- -
- 100%
- +
— Остановите напротив станции.
Развалюха подкралась к утопленной в грязном сугробе сплющенной бесформенной остановке. Оставшуюся часть пути мы преодолеем пешком; все как всегда: уж слишком вожделенно водитель глядел на Софию. Теперь он смотрел ей вслед, будто на уходящую надежду на излечение от смертельной болезни. Обычный взгляд почти любого мужчины. К такому привыкаешь со временем, превращая гнев и злость в равнодушное отвращение. Но не стоило давать таким типам адрес собственной жены. Ревниво взвизгнув покрышками на обледенелом асфальте, автомобиль оставил нас в одиночестве.
Дом наш ютится у старинного тракта; за ржавым железнодорожным мостом, служившим когда-то северным пределом города, тракт плавно становится разбитой звериной тропой в чистом поле. Некогда шумная, постоянно забитая пробками в обе стороны магистраль — Выборгское шоссе — давно превратилась в забытое людьми бездорожье. В самом его начале ютится станция метрополитена, окруженная, как и все остальные станции в городе, высоким бетонным забором. На крыше, над входом в вестибюль, красуется былым лоском некогда золотистый вагон — декоративная часть фасада; груда металлолома. На месте ли огромные светильники над сине-золотыми мозаиками, там, под толщей земли? «Они выполнены в виде соединения молекул» — сказал однажды отец, когда мы все вместе ждали прибытия поезда, но я сразу решил, что «молекулы» — это слишком по-взрослому, скучно, а на самом-то деле свисают из-под высокого овального свода гроздья фантастического винограда, налитые волшебным светом. Ни я, ни отец, ни мама с сестрой — никто в целом мире — и представить себе не могли, что здесь, в таком светлом месте, начнется крушение жизни. Станции метрополитена служили убежищами, порой собирая на глубине большую часть населения города. В один из дней Войны некая неизвестная до сих пор сила (каждая пострадавшая сторона предпочла обвинить своих тогдашних врагов) выпустила в тоннели невидимую изощренную смерть. Километры подземных путей были исполнены вирусом. Вирус действовал тонко, избирательно, хладнокровно. Начали умирать матери, сестры и дочери, подруги и жены, любовницы, кузины, племянницы; женщины… Что-то страшное происходило с беременными: плод погибал во чреве, отравляя собой утробу, а если и выживал, то убивал тяжелыми родами мать. Так случилось с моей сестрой: потеря на седьмом месяце, долгая злая агония. Лилит — как позже окрестят вирус — убивала: женщин, нерожденных детей; иссушивала утробы, награждая самых стойких бесплодием. Мужчины, лишенные женщин, женщины, лишенные детей, дети, лишенные жизни — невыносимое зрелище. Позже петербуржцы узнали, что подобное произошло во всех мегаполисах мира; Лилит определила исход: Война завершилась, политики всего мира в очередной раз назвали Войну Последней; люди, притворяясь будто бы навсегда другими, стали искать причины, попытались исправить последствия: создали антивирус, учредили систему профилактики, оградив на время от мира пострадавшие города, объявив там бескомпромиссный, но действенный Карантин. Одним из таких городов был мой родной Петербург. Четыре долгих года здесь жила пустота. Центр города превратился в опухоль, взорвавшуюся изнутри. С юга, востока и севера к комку оплавленной плоти прилипли ошметки спальных и промышленных районов, населенных несчастными оборванцами, такими, как я, пережившими Войну, а теперь позабытые миром. Город лежал брошенным мертвецом; изредка тревожили город военные вертолеты в небе да банды мародеров на исполосованной шрамами земле. Но вот, наконец, Карантин был окончен. Санкт-Петербург выжил, изменившись до неузнаваемости: в самом сердце его зияла дыра, город отрастил себе уродливый горб — вернувшиеся люди обосновались за Невой на востоке, застраивая пустоши и бывшие фермерские угодья. Горб удлинялся, становился причудливее, намереваясь превратиться в крылья, коснуться собою Ладоги. Десятки небоскребов выросли на правом берегу Невы, один выше другого, тысячи квадратных километров жилого фонда возникли как по мановению волшебной палочки, и между всем этим великолепием засновали поезда надземной монорельсовой дороги. Похожие на юрких длинных червей составы соединили Новый Петербург с югом и севером Старого. В исторический центр начали возвращаться люди, и первыми были рабочие, привлеченные с Большой Земли для строительства Центрального Обелиска на месте морского порта. Чуть позже предстояло возведение Южного и Северного Обелисков на территории городов-спутников. Тогда-то мы, местные, подняли головы: ведь работы в городе не было, власти же нанимали людей со стороны; кое-где стали происходить стычки с новоприбывшими, кто-то из политиков старого Питера призывал саботировать начинания Питера нового; и тогда власти города предложили жителям компромисс. Учитывая, что я жил один в чудом уцелевшей высотке и не имел постоянного заработка, не особо странным было обнаружить себя одним апрельским утром в микроавтобусе среди незнакомых угрюмых людей, державшем путь в Петергоф; всем нам было обещано приличное вознаграждение за труды. Мы вошли в город-призрак и обнаружили там оглушающую пустоту. И в пустоте этой я нашел вдруг нечто совершенно ошеломляющее; город сдержал обещание…
…Отвернулся от силуэта вагона. Ощутил бархатное тепло — София взяла меня за руку. Воспоминания, казавшиеся вечностью в моей голове, уместились в секундную вспышку. И сейчас я видел и чувствовал только ее — живую, любимую, зовущую взглядом домой.
