- -
- 100%
- +
Тою же дорогой возвращался домой Игнатий Хвостов.
Быстро соскочил он со своего коня, привязал его к возку и помог вознице вытащить возок из овражка. Когда Игнатий отвязывал коня, девушка выглянула из возка и спросила, кто им помог выбраться на дорогу. Увидев Хвостова, она смутилась, но как-то невольно крикнула: «Спасибо тебе, добрый человек!» Он разрумянился и, отвесив низкий поклон, произнес тихо-тихо: «Бог спасет, красавица!»
Только и всего. После этого у Анны появилось желание два раза в день ходить к медвежонку – утром и в полдень. И каждый раз она чувствовала, что на нее смотрит этот красавец, этот сказочный гость, голос которого так очаровал ее. Недаром – она подслушала это однажды в разговоре отца с матерью – его полюбил сам государь Иван Васильевич. Царь призывал его к себе уже не один раз.
Еще веселее стало Анне и приятнее смотреть на отцовский дом, на пожелтевшие березки вокруг их жилища, даже на усадебные ворота, в которые верхом въезжает он. А в медвежонке она уже стала видеть не лесного зверя, а своего доброго слугу, тайного своего сообщника.
Феоктиста Ивановна подметила в дочери перемену. Успешнее спорилось в ее девичьих руках и шитье, и вязание, и всякое иное дело. Все выполняла она теперь с большею охотою, бодро и легко. И с родителями она стала еще ласковее. И в моленной дольше стояла на коленях и усерднее молилась.
Отец был молчалив. Посматривал озабоченно на оживленное, веселое лицо дочери, когда она сидела за прялкой или за вязанием, а один раз даже произнес вслух, сокрушенно вздохнув:
– Трудно человеку побороть в себе дух сомнения. Прости ты, Господи! Испорчены мы, грешные!
– Господь милостив, простит… – стараясь успокоить мужа, поспешила отозваться на его слова Феоктиста Ивановна.
Шли беспечально дни за днями. И вот однажды государь вызвал Никиту Годунова во дворец и приказал ему немедля снаряжаться в дорогу, сопровождать в Вологду обоз с корабельными снастями. В последнее время стали случаться нападения разбойников на государевы и торговые караваны. Многие крестьяне из разоренных войною и мором сел и деревень ушли в леса и примкнули к ворам. И велел царь написать грамоты к разбойникам, что коли они покинут татьбу и покаются, то государь их простит и на свою службу возьмет. Эти грамоты велел царь раздавать в деревнях по дороге в Вологду.
Никита Годунов, помолившись в Успенском соборе, взял с собою две сотни стрельцов и, провожаемый посадскими ротозеями, двинулся с обозом в путь.
Перед расставаньем с семьей он долго поучал жену и дочь, чтобы они хранили пуще глаза честь семьи. Ни одним словом он не намекнул на Игнатия Хвостова, но и матери и дочери было ясно, о чем идет речь. Благословил жену и дочь, прижал их по очереди к сердцу и помчался без оглядки к своему стрелецкому отряду на тот берег реки Москвы, в Стрелецкую слободу.
Поплакали Феоктиста Ивановна с дочерью, погоревали, а затем с молитвою снова занялись своею обычною работой.
После отъезда отца Анна стала еще чаще кормить медвежонка, а один раз и вовсе осмелела до того, что сама глянула на вышку и увидела… Игнатия. Он ей делал руками какие-то знаки. Она ничего не поняла, и это было ей очень досадно. Любопытство ее еще сильнее разгорелось.
Феоктиста Ивановна зорко приглядывалась к своей дочке. Она как мать, как женщина втайне сочувствовала ей. Вспомнила свою молодость, свои страдания из-за любви к Никите Годунову, вспомнила о тех преградах, которые мешали ее счастью, и ей стало неизмеримо жаль дочь. Но чем помочь, что можно сделать, чтобы дочь была счастлива?
