Ефросинья

– Ефим?

– Я, Глашенька, я – он скинул с плеч вещмешок и тихонько подошел к зыбке – Чей это? Не уж то Фроськин?

– Ефим. Ефим…– она робко подошла к нему, тронула его за рукав, как будто не веря своим глазам – Живой…

– Ну как же, живой. Стою перед тобой. Обнимемся хоть что ли?

Глаша все еще не веря в происходящее, не уверенно обняла мужа, хотела было поправить левый его рукав, да ладонь провалилась в пустоту.

– Руку, как видишь, не отрастил, – усмехнулся он – Покормишь?

– Ты проходи, садись. Я все сейчас сделаю.

Как будто во сне, она стала метаться по избе от печи к столу. Глаша быстро достала из печи чугунок с кашей, полила постным маслом, нарезала хлеб, нарвала зеленого пахучего лука на подоконнике.

– Ой, растяпа, соли забыла дать, – сама себя выругала Глаша.

Из подпола принесла в миске остатки квашеной капусты и початую бутылку самогонки. Подала все это на стол и снова встрепенулась:

– Ты обожди, я блинов сейчас быстро испеку, – она зашуршала и загремела у печки – Вот сейчас и щи готовы будут. Ты ешь, не уходи. Не уходи…

– Да куда же я пойду? За тобой я пришел. Не возьму я в толк, какая кошка между вами пробежала? Чего ты здесь живешь, а не дома? И мать молчит. Вот и пришел домой, а дома и не ждут – сказав это, Ефим взял молодой лук и, макнув его в солонку, смачно захрустел.

– Да как же не ждут! Ждут! Я и бумаге той не поверила. Все ждала тебя.

– Какой бумаге?– не прекращая жевать, с удивлением спросил он.

– А такой. Написано там было, что пропал такой-то без вести, то есть ты.

– А с матерью чего не поделили?– он отодвинул тарелку с луком в сторону и посмотрел на Глашу.

– Да тебя, стало быть, не поделили.

– Не пойму я тебя. Ты ясней говори. Не наводи тумана.

– А вот и говорю. Я после той нашей встречи понесла от тебя. Сын это твой в зыбке. Ваней зовут. А мать твоя, гулящей меня называла, поносила на чем свет стоит, и из дому выжила. И ты теперь мне не веришь? То же гнать будешь?– Глаша застыла на месте, в ожидании ответа.

Ефим скрутил козью ножку и, зажав её в зубах, задумался:

– Стало быть, сын. А чего ты об этом не писала?

– Да я-то писала, да только ты не отвечал.

– Вот как бывает. Ну, славу богу все живы, а большего мне и не нужно. Глаша, ты посиди рядом. К черту эти блины.

Глаша покорно бросила ухват, подошла к столу и села рядом. Они с минуту оба молчали, смотрели на испещренный от ножа стол. В зыбке завозился Ванятка, он немного покряхтел и снова уснул.

– Где же ты был, Ефим?– наконец-то спросила Глаша.

– Долго рассказывать, да и не надо. Сложно все. Правду всегда сложно рассказывать. Главное, что домой вернулся. Отвоевался. – Он дотронулся ладонью до своего лба – Устал я, Глаша. Прилечь бы мне. Голову кружит.

Глаша вскочила с места и стала стелить ему на кровати, где спала она вместе с детьми. Ефим встал из-за стола и осторожно, покачиваясь, пошел на приготовленную постель.

– Ты, Глаша, баню истопи и керосин достань. Вшей я с собой принес.

Не успел он и голову на подушку положить, как глаза сами закрылись, и провалился он в глубокий сон.

Глаша стояла у кровати еще некоторое время, рассматривая мужа, как будто и вовсе его не узнавала. Потом подошла к столу, налила в стакан самогонки и, выпив залпом, пошла топить баню.