Солнце топилось в пепельных облаках; ежедневное самоубийство светила смешалось с дрожащей в воздухе тишиной. Этот союз изредка нарушали порывы холодного ветра. София, стоящая передо мной, выставила руки над снежной гладью и смотрела вперед, будто видела мир впервые. Медленно вела по изломанной перспективе, и между линиями дрожала реальность. Серые пятна — закованные в ледяной плен озера, бледная синева над густо темнеющей окантовкой из крон деревьев — купол церкви. И холм кладбища — горб мифического исполина, уснувшего, замерзшего насмерть, и за ним тянутся к небу трубы руин завода. Далеко-далеко на западе вгрызалась в город кромка залива.
Смотрели вдаль с высоты двадцатого этажа, каждый — в какую-то свою точку. Балкон черной лестницы служил нам отличной смотровой площадкой, и пейзаж рушился, корчился, норовил обмануть зрение. И только желто-багровое солнце, макающееся боком в пепел, бесстрастно отражалось в наших остекленевших от его света глазах.
— Глеб, я совершила ужасную вещь. Послушай…
София производила слова: тихо-тихо, почти бормотала — не так привыкла она говорить с кем бы то ни было.
— Как только ты вышел, я набрала его номер. Ведь это он предложил эту… работу. С тобой все должно быть хорошо — так он ответил. Я спросила, кто эта девушка и почему этим не занята полиция, и что может там с тобою случиться, но он лишь повторял, что все будет в порядке. Велел сохранять спокойствие, уверял, что ты скоро вернешься. Я не спала всю ту ночь, конечно. Наутро, около десяти, он позвонил сам. Сказал, что заедет, чтобы «все объяснить лично». Зашел через час и попросил спуститься с ним вниз, к машине. На заднем сиденье меня ждал Тибо…
Голос утих. Раздался глубокий вздох.
— Ты кого-то убил?
Тихий голос, сдавленный и усталый, и вот, наконец, задан вопрос. Губы мои разомкнулись, но София неожиданно повернулась: лицо ее, окрашенное солнечным светом, заполнило мир, и я различил в ее глазах лед, серый от трещин, и я не издал ни звука; рот кривился, будто стянутый нитями — секунду, другую, и третью.
— Это неправда! — голос явился, и голос был жалким. Хотел повторить еще раз, но палец Софии с силой вдавил в мякоть губ, приказывая мне молчать. Радужка ее глаз налилась темной, недоброй энергией.
— Конечно, — кивнула София. — Конечно же. Я ни на миг не могла представить, что ты на такое способен. Это не мой муж, которого я люблю, не тот человек, которого выбрала, чтобы обрести счастье. Защищая, ты можешь стать злым, но забирать жизнь не способен — я знаю.
Мрачно нахмурился. Слова дались даже слишком легко:
— А если вдруг совершил бы такое? Разлюбишь?..
София как-то по-детски мотнула вдруг головой, болезненно улыбнулась. Медленно, точно солнце, что шло сейчас под откос, провела по моей щеке пальцами.
— Нет, нет! Я люблю тебя, несмотря ни на что, что бы ты ни сделал или сделаешь!
