13.09

10

Очнулись в сумерках. Умылись, позавтракали — кажется, как и всегда, как в любой другой день, но в этот раз молча, сосредоточенно, а после — меряя шагами квартирку двумя мрачными призраками. И тогда кто-то из нас предложил нечто вроде бы странное, но вполне, кажется, очевидное — слабым голосом. Еще порция тишины, и вот я набрал хорошо знакомый номер. Под пристальным взглядом любимых глаз ожидал, когда на той стороне оглушительно щелкнет. Если абонент в зоне покрытия, в сети вообще, и если захочет ответить на мой звонок…

— Сегежа?

Откуда-то — из чужой реальности — зазвучала дикая музыка, и веселые голоса перекликались между собой, смеясь, наслаждаясь ранним, таким беззаботным вечером.

— Николас…

— Подожди-ка секунду. Выйду в другую комнату, — музыка смолкла, смех отдалился. София ободряюще улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, старательно пряча тоску в уголках рта.

— Эй, что за дерьмо у вас там случилось? Ты что, правда кого-то…

— Послушай, — очень тихо, настойчиво сказал я. — Сможешь приехать? Встретимся у холма через час, в нашем месте. Только папаше говорить об этом не надо. Придешь?

Отчетливо расслышал дыхание Николаса.

— Ты ведь хочешь помочь Софи?

— Я приду, — всхлипнули рваные гудки отбоя.

София кивнула, будто сама себе. Во вспотевшей ладони чуть слышно пульсировала телефонная трубка, взгляд мой уперся в стену. Из мутного ватного гула раздался короткий вопрос:

— Идем?

Не отрывая от стены взгляда, негромко спросил в ответ:

— Пойдешь со мной?

— Конечно. Нас двое, ты помнишь?

— Да, Софи. Нас всегда двое.

Справа и слева качаются великаны — черные ели, — а между ними замерла бесконечная темнота, подбивая, как одеялом, неспящий никогда мегаполис. Редкие, болезненно-желтые огоньки за грядой леса дрожат в стылом воздухе — безнадежно чужие окна домов. И валит белесая снежная мгла. Ветер ломает ветки деревьев, и те заполняют сугробы никогда и никем не прочтенными письменами. Петляют внизу серые нити тропинок, огибают причудливой формы пруды, постепенно сливаясь в единую грязную линию на вершине холма. София вглядывается в круговорот снега, огней и деревьев, чуть дрожа от промозглого ветра; волосы спутаны, глаза щурятся, лицо излучает детский азарт, но за обманчиво нежными чертами скрывается решительная жестокость.

— Вот он.

— Прошу тебя. Будь разумным. Он не знает.

Кивнул. Мы условились рассказать Николасу версию событий той ночи без упоминания откровений Филина-младшего и того факта, что искомая девушка оказалась гиноидом. Николас приближался к нам: в походке, в самих его движениях было что-то такое, от чего захотелось броситься ему навстречу, подставить плечо, снять с себя пальто и набросить на это жалкое сгорбленное существо, именуемое по ошибке другом. Взгляд карих глаз дрожал точно как у побитой собаки, и я невольно протянул руку, словно желая ободрительно потрепать Николаса по загривку.

— Привет, — ладонь ван Люста была горячей и влажной.

— Глеб… — кивнул он. — Здравствуй, Софи. В какую же глушь вы опять забрались!

София незаметно отступила под огромную еловую ветвь — и я не смог разглядеть, что выражало ее лицо. Худшая моя половина желала, чтобы София испытывала отвращение.

— Здравствуй, — тихо сказала она.

Сделал глубокий вдох. Ощутил сильное желание повалить ублюдка на землю, как когда-то давно в Петергофе, сдавить пальцами лощеную шею, ощутить ток крови под кожей, мечущийся острый кадык, увидеть сквозь пелену гнева вздувшиеся вены… Все еще хочешь ее?! Хочешь ее, подонок?! Когда же ты успокоишься, когда же ты!..

Сжал кулаки. Оборвал мысль, выдохнул мерзкий воздух.

— Вы ужинали? — спросил вдруг бельгиец. — А то я не успел, звонок этот твой…

— После завтрака в «Зингере» у меня напрочь пропал аппетит. Твою мать, меня просто тошнит!

Отвернулся от Николаса, увидел Софию: она была тенью, штрихом на буром стволе, и тень эта медленно растворялась в хвойной тяжести, пряталась от чего-то.