Старинная русская поговорка гласит, что огня, кашля и любви от людей не спрячешь. Анна, как ни старалась спрятать свои тайные думы о незнакомце, поселившемся в их доме, – все же не раз выдавала себя. Феоктисте Ивановне не много нужно было, чтобы понять, что дочь думает и страдает о государевом молодце: «любовь, как говорится, в глазах видна». Да и молодец-то тоже стал беспокойнее и не раз, сидя у себя на вышке, песни заводил, чего прежде никогда не бывало, а пел он очень грустные песни. Мало того, стал часто спускаться во двор, кормить зерном голубей, которых Годунов в изобилии приручил к своему дому.
Феоктиста Ивановна с тревогой наблюдала все это, но поделать ничего не могла – не хватало смелости остановить парня, да и жаль было его и совестно. У нее у самой постепенно стало появляться какое-то нежное, теплое, материнское чувство к юноше, смешанное с жалостью. Ее самое смущали его голубые, опушенные черными ресницами, полные наивного любопытства глаза.
Борис Федорович упрекал Никиту за суровость и нежелание поселить юношу в своем доме. Это слышала сама Феоктиста. Она слышала, как Борис Федорович напомнил своему дядюшке, что сам он в юных годах не был тихоней и у всех на глазах шел в дом стрелецкого сотника, отца Феоктисты. Стало быть, Борис Федорович не против того… Он добрее!
Много думала обо всем этом Феоктиста Ивановна, многое втайне она осудила в своем муже, и особенно его непомерную строгость к дочери. Она решила положиться на волю Божью, усердно помолившись о том, чтобы никакого худа от сего не приключилось.
* * *Сема Слепцов – долго ли, скоро ли, но привел-таки ватагу беглых мужиков в стан Ивана Кольцо. Рубаху хоть отжимай! Намучился Семен, а главное, народ ворчать начал, удержу нет!
– Ну вот, – сказал Сема. – Пришли. Где лад, там и клад и божья благодать.
Мужики перекрестились на все четыре стороны.
– Глупый я, черный человек, не родовитый, а думаю: в согласном стаде и волк не страшен, – обтирая пот с лица, с тяжелым вздохом произнес Семен.
Иван Кольцо – рослый, задумчивый детина, с большим вихром на лбу, толстогубый – осмотрел с кислой улыбкой вновь пришедших:
– Голь убогая! Кобыла и та вас всех улягнет. Где такие заморыши родятся?! Господи!
Он поморщился, укоризненно покачал головой.
– Кто малым доволен, тому Бог больше даст! Вот как, атаман! А между прочим, подай каждому из нас палец, а мы и руку укусим. Народ зубаст, осерчал. Коли что – не сдержишь, – проговорил Слепцов, кивнув головою в сторону своих односельчан.
– Ты не смейся, божий человек! – вступился в разговор дедушка Парамон. – Мир по слюнке плюнет – и море выйдет. Народ у нас дружный, охочий, всего натерпелся. Спаси, Господи, и помилуй, коли в деле струхнет! Николи!
Сказал, с важностью оглядел толпу своих товарищей и добавил: «Гляди, как смотрят!»
Раздались и другие голоса:
– Ты, мил человек, не думай, что криво зачесаны, – мысль в нас справедливая… Правды ищем. Семка обещал нас к правде привести. Добьемся ее, где умом, где кольем, рано либо поздно, а добьемся…
– Добро, братцы! – сказал Иван Кольцо, довольный находчивостью вновь пришедших мужиков. – Ого! Ого! Видать, колючие! Гоже так-то!
Он приказал своим есаулам выдать всем им оружие. Замелькали копья, шестоперы, кистени, сабли в руках слепцовских людей, рассевшихся на лужайке.
Место глухое, овраг глубокий, заросший можжевельником и папоротниками, окруженный дремучей дубравой, а со стороны реки Суры прикрытый непреодолимым буреломом. На двух высоченных дубах ватажники устроили дозор: двое парней, словно птицы, прилепились к стволам, сидя на сучьях, только лапти сверкают.