Неожиданно отстранилась, вновь повернулась к огромной звезде — та плавила в антраците волос янтарную ржавчину.
— Но я боюсь, — сказала София серьезным, печальным голосом, — ты разлюбишь меня после того, что я расскажу тебе дальше…
Звезда закатилась за холм. Проносятся с остервенением тучи. Тело воет, просит пощады — его бьет крупная дрожь. Но я не могу заставить себя совершить ни единого движения. Взгляд мой уставился в неясный сполох — должно быть, в шлейф от злых мыслей. Они, эти мысли, заполняют все мое существо, делают из меня молчаливого, больного навязчивой идеей глупца…
— Пожалуйста, ну пойдем, — звучит мой любимый голос.
— Пожалуйста, ну пожалуйста… — любимые руки тянут прочь из морозного плена.
— Все хорошо… — шепчут любимые губы.
Я верю им, двигаюсь с места.
9
Злость…
Однажды я услышал из уст сестры такие слова: «…Злость — это одно из немногих чувств, которое берет энергию из воздуха и создает цели». Тогда это казалось пространной блажью обреченного человека. Болезнь стала диким отчаянием, недоступной мне привилегией живого еще мертвеца. Но вот наконец-то я понял, что чувствовала моя сестра все те дни перед своей тихой смертью: злость.
— Я поступила неправильно?
Серая ночь бросала нам в окна мокрый тяжелый снег. Там, снаружи, в промозглом городе, ярился на что-то ветер.
— Неправильно поступили они. Ублюдки! Как им вообще!..
— Глеб…
— Семейка уродов!..
— Глеб!..
— Прости, я…
— Что, если я уже сделала это?
Удар о стекло мерзкой влаги.
— Но… ты ведь сказала…
— Разве это что-то изменит в тебе?
Легкое горячее тело подо мной изогнулось. Нежные руки обняли, соединив на спине пальцы.
— Я… Я не знаю. Кто бы знал на моем месте? Ты…
— Живущий ты в стеклянном доме человек. И на тебя голодных тысяч глаз обращены прожорливые взоры… Как, не разбив свое жилье, услышать тихий смех, как превратить всю грязь свою в прекрасные узоры? Не выходя из мира запотевшего стекла, я никогда помочь тебе бы не смогла. Но если стены эти не разбить — могу ли я тебя по-прежнему любить? Ответь, не открывая рта: я все еще тебе нужна?..
Та часть моей плоти, что находилась в обжигающем вакууме, остановила на миг движение, и вдруг выплеснула из себя бесполезное семя. Сделалось безнадежно сладко.
— Как думаешь, в этот раз забеременею? — шепот Софии обладал не меньшей силой, чем испытанное только что чувство. — Все еще хочешь этого, даже если я?..
Охватило смятение и сырая, как талый снег, тоска. Стало казаться, что со мной разговаривает на языке жестов немой человек, чьи руки крепко связаны грубой веревкой.
— Хочу. Пожалуйста, не нужно так говорить. Ты знаешь — я люблю тебя, что бы ты ни сделала. Но ты ведь не…
Губы дотронулись губ, я замер в предвкушении поцелуя, но острые зубы вдруг наградили укусом.
— Знаю. Никогда и ни за что не сдержу это свое обещание. Я давала его лишь с одной целью: помочь. Из-за отчаяния не попыталась узнать, есть ли другие способы снять с тебя обвинение. Просто кивнула, как только старик перестал говорить все эти грязные вещи. Николас…
Мелькнул яркий свет, по стене медленно и тревожно прополз желтый луч — фантом от фар припозднившегося автомобиля. Не его ли хозяин подвозил нас сегодня? Таксист выследил нас, а теперь тщится понять, где же наше жилище по зажженному свету в окне? Но в это время обычно дом утопал в темноте, и моей внезапной фантазии буквально ничего не светило.
— Николас? Сукин сын…
— Нет, — качнула головой София. — Он ничего не знает.
— Да ведь это он во всем виноват!..
— Он не знает, — повторила София упрямо. — Это моя вина.