На следующий день в избе Масловых гудела гулянка в честь возвращения Ефима Рыскова. Народу набилось, что не продохнуть. Кто-то пел, кто-то смеялся, а кто-то тихо плакал. Через весь стол передавались бутылки водки, ковши с квасом, тарелки с пельменями, блинами, жареными ершами, пирогами с грибами и луком, блюда с мочеными груздями и квашеной капустой. Фрося и Глаша всю дорогу стояли у печи, чтобы слепить еще пельменей и сварить для гостей, налить квасу, нарезать хлеба да пирогов. Рядом все время отвлекали их ребятня, выпрашивая каждый раз кусочек пирога или блина.

– Чем богаты, тем и рады – голосила Степанида Афанасьевна, одетая во все праздничное – Не осудите, гости дорогие.

– Ой, Афанасьевна, не прибедняйся – махнула в ее сторону соседка Наталья Семенова – Вон какие пельмени, ела бы и ела их всю жизнь.

– Глафира, – обратилась тут Дарья Кривая, подняв кверху свой длинный нос с уродливой бородавкой – чай домой теперь уйдешь? Муж то живой вернулся, пора и тебе честь знать, из родительского дома уходить пора.

Баба Нюра больно толкнула её локтем в бок:

– Не лезь не в свои дела, Дарья. Разберутся.

– Знаем мы как разберутся. Это раньше в строгости все было, а сейчас из каждого угла голосят, что баба без мужика вроде все та же баба и прав ей надавали. А на что мне эти права? Дров мне эти права не на колет, сено мне эти права не наготовит и хлеба мне эти права не даст. Да и постель мне эти права не согреет.

– Что ты мелешь? Постыдись, не дома – баба Нюра зацыкала, но Дарья внимания на неё не обращала.

– Глафира, ты не прячься за печкой. Не прячься. Выходи, родимая, к нам. С мужем на пару выпей. За счастье ваше семейное пить будем. А ну, наливай!

Глаша, как невеста на выданье скромно вышла к гостям, села рядом с мужем и, приняв от Кривой Дарьи стакан, произнесла:

– Мне без мужа и прав не надо, тетя Даша. Куда он, туда и я.

Зазвенели стаканы, заголосили гости как на свадьбе, что у Фроси уши заложило. Смотрела она на сестру и словам её не верила. Глаза у Глаши были грустные, как будто она и вовсе не хотела, чтобы её Ефим был здесь.

А Кривая Дарья не унималась:

– Ты, Афанасьевна, смотри, скоро и твой вернется. Ты самогон то припаси, а то время такое, что и не достать его стало. Слышишь, Афанасьевна?

Баба Нюра снова толкнула её локтем:

– Угомонись, Дарья.

Стены и пол заходили ходуном от пляса гостей. Мужики часто выходили на улицу покурить и поговорить о своём, о мужском, а Фрося, только и успевала, что посуду мыть, да со стола объедки убрать. Уже ближе к ночи стали гости расходиться и легче стало убирать со стола, да и голова уже не так гудела. К ней подошла Глаша и стала помогать мыть миски. В её глазах застыли слезы.

– Глаш, не пойму я тебя – начала Фрося – Не рада ты что ли?

– Ой, не спрашивай. Сама не знаю. – Она вытерла рукой слезы. – Отвыкла просто. Вот снова привыкну к нему и все наладиться.

Уже утром Глаша с детьми и Ефимом стояли на пороге с вещами.

– Спасибо вам, мама, что приютили супругу мою с детьми. Век не забуду. – Обращался Ефим к Степаниде Афанасьевне. – Теперь я возвращаю их домой. Не держите на меня зла. Благословите.

Ефим и Глаша покорно склонили головы и Степанида Афанасьевна перекрестила их:

– Идите с богом.

Весь день до самого вечера она не находила себе места. Пыталась занять себя делом, да ничего толком и не выходило. То тесто не всходило, то руку порезала, пока капусту в щи резала. А когда кошка с печи на нее прыгнула и вовсе бросилась к образам, рухнула на колени и стала молиться.