— Ребята, ребятушки! — воскликнул ван Люст. — Да что, в конце концов, происходит? Все вокруг как с цепи сорвались! Глеб куда-то пропал, отец и Софи молчат, а потом вдруг такое! Неужели ты и вправду наконец-то кого-то прикончил?

Он осекся, а я улыбнулся очень странной улыбкой. В ней, видимо, было нечто дикое; София резким движением притянула меня к себе.

— Глеб!

Голос был оглушительным. Но через миг я понял, что София шепчет мне на самое ухо:

— Глеб, не слушай его, не злись, пускай говорит все, что хочет. Нам нужна помощь, нам очень-очень сильно нужна хоть чья-нибудь помощь!..

Лицо ее выражало отчаяние. От отчаяния весь наш мир рвало наизнанку. Я знал — София права. София просила меня быть разумным. Но вместо этого чувствую прямо сейчас, как из души напролом, ухмыляясь, лезет озлобленный монстр, возненавидевший всех в этом мире, и сильнее всего себя самого. Монстр улыбался мстительно, и за спиной он припрятал нож. Я злился, я чувствовал только злость. Злость брала энергию из самого окружающего нас воздуха и создавала цели.

…И она это чувствует?

Тряхнул головой, сгоняя тоскливую мину с лица. Повторил:

— Нам нужна помощь…

— …она застрелила его, а после — себя, и тут же явилась полиция. Я звонила тебе, ведь ты помнишь? И ты приехал к нам, и не один, а с отцом. Почему же не сел внутрь салона? Почему остался мерзнуть на улице?

Ван Люст нахмуренно слушал.

— Я-то думала, твой отец объяснит, что происходит, объявит все нелепой ошибкой, случайностью. Но он ни с того ни с сего рассказал мне о том, сколько стоит снять проститутку — молодую, в самом соку, здоровую, красивую, опытную. Ты ведь знаешь, да — сколько? Те, кто готов выложить такие деньжищи, отличаются изысканным вкусом и чудными желаниями — прямо как твой отец. И никакие консервные банки, никакие случайные женщины, ничего не смыслящие в искусстве похоти, не способны доставить этим эстетам их гребаное удовольствие. Самый кайф, по их мнению — еще не познавшие никого, но готовые отправиться с ухоженным господином в высокую башню нимфетки, где им окажут великую честь, обесчестив за деньги. Самый кайф — это обученные нимфоманки, знающие, как ублажить даже мертвого.

Мне показалось или у Софии во рту истончились клыки?

— Меня же поместили ровно посередине. Двадцать восемь тысяч евро — вот мне цена. Но не подумай, это не за один визит — я не настолько хороша. Пять ночей по стандартной расценке. И еще три тысячи — как выразился твой отец — «на прочие услуги». Как мило, ты не находишь? Твой папочка планирует сделать из меня не только сексуальную рабыню, но, возможно, еще и горничную, а может быть, — скулы Софии стали острыми-острыми, весь ее профиль как бы подался вперед, глаза сузились до щелочек, — я даже стану нянечкой для тебя. Посидишь у меня на коленках в перерывах между утехами; старички ведь так быстро сдуваются!

София опустила голову, лицо стало невидимым в поднятом вороте дафлкота. Вновь заговорила глухим то ли шепотом, то ли хрипом:

— Не много ли дерьма свалилось на плечи одной маленькой семьи с окраины Петербурга? С нами сыграли чудную шутку! Не здорово ли — подставить мужа молодой женщины, закабалить, назвав должником, а долг забирать самым подлым образом? Нас окунают с головой в помойную яму! Даже снег, вытоптанный миллионами ног, изгаженный бродячими псами растает, он вернется на небо, очистится там, а мы — мы никогда никуда не вернемся! Мы будем грязью, вечной отвратительной грязью… Нико! Умоляю тебя — помоги. Сделай что-нибудь! Уговори отца, убеди прекратить все! Разве он в самом деле желает нам это?!