Совсем рядом построенная великим князем московским крепость Васильгородок, но это Ивана Кольцо не страшит: чуваши, хорошо знающие местность, держат дозор вдоль реки Суры и, коли надвинется опасность от васильского воеводы, – чуваши тотчас же уведомят ватагу. Дружба у беглых мужиков с чувашами и черемисой крепкая, надежная.
В откосах оврага ватажники нарыли множество землянок. Устроили там свои жилища. Вырыли место и для укрытия коней. Громадный навес из поваленного березняка соорудили над конским табуном.
– Теперь нас много и все заодно супротив бояр и купцов. Да и царского добра пограбить, коли на то Бог благословит, мы не прочь, – сказал, собрав ватагу в кучу, Иван Кольцо, – и случай такой нам Господь посылает… В Вологду из Москвы вышел богатый царев караван: там и деньги, и кошт, и одежа. Выходит: надобно нам догнать его, окружить да и стяжать, Господь что пошлет. А стрельцов при нем двести душ, а нас вдвое больше, да и нападем мы из засады…
Загудели ребята. Началась веселая кутерьма.
Руки у всех зачесались. Не нашлось бы в ватаге ни одного человека, чтоб от такого верного дела отказаться. Накипело у каждого на душе – несладко жить в боярской да дворянской неволе. Да и засиделись на Суре. Пора!
– Сделайся овцой – волки готовы! – так говаривали деревенские, сбросившие с себя иго барщины. Теперь каждый из них чувствовал себя способным бороться с этими волками, потому что шли сообща, дружной толпой.
Лица ватажников оживились, засияли, будто в праздничек. Несчастья бояться – и счастья не видать. Разглаживали бороды самодовольно. Кое-кто в кустарниках молился Богу, обратившись лицом к небу, молился о благополучном походе на царев обоз.
– Кто к Богу – к тому и Бог, – говорили молельщики. – Бог не в силе, а в правде. – И добавляли с улыбкой: – Бог-то Бог, да и сам не будь плох.
Правда! Не за ней ли гоняется народ, убегая в леса? Правда – светлее солнца, дороже солнца. Правды нет в вотчинах боярских, на усадьбах дворянских, правды нет и в лабазах купецких. И недаром Иван Кольцо постоянно всем говорит:
– За правое дело стой смело! Нас зовут татью, разбойниками, а у нас о правде-то душа более царской да боярской болит. Моя совесть чиста, и ваша совесть должна быть чистой, как у святых угодников, на которых царь молится.
Рано утром поднялась ватага.
По низинам туманило. Холодок забирался под одежду. В тишине слышалось бряцание оружием, ржание коней, сердитое покрикивание на них ватажников.
– Путь держать будем на Волгу… – сказал Иван Кольцо. – К Ярославлю.
– Воля твоя, атаман!.. – радостно загорланили ватажники. – С тобой хоть за море.
Заворочалась, поднялась как один толпа бородатых, волосатых дядей.
Поп вышел из толпы, прочитал молитву.
С обнаженными головами выслушали его непонятные причитания ватажники, притихли…
– Господь простит рабов своих, коих на грех татьбы толкнуло своевластие и гордыня владык земных! – сказал он, убирая в сумку деревянный крест.
Поп-вассиановец – из заволжских старцев, – усердно проклинавший на всех богомольях царя Ивана, благословил ватажников при выходе из оврага и сам верхом на тощей кобыле поплелся за ними.
VIIСквозь клены в окна пробивалось солнце на лесенку, ведущую в светелку Игнатия.
Прислонившись к бревенчатому простенку, стояла Анна, зажимая глаза от солнца, в своем нарядном розовом шелковом сарафане. Она как бы невзначай столкнулась здесь с ним, этим загадочным юношей. Он крепко прижал к сердцу ее руку, приговаривал тихо-тихо: «Солнышко мое незакатное!» И вдруг близко прикоснулся к ней и поцеловал.