В таком положении её застал Илюша, вернувшись со школы. Он бросил сумку на скамью, прошел в комнату и сев на сундук, произнес:

– Опять ты сама с собой разговариваешь. Сколько раз говорил, нет никакого бога. Кому ты молишься?

Степанида остановилась, встала с колен:

– Отец вот придет, велю ему запретить тебе школу. Сама тебе запретить не могу, не слушаешься. Учат тебя богохульному и ничему больше. Вставай, иди руки мой, есть будем.

В доме стало как то пусто без внуков, без Глаши, которая всегда была занята делом и помогала ей. От Тамары и Фроси много не дождешься, все самой нужно делать, а силы уже не те. Колени болели, спина ныла, глаза уже не те. А что Илюша? А сын её ярый коммунист, хоть и годов ему всего десять. Всегда он занят то в школе, то в театральных постановках участвует, то на улицу с мальчишками уходит. Тамара в школу не ходит, но дома её тоже не застать. То с подружками на улице гуляет, то за горячий обед полы моет в доме престарелой генеральши.

Накормив сына, Степанида посмотрела в окно, не идет ли Тамара или Фроська. Никого не увидев, она стала прибирать со стола.

– Ты, мама, мне свет не загораживай. Задание школьное делать надо – пробурчал Илюша.

Степанида послушно отошла от окна и, вздохнув, ушла в сени, где сев на старую лавку, тихо заплакала. Она сидела так, пока не пришла Фрося, которая заметив мать, села рядом с ней:

– Ну, ничего, матушка, привыкнем как-нибудь.

– Куда тут. Без Глаши вы меня и вовсе не слушайте. Вернулся бы отец ваш, хоть жить станет проще.

– Может, как и Ефим еще вернется. Ну чего ты плачешь? Устала? А ты пойди, полежи. Я сама все сделаю.

– Сделает она…– Степанида встала с лавки – Пойди, хоть воды домой принеси.

Фрося схватила пустые ведра и выбежала с ними на улицу. Чтобы дойти до колодца, надо было пройти всего три дома. Эта дорога была всегда разбита, грязной и приходилось преодолевать её с большим трудом. Перескакивая, как лягушка, с сухого места на сухое, Фрося дошла до колодца и с энтузиазмом стала работать ручкой коловорота.

– Вода то у вас тут вкусная?

От неожиданности вопроса, Фрося отпустила ручку и ведро с плеском грохнулось в глубь колодца. Она посмотрела на то место, откуда донесся голос. Напротив её стоял невысокий молодой смуглый парень с черными как смоль вьющимся волосами до плеч и яркими как у кошки зелеными глазами. Он стоял и улыбался, а Фрося засмущавшись, ответила:

– Напугал, черт. Вкусная конечно, только ты теперь сам и доставай.

Парень подошел ближе и Фрося смогла разглядеть его лучше. Одежда на нем была бедной, даже нищей. Перештопанные короткие штаны, такая же толстовка с поясом, а обуви и вовсе не было.

Достав полное ведро воды, незнакомец стал жадно её пить, косясь изредка на Фросю. Утолив жажду, он вытер капли рукавом:

– Спасибо, хозяйка. Спасла.

– Ну, ты и второе ведро мне наполни, чего попросту стоять.

Она с любопытством рассматривала его и не могла никак понять, кто он и откуда может быть. "Не цыган ли, а может еще кто"– мысли гуляли в её голове и, не выдержав, спросила:

– Ты кто будешь? Не видела тебя раньше. Зовут тебя как?

– Лёша. Не местный я. Сегодня пришел. – Он все улыбался ей даже глазами и смущал её этим.

– Где же ты жить будешь?

– А места тут полно, под любым кустом постель.

– Вот как…,– она взяла ведра. – А меня Фросей зовут. Спасибо, что помог. Пойду я, матушка ждет.

– До встречи, Фрося

Уже войдя в дом, у Фроси забилось сердце и казалось, солнце осветило всё кругом.

