получится.

Двойник рассмеялся – звук был похож на звон разбитого стекла.

– Глупая человеческая надежда.

Но прежде чем он успел исчезнуть, Моника схватила Джона за запястье. На её ладони проступил светящийся узор – тот же, что Джерри видел в снежном вихре.

– Время – это возможность, – прошептала она.

Фиолетовый свет погас. Двойник растаял в воздухе, оставив лишь запах озона.

Джон посмотрел на Монику. Его глаза были просто зелёными.

– Что ты сделала?

– Напомнила времени, что оно тоже может ошибаться, – она улыбнулась. – Теперь давай закончим твой портрет. Пока ты ещё здесь.

На следующий день Моника работала над портретом до позднего вечера. Когда она отложила кисть, чтобы сделать перерыв, в комнате стало… холоднее.

Сначала она не придала этому значения. Но вскоре заметила: плитка на стенах покрывается инеем. Вода в стакане у мольберта замерзала на глазах.

– Что за… – она вскочила, потянулась к выключателю.

Свет моргнул и погас.

В темноте что‑то шевельнулось. Моника почувствовала прикосновение – ледяное, но странно знакомое.

– Ты понесла наказание за свое нарушение, – прошептал голос, в котором смешались интонации Джона и того двойника. – Теперь тебя стерли из всех реальностей.

Она попыталась закричать, но голос пропал. Тело онемело. Последнее, что она запомнила – фиолетовые глаза, приближающиеся к ней, и ощущение, будто её растворяют в вечности.

Джерри нашёл её на рассвете.

Моника лежала на полу мастерской – бледная, с застывшей улыбкой. В руке она сжимала незаконченный портрет Джона. На холсте его глаза были ярко‑фиолетовыми.

– Моника… – он опустился рядом, коснулся её ладони.

На полу, рядом с её рукой, мерцал светящийся узор. Теперь он медленно таял, словно песок сквозь пальцы.

Джерри поднял портрет. В раме отражалось утреннее солнце – обычное, земное, без мистического отблеска.

В кармане он нащупал камень, который когда‑то швырнул в незнакомца в саду. Теперь тот был гладким, как отполированный морем.

Он посмотрел в окно. По небу плыли облака, похожие на мазки кисти – то ли начало новой картины, то ли карта неизведанных миров.

Где‑то вдали, в потоке времени, Джон Мейтон закрыл глаза. Фиолетовый свет на мгновение угас, переставая намекать на его настоящую суть.