— Что за глупости! Ты…
— Моя. Ведь это я почему-то решила, что пойти на поклон к Тибо будет хорошей идеей. Этот взгляд похотливой жабы, надменный, такой холодный… Старый ублюдок, пресытившийся продажными девками, видит ближайшую цель — она сама, как глупый мотыль, явилась на сладкий нектар. Богатый и властный старик жаждет чужую жену. Мужу ее поручает невыполнимую чушь, втравливает в кровавый абсурд, делает их заложниками. Сын не смог купить того, чего нет, но отцу повезло больше. Он…
София задвигалась. Кровь снова наполнила собой плоть, вернулось желание брать, владеть, наслаждаться. Голос соскользнул в шепот, шепот — в прерывистый стон; каждый миг был дарован нам только для наслаждения; даже сейчас…
— …создал товар из ничего, из безумной случайности. И товар этот — я. Трахай же меня хорошенько!
Сильный удар по щеке — странный, мучительный звук. Невидимый след от кажущейся такой слабой ладони вспыхнул на коже лица. Дикий короткий хрип, закушенная до крови губа, впившиеся в спину ногти. Язык, вдруг с силой облизнувший щеку, трепещущую от удара, поцелуй, горячий и влажный.
Все это была София — но я не узнавал ее.
— Трахай… меня… хорошенько…
Услышал ее тихий смех, увидел гримасу неизвестной эмоции, вдруг разглядел слезы; понял, что мы оба сходим с ума — и вновь испытал пронзительно-сладкую муку. Будто гибкий гигантский паук, София обхватила меня, застыла.
Сны миновали меня. И теперь, очнувшись из дремы, не сознаю ничего, не понимаю ни больше, ни меньше этим серым и хмурым утром. С усилием вспоминаю, как накануне рассказал Софии все, что случилось в трущобах: гиноид, тайна Давида, выстрелы, допрос и залог. Не рассказ — балаганная выдумка с кровавой и мрачной развязкой, неумелая импровизация подвыпившего завсегдатая бара, в шутку севшего за шикарный рояль. И только моих мыслей нет в этих безумных нотах, тех, что привели к сумасшествию искусственной Анны. Атональность звучит лишь во мне; но точно бы и не знал этого и не помнил. Все, что я знаю, — это то, что София рядом со мной, совсем-совсем близко, и кожа ее подобна ледяной корке. Сейчас, под одеялом, я чувствую, как ей зябко. Слышу ее тихий голос, беспокойный и мечущийся. Она размышляет вслух, не обращаясь ко мне, отправляет наполненный словами воздух из легких, застывает, ловит глухое эхо — от стен возвращается страх. И вдруг слышу странное:
— …Допустим, мы найдем эти деньги. Но ведь они не помогут…
Думая, что ослышался, я переспрашиваю:
— Не помогут?
— Деньги не снимут с тебя обвинение. Старик не получит меня. Но он разлучит нас — надолго, так надолго, как ему вздумается, пока не достигнет цели.
— Ты говоришь о суде? Думаешь, меня действительно обвиняют? — Хочется от гневного удивления то ли смеяться, то ли встать в полный рост, нависнуть над обнаженной девушкой яростным изваянием. Я чувствую, как вновь просыпается кипящая от абсурдности злость. — Дело шито белыми нитками! Господи, да любая экспертиза установит, что стрелял чертов гиноид: пороховые газы, вся эта чушь, понимаешь? Есть кукла, есть гребаный панк, есть этот Моравский, и, в конце концов, обвинение — убийство женщины — фарс! Женщины не существует! Какая-то дикость, блеф! Я ничего не подписывал, ни единой бумаги, Софи! Так чего нам бояться? Этот шантаж, эта комедия грязная; я был слишком растерян; я!..
Лицо под копной чернильных волос плавится в пепельном свете. Светлые глаза все больше похожи на лед.
— Договор был таков, — спокойно, не замечая злых слов, произносит София, — за тебя вносят залог — пять миллионов четыреста. Эквивалент возврата долга — мое тело. Пять визитов. И только после этого обвинение снимут.
— Но ведь это совершеннейшая и подлая чушь!..
— Они не боятся правды.
Сжимаю кулаки, пристально смотрю на жену. Лицо ее залито темнотой, и сполохи бледного солнца искажают черты, превращают в маску покорности.
— Да что с тобой, что же с тобой такое! Давай прямо сейчас возьмем и покончим с этим; я позвоню этой мрази и…
В комнату врывается бумеранг — оглушающий резкий звонок телефона, — совершает параболу и возвращается в коридор. И еще раз. Кто-то опередил нас.