Она хотела оттолкнуть его и не смогла. Не хватило ни сил, ни смелости, да и жаль стало парня.
– Что ты? Что ты? Грешно! – прошептала она, когда он хотел увлечь ее к себе, быстро увернулась и, не помня себя от страха, скрылась во внутренних покоях дома. Но долго еще не покидало ее ощущение его теплых сильных рук, прикосновения горячих губ к щеке, его прерывистого дыхания. В своей горенке она стала на колени и помолилась на иконы, прося у Бога прощения за то, что случилось с ней. Но горечи раскаяния, к великому своему удивлению, она не чувствовала. Нет. Напротив – внутри что-то говорило, что «так нужно!».
На другой день ее мучил стыд и страх, когда она вспоминала об этой встрече с Игнатием.
Вместе с тем было приятно сознавать, что о случившемся никто не знает, кроме них двоих, что это ее тайна. Любопытство еще более разгорелось. Появилось нетерпение. Захотелось поскорее узнать: кто он, о чем он думает, о чем может поведать ей? Она почувствовала, что ее опять тянет к нему, к новой встрече с ним, и чтобы это произошло непременно поскорее, поскорее!
Эта новая встреча не заставила себя ждать – теперь вечером, в сумерках, столкнулись они во дворе около медвежонка, когда она кормила звереныша хлебом с медом.
Неожиданно из конюшни вышел Игнатий. Остановился как вкопанный около Анны. И она уже не испугалась, а вся расцвела от радости, даже вздохнула с облегчением, подумав: «Слава Богу!»
Он заговорил тихо и вкрадчиво:
– Касатка моя ненаглядная! Как я скучаю о тебе! Господь один то ведает! Пусть свет небесный погаснет, коли не суждено мне видеться с тобой! Ни в чем нет мне отрады, одна ты…
А сказал-то как?! Просто, нежно, словно бы давно-давно дружил с ней. Сердце замерло от счастья.
Чувствуя близость юноши, она не могла сойти с места. Он нежно обхватил ее стан своей рукой:
– Светик мой, цветочек аленький, посети мою горенку, осчастливь меня, одинокого. А я поведаю тебе о своей жизни сиротской, расскажу все начисто, как на духу.
И теперь, недолго думая, она торопливо последовала за ним.
А когда очутилась в его горнице, ей сразу стало легко, весело, словно улетела она на крыльях из дома в какой-то другой мир, где нет отцовской строгости, нет греха…
Едва дыша от радостного волнения, она прошептала:
– Как здесь хорошо!
Неожиданно Игнатий сжал ее в своих объятиях.
Анна слабо сопротивлялась:
– Что ты со мной делаешь!.. Милый!.. Грешно ведь…
Игнатий, тяжело дыша, выпустил Анну из своих рук:
– Прости меня, неразумного! Не знаю… я ничего не знаю… Прости!
Придя в себя, он взволнованно начал рассказывать ей о себе.
Она услыхала, что отца его казнили или убили на войне – он этого сам не знает, а мать сослали в монастырь, после того как он родился. Ей сказали, что ребенок ее умер. Но он не умер, был взят чужими людьми и детство свое провел в глухом лесу, в мужской обители, где один древний старец умудрил его грамоте, научил читать и древнее греческое писание святых отцов. А когда старец занедужил, то перед смертью приказал инокам монастыря отвезти его, Игнатия, к старушкам Колычевым в Москву, к теткам и сестрам казненных бояр Колычевых. Почему его поместили к ним, он не знает, а старец тот оставил после себя много денег и отослал их к тем же старушкам. Он был друг покойного митрополита Филиппа, который тоже происходил из рода Колычевых.