– Ты чего так долго?– мать стояла у печи и выгребала оттуда сор.

– Ничего. Баба Нюра воды набирала, – соврала Фрося.

– Пойди коровник почисть, у меня спину ломит, сама не могу.

Всю неделю Фрося думала о том незнакомце. Не выдержала, рассказала о нем своей подружке Марише, а та только рассмеялась:

– Вот так Фрося. И Глеба своего уже забыла. Вот и правильно! Вот и молодец!

Фрося засмущалась:

– Не стыди ты меня. Только имя его и знаю.

– Лё-шааа,– протянула Мариша и цыкнула,– Куда лучше звучит, чем Глеб.

– А волосы-то у него какие, черные пречерные…

– Цыган, ой точно цыган, – Мариша снова рассмеялась.

– А, может, нет?– Фрося смутилась и опустила глаза на стол.

– Ну чего гадать то? Найти его и спросить!

– Да как мы его найдем?

– Вот у Феди и спросим.

Мариша встала с места и быстрым шагом пошла на кухню, где обедал Федор с двумя незнакомыми ей парнями. Дожевывая кусок хлеба, Федор улыбнулся ей:

– Все очень вкусно, Мариша, все очень сытно.

– Да вы ешьте. Федя, ты к нам зайди. Разговор у нас личный.

– Вот как. Ну что ж, покидаю вас, товарищи, – обратился он к парням – Допивайте чай и не смейте ничего оставлять. У нас еще с вами сегодня много работы. Вернусь скоро.

Он прошел за Маришей в комнату, где сидела Фрося. Увидев Федора, она снова засмущалась, отвернулась к окну.

– Ну чего, бандитки, у вас случилось?– с улыбкой спросил он и сел рядом с Фросей на соседний стул.

Махнув рукой, Мариша села с другой стороны, напротив Федора и начала:

– Да вот, спросить хотели. Вот приходят разные люди в город, а куда они идут? Где ночуют?

– Зачем это вам? В ночлежках обычно, но они сейчас переполнены, иные на улице так и ночуют.

– Да вот, Фрося беспокоиться.

– Ничего я не беспокоюсь, – отозвалась та, – Зря мы Федора от дела оторвали.

– А ты не юли. Она тут цыгана встретила …

– А может и не цыгана вовсе…– перебила её Фрося.

– Лёшей назвался…,– все не унималась подруга.

– Не надо, Мариша. Стыдоба!– Фрося вскочила с места.

Федор тяжело вздохнул:

– Ох, бандитки, делом вас занять надо. А то все о парнях, да о парнях. Как с вами мировую революцию делать? Сегодня в шесть Дина Карловна собрание проводит для женщин. Будет рассказывать о её правах, о семье, о жизни женщины в обществе. И вам туда надо. Послушайте, может, поумнейте. Да и книжки читать вам надо умные, а то все романы да романы. Вот в голове то у вас чепуха одна. Не серьезно все это.

Фрося опустила виновато голову:

– Может, ему помощь нужна, а ты нас тут уму разуму учишь.

– Да как же не нужна. Ты выйди на улицу, Фрось. В кого не плюнь, всем помощь нужна. Все голодные, все разутые. Хоть приметы, какие у него есть?

– Приметы?

– Снаружи выглядит как?– Федор отчаянно вздохнул.

– Черный как цыган и волосы черные, а глаза зеленые. Не видела таких никогда. У него и обувки нет, с деревни может. И как ходит только…

– Поспрашиваю я у знающих людей – он снова вздохнул – А ты Фрося на собрание то приходи. Для вас же стараются. Новый мир строиться.

Он посидел еще не много, потом обратился к Марише:

– А тебе пора о профессии подумать. Говорю тебе не первый раз, на курсы запишись, ведь грамотная. В люди выбьешься, пользу стране и обществу принесешь.

Потом он встал и, молча, вышел из комнаты. Фрося села обратно за стол рядом с Маришей:

– Чего это он?