— Доброе утро, Глеб. Найдется минутка?
Мгла охватывала коридор. Сухой, чуть растягивающий слова голос залил собой мой череп. В голосе ни намека на акцент, ничего, что могло бы указать на чуждость, враждебность, иную суть. Идеальная мимикрия. Голос отца Николаса ван Люста я слышал впервые, но сразу же стало ясно: это именно он.
— Тибо, — я сжал крепко зубы, выталкивая из себя это имя. Послышался сдержанный смех — короткий, отмерянный как по метроному; снисходительный и гадливый.
— Для тебя — господин ван Люст. И сразу хочу предупредить, что — прости за банальность — вопросы буду задавать я. Нет, не так: без вопросов. Просто полезная информация.
— И ты еще смеешь звонить сюда, больной старый ублюдок?! — рука проредила пустоту, уперлась в холодную стену.
— Напоминаю, что для тебя я господин ван Люст, — как ни в чем не бывало харкнула трубка. — Перестань сотрясать воздух и прибереги силы, они наверняка тебе скоро понадобятся, раз в одном доме с тобой находится с-с-сочная девочка…
— Заткнись, блядский ты выродок! — с ненавистью прошипел я. И совсем рядом будто заново взошло солнце — внезапно и ярко, мелькнуло зажженной свечой между стен коридора.
— Если ты любитель сквернословия, то рекомендую посетить одну из проповедей моего брата; ты ведь знаком с ним, да? Ни воспитания у тебя, ни манер. Как же мой глупый сын не забрал эту крошку обратно? Ты же… ну никакой. Смешной, никчемный счастливчик, заслуживающий лишь снисхождения. И оно заключается в помощи — ты, кажется, попал в неприятности?
Все еще сжимая зубы, я наблюдал, как яркая звезда выплывает из бледно-сизой комнаты. За ее беспокойным светом угадывалась обнаженная женщина.
— Вот и хорошо, хорошо, помолчи, сойдешь за умного, — мерзкий смешок лизнул мое ухо, оставляя невидимый влажный след. — Ты совершил глупость, я же помогу с последствиями. Все это между нами: тобой, мной и Софией. Кстати, о ней. Может, ты знаешь, что…
Вереница ломаных линий закружилась по выцветшим стенам.
— …Бог любит доброхотно дающего35. Дары, блага, удовольствия — это все от него, от Бога, и принадлежат в равной степени всем нам. Подумай: во все времена блага были ограниченными, редкими, а тот, кто владел ими, становился — ни много, ни мало — избранным. В наше время таким редким благом стала, конечно же, Женщина. Но она всегда была божественным даром. Сначала из ребра Адама, а теперь из стен корпораций, женщина, да. Но ты, уж прости, на роль избранного совсем не подходишь: не те исходные данные. И мир, понимающий кто ты есть, задает тебе справедливый вопрос: почему же ты не делишься божьим даром с другими?
— Я люблю Софию, — тоскливо ответил я; было необходимо ответить сейчас так, как есть. — А она любит меня. Мы принадлежим друг другу и никому больше. Мы не можем ни с кем поделиться. И не хотим.
— Да ты поэт и романтик! — мерзенько захихикала трубка. — Как наивно, как мило, прелестно. А вот как это выглядит на самом деле: ты несешь свое убеждение над залитой дерьмом землей, тащишься сквозь дерьмо, и ноги по колено в дерьме, и дерьмо с каждым шагом все выше, уже по грудь, скоро зальет рот, полезет в ноздри, глаза, но ты все идешь и идешь, подняв руки, а в руках нелепый транспарант — знаешь, что такое транспарант? — с кривой надписью: «Любовь». И в итоге, когда и голова, и поднятые руки полностью скроются под дерьмом, останется лишь эта надпись. И вот ирония: дерьмом назвал ты любовь — знаешь, как на прилавке кондитерской в сладость вставляют палочку с яркой бумажкой? Но как у вас говорят: из дерьма конфету не сделаешь. Подумай-ка, почему так? Да все просто: любовь сгорела, подохла в этой страшной Войне. Любовь осталась там, далеко-далеко, в лазурном небе, в солнечном зеленом лесу, а здесь нет никакой любви; здесь плоть требует плоти! Мертвецы не помнят любви, их убийцы любви не знают! О чем ты бормочешь, глупец? Осталась лишь грязь, и нет никакого иного смысла, кроме того, как самому сделаться грязью! Где ты услышал само это слово, в каких руинах, от какого безумца? Посмотри же вокруг! — как мир поступает с любовью? — он насилует, забирает и портит.