– Рос я среди монастырской обители, читал я там Апостола и Библию: о древних царствах, о войнах, о падении царских тронов; пел я стихиры и псалмы, и за то меня уважали в обители… Любил я на коне скакать в погоне за оленями по лесам и дубравам; любил я слушать пенье лесных птиц; научился я различать их голоса. Вместе с иноками я ходил на облавы медведей и диких вепрей; бился с ними один на один, и много заколол я копьем диких зверей. А в святые праздники играл на гуслях и пел старинные былины о ратных делах русских витязей… Однажды зашел я в государев сад и пустил стрелу в коршуна. Царь приказал схватить меня и привести к себе во дворец. Он велел удалить меня от Колычевых и свести на вашу усадьбу. Борис Федорович часто берет меня в свои палаты, и там я читаю ему греческие книги. Он говорит, что скоро царь меня возьмет к себе в дружину, во дворец.
С удивлением слушала Анна рассказ Игнатия. Сидя в терему, ничего она не слыхала о том, как другие люди живут на белом свете. И вот теперь ей как-то страшно стало.
Вдруг внизу раздался сильный шум, послышался громкий плач Феоктисты Ивановны.
Игнатий и Анна испуганно вскочили. Заглянули в окно.
На дворе стоял оседланный конь, а около него – стрелец, покрытый пылью, в изодранном кафтане.
Со всех сторон усадьбы сбежался народ. Бабы подняли вой.
Игнатий и Анна быстро сошли вниз.
Гонец поведал народу о том, что за Ярославлем по дороге к Вологде на стрелецкий отряд, охранявший царский обоз, напали разбойники и многих стрельцов убили, а Никиту Годунова ранили. И находится он теперь в Ярославле в монастыре, где его лечат монахи травами.
– Бились мы целый день, – рассказывал крестьянам стрелец, – да их сила велика, и напали они ночью, никто не ожидал того, и многие спали в шалашах. Ограбили они всю царскую казну, что дьяки везли при обозе. Дрались лесные бродяги зло, храбро, не боясь смерти. Немногим удалось спастись от них…
Мужики начали расспрашивать про разбойников: кто они, из каких, чьи?
Стрелец на эти вопросы не мог дать ответа. Мялся, оглядывался по сторонам, но так ничего и не сказал мужикам о тех людях.
– Чего ж ты?! – разочарованно вздохнул седенький старичок. – Э-эх, Господи, Господи! Не поймешь, что на белом свете творится!
Стемнело. Из-за облаков выглянул месяц, осветив лицо рыдающей Анны.
Феоктиста Ивановна ушла в дом и там на коленях молилась о сохранении жизни мужу.
Игнатий принялся утешать Анну и, незаметно сам для себя, нарушил великий запрет – отвел Анну в ее светелку, куда ни один мужчина не должен был входить. А он – мало того что вошел туда, но и принялся, утешая, нежно ласкать девушку, целовать.
* * *В столовой избе царевича Ивана Ивановича большой пир. Боярские, княжеские и дьяческие сынки, забубенные головушки, изо всех сил пыжатся друг перед другом показать свою хмельную удаль. Молодой парнишка, безусый, щеголевато одетый, сын князя Масальского, Гришка, вскочил верхом на дьяческого сына Петруху и заорал во все горло: «Айда к аглицкой королеве!» Царевич Иван подбежал к нему и надел ему чашу, тяжелую, серебряную, на голову: «Вот тебе и корона аглицкая». Гришка Масальский свалился на пол под общий хохот знатных юнцов. Чаша с громом покатилась под стол. Боярский сын Енгалычев Михайла, краснощекий, откормленный маменькин сынок, полез под стол, поднял чашу, наполнил ее дополна брагой и выпил ее на глазах у всех до дна.
Иван Иванович обнял двух парней, затянул непристойную песню. Ему с одушевлением стали подтягивать все находившиеся здесь хмельные юнцы.
Когда кончилась песня, царевич Иван поднялся и громко сказал:
– Вот кабы мы с вами пошли подо Псков, на Батория… не было бы того стыда, что видим ныне… Всех бы мы перебили! Всех бы в полон взяли!.. Сенька Милославский у меня был бы первым воеводой… Ты, Гришка Масальский, – вторым воеводой… Прости, Господи, меня, грешного, – осуждаю я государя… Все не по-моему идет… Так ли говорю я?!