– Это он все из меня коммунистку делает. А мне, Фрось, простого хочется. Семьи хочу. Детей хочу. А он против. Говорит, как будет восемнадцать, тогда и подумаем. Живу я тут с ним как сестра, а я женой быть хочу.

– Честный. Разве это плохо?

– Для меня плохо. Разлюбит он меня за год, а дети, если бы были, не делся уже тогда никуда.

Домой Фрося шла вся в раздумьях, всё, думая над словами Федора. Он во всем был прав, надо думать о будущем. И трудно всем, куда не посмотри повсюду горе и нужда.

Дома за вязанием её ждала мать. Не подняв на неё головы и не оторвавшись от работы, она сказала:

– Лепешек с молоком поешь, а Илюша с Тамарой придут, и их накорми. Мне уходить сейчас нужно.

– Куда?– стоя на пороге, спросила Фрося.

– К Семилюбову на работу пойду наниматься.

– А как же спина?– снимая платок с головы, снова спросила Ефросинья.

– А что спина? Есть, не спина просит. Мне вас кормить надо. О тебе, может, договорюсь, и ты копейку в дом принесешь.

Фрося задумалась на месте, размышляя над словами матери:

– Плохой он человек, матушка, обманет. Люди о нем худое говорят.

Степанида подняла на дочь глаза и, отложив вязание в сторону, сказала:

– Ты, Фрося, жизнь еще не знаешь, а мать учишь. Мне вас кормить нужно. А Семилюбов работницу ищет за птицей смотреть. Эту работу я уж осилю, через боль осилю. В прошлую весну я к нему нанималась, и не обманул он меня тогда, все заплатил.

– Заплатил! Да ведь за ту работу почти даром тебя нанял! Спину ты после этого разогнуть толком не можешь! Нет, матушка, не пойдешь ты к нему. Я завтра сама работу искать буду. И не останавливай.

– Не позорь меня, Фроська. Опять против меня идешь!– Степанида встала с места и, завязав на голове платок, пошла к выходу.

Сровнявшись с Фросей, она остановилась:

– К Семилюбову пойдешь работать. У нас в семье отродясь лодырей не было. И Тамару к нему пристрою, хватит ей к генеральше бегать. До беды доведете семью, девки. Все, ушла я.

Дверь за Степанидой со скрипом закрылась, оставив Фросю в тишине и в собственных тревожных мыслях. Семилюбова знал весь город, и слухи ходили о нем плохие и грязные. В своем хозяйстве имел он три сотни разной птицы, с полсотни коров и быков на осеменения, с одну сотню поросят и еще две отары овец. Кроме этого имел он конюшню с тремя десятками коней, сад фруктовый, магазины, мебельную мастерскую, кабаки, бани, мельницу, гостиницы и прочее приносящее прибыль. Он занимался всем и умел найти подход к любой власти. На вид это был очень тучный человек с всегда лоснящимся от пота лицом и такими же потными ладонями. На голове у него были редкие темные волосы, всегда зализанные так, чтобы прикрыть лысину на макушке. На его лице самое выдающимся был его нос. Он был широким и мясистым и занимал почти все пространство, из его ноздрей всегда торчали черные жесткие волосы, что вызывало отвращение у многих впечатлительных людей. Ходил Семилюбов всегда, как бы, качаясь из стороны в стороны, и очень сильно со свистом дышал. Сердце Семилюбова видимо не выдерживало таких нагрузок и поэтому, он часто делал остановки при ходьбе, а отдышавшись снова качаясь и свистя грудью, шел по своим делам. Хотя конечно чаще всего он со своей супругой ездили на роскошном фаэтоне и не признавали новомодных автомобилей, на которых иногда разъезжала местная власть. Его жена, Мария Георгиевна, была такой же тучной и мясистой женщиной. Её круглое широкое лицо как будто было слеплено неумелым годовалым ребенком из пластилина. Все на её лице было большим и неказистым, особенно её сонные глаза с опущенными вниз уголками, её большой нос с широкими ноздрями и большой рот, кустистые широкие брови, сросшиеся на переносице и темными усиками над верхней губой, которых невозможно было не заметить. Она так же громко дышала, ей всегда было жарко, и поэтому она повсюду и в любое время года ходила с веером в руках и от неё, как и от супруга, всегда пахло потом и духами, что находиться долго рядом было то еще испытание. У этой некрасивой пары даже имелось двое детей: дочь Анна и сын Николай. Оба были холостые и как назло такие же некрасивые, что в принципе не мешало Николаю впутываться в очередную амурную историю. А сколько на стороне было детей от самого Гордея Борисовича – хозяина дома, даже и считать было страшно, почти все служанки побывали у Малуши, чтобы избавиться от очередного плода его "любви". Дом Семилюбовых стоял на краю города, где начиналось поле и луга, там же были и хозяйственные постройки, конюшни и прочее. Платить он не любил, но в работниках отказа все равно не было. Завод и фабрика работали в городе на пол силы, сырья в стране не хватало, и производить уже в таком количестве продукции они не могли. Народу же кушать хочется всегда и, ища где ему прокормиться, приходит, в конце концов, к Семилюбову на поклон. А тот уж не слезет с горба работника, пока три шкуры не сдерет, а заплатит так, чтобы тот штаны мог хоть подтянуть и дальше работать. Вот и Степанида пошла, хоть и спину сорвала прошлой весной, работая у него на коровнике.