— Мир? Нет, мир здесь совсем ни при чем: это ты пытаешься брать, брать и портить, господин, сука, ван Люст. Цинично и буднично, считая, что и другие делают так же, а если не делают, то быстро учатся нехитрой науке дышать под слоем так горячо любимого тобою дерьма. Но с нашей семьей такого не будет, ты понимаешь? Мы не желаем принимать твои правила жизни, сколько бы ублюдков ты ни подкупил, сколько бы изворотливых схем ни выдумал. Понимаю, без войны тебе скучно, ты вурдалак со стажем, и София так соблазнительна, так чиста, слишком чиста для тебя, но не боишься ли ты ослепнуть от ее чистоты, господин ван, сука, Люст?
Во мгле трепыхался свет. За пламенем свечи было еще одно пламя — взгляд Софии.
— Ты уловил самую суть, — с глумливой необходимостью произнесла трубка. — Она драгоценный камень, находящийся, к сожалению, в твоей вульгарной оправе. Именно поэтому я решил вам помочь: внести означенный залог, вернуть тебя к ней до суда, не дать потускнеть, раз уж ее чистота требует твоего присутствия.
— Решил нам помочь?..
— Тебе больше нравилась камера? Наслаждайся семейной жизнью, пока есть такая возможность. И кстати, вы должны мне на тысячу евро меньше — ведь ты выполнил поручение.
На миг, короткий и странный, я будто забылся:
— Выполнил?.. Дочь вернулась к отцу?
— Что? — в голосе мелькнуло и тут же погасло удивление, пропало в ледяном снисхождении. — Ах, это. Случилось небольшое недопонимание. Твоим заданием было вовсе не попытка уговорить девушку покинуть трущобы; братец мой заигрался в святого отца, проявив ненужное рвение, запутал и тебя, и себя. Не знаю, откуда в нем эта тяга к дешевому драматизму. Должно быть, от матери.
Что-то треснуло — так ломают хитиновые доспехи жука, — это я попытался задать вопрос, выталкивая горячий воздух из собственных легких. Но слова встали поперек горла.
— Твоей целью была самая простая рекогносцировка. Слышал такое слово? Ты должен был найти девушку по имени Анна и сообщить об этом Жану-Батисту. Ты нашел ее, и мой брат уже в курсе. Работа выполнена. Благодарю.
Ледяной Космос обитал на той стороне провода. Самое последнее, что интересовало эту Пустоту, была чья-то жизнь.
— Вместо Анны там был гиноид. Это она… убила Давида, убила себя. И тот панк подтвердит, а Моравский…
— О! — многозначительно выдала трубка. Свет от свечи прореживал мглу, приближался ко мне, а вместе с ним приближалась София.
— О, — повторила трубка. — Отлично, ты встретил гиноида, ты оказался полезен — это достойно поощрения. Но позволь, я скажу все сразу, чтобы ты не мучал себя напрасными надеждами: ваша с уважаемым господином Елагиным версия не выдерживает никакой критики. Кто поверит, что игрушка для похоти взяла и убила хозяина, и, что самое невероятное, застрелила себя? Я не поверю, и никто не поверит — это нонсенс; да, возможно, в «Экце Хомо» проведут внутреннюю проверку, но ты же понимаешь, что итогов общественность не узнает — кому нужны репутационные потери и паника рынка? Но зато я поверю, что кто-то из вас двоих по какой-то только вам известной причине решил отправить на тот свет сумасбродного сына влиятельного политика. Ваше дело ведет опытный следователь; судья поверит его аргументам. Поверит и общество. Осталось только понять, кто же виновен: ты или отребье Елагин. Тут уж все зависит от вас. Слушай внимательно: суд состоится через четырнадцать дней. Тебя признают виновным — так или иначе. Что это значит? То, что находясь за решеткой, долг вернуть ты не сможешь. Он станет заботой твоей драгоценной жены. Но вы все еще можете воспользоваться особенной опцией — София знает подробности, — и все прекратится. Это и есть поощрение — право выбора. Что еще нужно для такого моралиста как ты?