– Истинно, государь Иван Иванович! Истинно! – закричали полупьяными голосами молодые княжата и боярские дети.
– А теперь выпьем за батюшку-государя! – воскликнул Иван Иванович, наполнив свою большую золотую чарку.
Кто-то крикнул: «Девок! Девок!»
Иван Иванович вскочил, оглядел хмельными глазами всех и строго сказал:
– Не забегайте вперед! Государь я ваш или нет? Лобызайте мою руку!
Все бросились к руке царевича, по очереди прикладываясь к ней.
– Или забыли, как я Ваньке Медведеву голову срубил?!
– Помним, батюшка Иван Иванович, помним, – залепетали юные гуляки в страхе.
– Всех я вас жалую, но всех я вас могу и на плаху свести…
Лицо Ивана Ивановича исказилось злобою, он с силою ударил по столу:
– На колени! Я – ваш государь и владыка!
Вельможные сынки уже привыкли к капризам царевича и знали, что вся эта строгость его сейчас же сменится безудержным весельем.
Но не успел царевич сменить гнев на милость, как дверь в горницу распахнулась и вошел царь Иван Васильевич, сопровождаемый Годуновым и Бельским.
Царевич Иван стоял на подушке кресла во весь рост, а вокруг него ничком по полу распластались юные княжата и боярские сынки.
Несколько минут царь Иван молча осматривал находившихся в горнице молодцов, а затем, обратившись к Годунову и Бельскому, сказал:
– Вот, глядите на боярских ребят! Любуйтесь боярскими сынками, как я вот теперь любуюсь на своего Иванушку… Каковы же плоды получим мы из сего семени?! О князья и бояре! Вникните в сие! Страшусь я судьбы детей своих и ваших. Несчастные! Они хотят победить скуку от сытости и беспечности умножением забав. Не успеют еще вступить в жизнь – и все уже для них истощено. В своей вельможной молодости они уже знают высокомерное отвращение к жизни и людям, они уже не смотрят с любопытством вперед. Сие прилично лишь выжившим из ума старикам. Каких слуг ты себе готовишь, царевич Иван?! – тихо произнес царь, ткнув с отвращением жезлом в сторону лежавших на полу юношей. – Куда ты и себя готовишь, несчастный?!
И обратившись к Бельскому, Иван Васильевич сказал:
– Богдан, вели выпороть их всех бичом на глазах царевича Ивана.
Бельский приказал боярским и княжеским детям встать и следовать за ним. Покачиваясь, щурясь, глупо и растерянно улыбаясь, двинулись юнцы вслед за ним.
Царевич Иван хмуро, исподлобья, следил за тем, как Бельский уводит его товарищей.
– Оставим царевича одного. Пускай подумает о том, как он будет править царством, коли его отец Богу душу отдаст.
Царь вышел из хором царевича.
Проходя через сад к себе во дворец, Иван Васильевич повел речь о том, что не радуют его дети бояр и князей, что его царским глазам хотелось бы видеть богомольных, трудолюбивых, любознательных юношей, скромных, украшенных добросердечием и мужеством. Он упомянул имя юноши Игнатия, которого хотелось бы ему поставить в пример боярским сынкам. Зело умен сей юноша, начитан в писаниях святых отцов, знает древний греческий и латинский языки, отважный всадник и меткий стрелок, а вместе с тем и скромный, послушный слуга государю. Он, царь, намерен приблизить его к себе и даже доверить ему большое дело. Но этот Игнатий – безродный, много видевший в своем сиротстве горя, юноша. Он не избалован, как дети бояр.