Вместо Семилюбова принял Степаниду его помощник, похожий на худющую крысу. Иван Иванович Баранов сам принимал работников на службу для своего хозяина. Внимательно рассматривая, как товар, он все спрашивал, что-то уточнял, вводил потенциального работника в пот и в смущение. После такой пытки он громко вздыхал и озвучивал наконец-то принятое им решение: нанят или нет.

Степаниду он нанял, как и Тамару, а вот Фросю напрочь забраковал. "Тяжелая она у вас на характер, спорящая"– так ответил ей Иван Иванович. Степанида спорить не стала, рада была, что её и Тамару хоть взяли. С тем и ушла домой.

В избе к тому времени пахло вкусно щами, звенели голоса её детей. Они что-то обсуждали, возбужденно спорили. Степанида, прислушавшись, встала у порога, оперившись плечом о косяк. Материнская радость наполнила её грудь от того, что все дети дома и отозвалось неожиданно мимолетной грустью, что вскоре по одному её птенцы покинут родной дом, вить свои собственные гнезда.

Первой её увидела Тамара. Курносая, с русой косой как у Фроси, девчушка вскочила с места и подбежала к матери. Она, молча, стала помогать, ей разуть обувку и помогла снять платок с её головы.

– Устала? А щи уже готовы, – прощебетала Тамара.

Степанида положила ладонь на русую головку дочери, улыбнулась:

– Завтра, доченька, работать пойдем. Может, и на мясные щи заработаем.

Тамара непонимающе поморгала голубыми глазами, как у её отца и спросила:

– А на ситец для платья заработаю?

– Хорошо работать будешь-заработаешь.

Тамара улыбнулась, взяла мать за руку и потащила к столу:

– Убирай свои писульки!– крикнула она брату – Видишь, мама устала, накормить надо.

Степанида послушно села возле Фроси, которая листала какую то брошюру. Илья же не спеша убирал исписанные листы, недовольно пыхтя и косясь на мать.

– Ступай, ступай к своим коммунистам, – насмешливо сказала ему Тамара – Отец придет, я ему расскажу, как ты нам помогал. Даже дров принести для печки не смог.

Илья встал из-за стола и произнес:

– Не придет он.

Тамара махнула на него рукой:

– Ступай уже, на свою спектаклю.

– Спектакль, а не спектаклю, деревня. Между прочим, для таких, как ты его и показываем.

– Иди уже, городской. – Тамара замахнулась, было, ложкой на брата, но тут отозвалась мать.

– Не балуй. А ты, Илья, должен помогать сестрам. Семья всегда на первом месте. Так испокон веков было и будет.

Илья махнул на них рукой и быстро скрылся в сенях. Тамара села напротив матери, подперла рукой щеку и мечтательно сказала:

– Вот заработаю на ситец, такое платье сошью, что вся улица завидовать будет.

– Будет, будет… – отозвалась Фрося – Лишь бы горб не вырос от работы.

Степанида горько вздохнула, но решила промолчать, взяв кусочек хлеба, она ложкой зачерпнула постные щи и с удовольствием проглотила.

Глава 2.

Ноябрьский ветер трепал голые деревья за окном и выл как дикий зверь. Не давал он уснуть Ефросинье, да и стоны матери на соседней кровати не давали сомкнуть глаз. Степанида надорвалась у Семилюбова, вся спина болела и живот. Пригласили знахарку Малушу, та мазью намазала, настоем отпаивала, да только не помогало ничего. Фрося же еще в сентябре решилась устроиться в столовую посудомойщицей. Помог ей в этом Федор Кручин. С тех пор иногда она приносила из столовой остатки еды и это, хоть как то, давало надежду выжить в суровое время. Тамара же так и работала у Семилюбова. Платил он так, что порой о постных щах можно было мечтать, а уж про ситец на платье и думать нечего. Фрося уговаривала сестру бросить эту работу, но Баранов так запугал бедную девчонку, что та не соглашалась уходить.

– Ой, матушки мои. Сил моих нет, – стонала Степанида – Воды, Фроська, подай мне воды. В глотке все пересохло.

Фроська осторожно встала с постели, чтобы не разбудить Тому, прошла к ведру, где зачерпнув воды в ковш, подошла к матери, шлепая голыми ступнями по немытому деревянному полу. Та тихонько, со стоном, привстала и, сделав три глотка, отодвинула рукой ковш.

– Умру видимо, Фроська, на тебе все останется.

– Не умрешь, матушка, пройдет. – Фрося осторожно поставила ковш на стул, стоявший рядом с постелью матери.

– Ох, и богу не помолиться. Позор, то какой, лежа молитву читать…, – она снова застонала, закрыв глаза.

– А ты, матушка, без молитвы спать ложись, – поправляя скомканное одеяло на матери, произнесла Фрося, еле сдерживая нахлынувшие слезы.

– Да как же без молитвы? Не крещенная я, что ли? И откуда вы у меня такие нехристи выросли.

Степанида еще постонала, а потом стала тихо молиться, плача и иногда громко всхлипывая, как будто вот-вот перейдет сейчас на крик. Страшно в такие моменты было Фросе, хотелось сбежать куда подальше, где нет таких печалей и тревог. Как только она вернулась обратно в постель, сразу же прижалась к теплой спине сестры и так, не сомкнув глаз, пролежала до самого утра.

Не все это были напасти на семью Масловых. В сентябре издохла одна из коров, видимо наевшись несъедобной травы. Из двух, она была самая дойная и кормилица семьи, а та, что осталась, молока давала мало, да и хватало только, чтобы самим по кружке. У Глаши с мужем тоже все не ладилось. Не выдержав напора матери, Ефим стал побивать свою жену и повторять слова матери, что Ваня не его сын и грозился каждый раз выгнать из дому жену с ребенком. Глаша все терпела, как её всегда учили, не смела уходить, молчала и даже просила прощения за то, чего не свершала.

Тучи нависли над Масловыми. И казалось, что вот-вот грянет гром и станет еще хуже. В тот день Фрося с таким мерзким чувством шла в столовую, окутавшись в старый пуховый платок. Столовая для рабочих находилась возле фабрики в здании бывшего кафетерия, где до революции подавались пирожные, кофе и булочки разным интеллигентным гражданам. Теперь сюда приходил рабочий люд в грязной обуви, курил прямо в помещении и ел щи, кашу да запивал компотом.