Оставшись один, царевич облокотился головою на руки. Его охватило мрачное раздумье. В глазах его застыло ожесточение, лицо побагровело; рукою он сжал серебряный кубок с такой силой, что смял его. Тяжело дыша, поднялся он с кресла, осмотрел хмуро бражный стол, налил себе вина в чашу и залпом выпил его.
В угрюмом оцепенении он прошелся несколько раз взад и вперед по горнице и затем отправился в спальню своей супруги Елены Ивановны. Маленького роста, полная, с наивно-девичьим лицом, она радостно встретила царевича, приподнявшись с постели. Он взглянул на ее большой живот и грустно покачал головою.
– Что ты, мой соколик, аль не рад, коли я тебе сыночка принесу? – сказала она, вспыхнув от охватившего ее волнения при виде хмельного мужа.
– Нечему радоваться. Ноне царевы дети не в почете. А уж приплоду их и того хуже будет. Грех ходит вокруг нас.
– Ты чем-то обеспокоен, миленький царевич мой? – испуганно спросила она.
– Елена!.. Ты – дочь Шереметева. Не довольно ли с вас, Шереметевых, бед от царя было? Пора бы вам знать, что горе по пятам за всеми нами ходит.
Царевна взглянула на мужа с испугом.
– Аль беда какая стряслась?
– Беда у всех одна: потемнел разум у нашего царя. Стар становится он. Неразумен в своих поступках. Наша земля посрамлена иноземною силой. Отец мой слаб, потерял веру в себя. Читал я у одного грека: не относись-де ко всем с недоверием, но будь со всеми осторожен и тверд. Мой отец потерял и осторожность, и твердость, осталось одно недоверие ко всем…
– Бог с тобой, Иванушко, что ты говоришь?! Тише! Тебя могут услыхать. Государь опалится на тебя!
– Не страшусь. Коли мне отец голову снесет, так тому и надо быть, но не стану я молчаливой овцой у него. Я – сын его, я – царевич! Мне после него сидеть на престоле. Должен я свою мысль иметь и своей волей жить!
– Ой, Иванушко, рано ты осмелел!.. Боюсь, боюсь, не ошибиться бы тебе.
– Не кручинься! Я не менее отца люблю Русь. За нее хоть на плаху!
Царевич подошел к жене и нежно поцеловал ее в щеку:
– Хмельной я… Прости! С тоски пью. Неладно воюет отец. Бог ему судья.
Сел около постели жены. Вздохнул.
– Турки… Крымцы… Ногаи… Литва… Поляки… Венгры… Немцы… Шведы… Вот сколько врагов у нас! Вот знатная работа Посольского приказа!.. – взволнованно проговорил царевич. – Запорошило глаза государю… Не видит он, куда идем!..
– Тише, родной мой!.. Могут услыхать… боюсь! – прошептала Елена.
Царевич, ничего не сказав, склонился к жене, крепко обнял ее.
– Прости меня! Недосуг мне с тобой миловаться, распря с отцом гнетет меня, гложет тоска… Оттого и бражничаю… Прости! Не гневайся!
– Бог с тобой, государь мой! Могу ли я гневаться на тебя? Того и в мыслях у меня не было.
Она крепко прижалась к широкой, могучей груди царевича Ивана. Лицо ее было печальное, бледное.
– Боюсь я, Иванушка, боюсь. Сны мне снятся худые… Не приключилось бы чего с тобою?
– Полно! Хуже того, матушка, что есть, уж и не придумаю. Разорили мы войною народ. Дворяне с посошным мужиком сравнялись. Бегут со своей земли, побираются, обнищали, кормиться им нечем… Воровским обычаем многие люди живут, на большие дороги уходят.
– Да что тебе, батюшка?! Бог с ними! Ложись. Приласкай меня. Соскучилась я!
– Глупая! В дни горести, слез, отчаянья и смерти могу ли я не думать о своем народе, о злосчастии дворян?! Государь гоняется за суетными утехами. Честолюбие одолело старика. Никакая слава человеческая не изгладит пятна, причиненного безумством моего отца… Горе нам, горе!