Лицо его было просящим — мы не видели за гневом, отчаянием, злостью, — но Николас просил нас не меньше, чем сейчас просила его София. Он даже вскинул вверх руки, набрав в легкие морозный воздух для громкого крика, сдержался, выдавил:

— Софи… Все это… все это ужасно… Я не знал… Он так поступил с вами… Ты пришла к нам и просила для Глеба работу — и он поручил эту странную чушь… И теперь…

Бельгиец вдруг стал озираться по сторонам, как будто его отец притаился где-то между деревьями, там, в кружащихся снежинках, в наших следах на снегу, повсюду, везде, в нас самих, слушает изнутри наших голов. Сказал вдруг отрывисто:

— Зря ты пришла к нам, Софи!

— Разве зря? — огрызнулась София.

— Конечно; если он что-нибудь хочет…

Ван Люст пошатнулся в глубоком снегу.

— …То обязательно это получит… Я ведь тоже…

Мир скукожился до размеров снежинки, заставил сжать кулаки, податься вперед к черной фигуре; София появилась между нами в последний момент.

— Я тоже тебя хотел. Но теперь ты мне не нужна. Такая, как есть — не нужна. Двадцать восемь тысяч? Твоя цена гораздо выше, но даже ты не бесценна.

Я обмяк в руках любящего создания. Засмеялся беззвучно. Воздух выходил из легких: материализованное отвращение, безумный невидимый хохот.

— Мы не нуждаемся в твоих суждениях, — отстраненно сказала София. — Нам нужна помощь. Ты можешь помочь?

— Я хочу вам помочь!

Николас громко сплюнул себе под ноги, и улыбка сползла с его лица, стала валяться в сугробе, стала слюной на снегу, невесомая, стремительно замерзающая.

— Моему отцу не нужны деньги, и это самая главная проблема. На этом он и играет — вам негде их взять; не будете же вы, например, продавать квартиру, чтобы потом остаться на улице, да за нее и четверти не дадут от нужной вам суммы. Но если деньги вдруг будут, то не принять их от вас он не сможет, ведь формально вы возвращаете долг. На этом ваши с ним дела должны прекратиться. Здесь все достаточно просто, так?

Он жадно смотрел на нас. В белесой тьме взгляд этот был почти не виден, но ощутим: так чувствуется опасность, ждущая за поворотом.

— Вам нужны деньги… Деньги, деньги, вам нужны деньги…

София вскинула подбородок, произнесла громко, зло:

— Нет! Все не так! Нам нужно, чтобы от нас отстали! Чтобы меня не пытались насиловать! Чтобы из Глеба перестали делать преступника!

— Но я могу помочь вам только с деньгами!.. — понуро воскликнул бельгиец. — Это все, что в моих силах. Все остальное — бред какой-то, onzin36! Этот люмпен сам ее продырявил, наркоман, а потом и себя, или рейд их обоих прикончил — Сегежа, скажи, ведь так все и было?

— Кто эта Анна? — спросил я внезапно, и София взглянула на меня дико. — Зачем твой отец пытался найти ее?

— Анна? Отец? Пытался найти?

Скрипнул снег под ногами ван Люста — он отступил спиною назад, превращаясь из темного силуэта в черную кляксу.

— Какая-то бессмысленная бесконечная чушь. Вы думаете, мне что — докладывают? Не знаю я никаких отцов, матерей, и кто там что ищет, ничего я не знаю, ясно вам?!

Клякса становилась пятном нефти, и снежное море точно бы засветилось, растворяя в себе эту чуждую грязь, отдаляя ее от нас, замерших под деревьями у пруда.

— Деньги! Я найду их! Я позвоню вам! Ждите!

Сухое тепло обхватило холодную руку, сжало. Откуда-то последний раз крикнули: «Деньги!», и рухнула тишина, все крепче кутая нас в снежной мгле.

Снова ночь, и рядом она; и мне снится, что прекрасное тело лишено жизни. Это не дыхание — всего лишь поземка, вьющаяся по аллее черного парка. Не плоть человека, но искусственная красота, застывшая рядом, и нет ни единого запаха, и крадется шум изнутри, гул сложного механизма…

Дневной свет заполнил квадрат кухни, поглощая собой рассеянный желтый луч от лампочки над газовой плитой. И я вдруг разглядел чуть заметную косую черточку в уголке рта Софии.

— Я вдруг подумала, — сказала она; голос звучал глухо от долгого молчания. — Может, мы зря упираемся? Что я теряю? Вряд ли старик вообще выдержит больше минуты.

София сардонически улыбалась. Взгляд ее горел нехорошим огнем. Я понимал, надеялся, что понимал: она просто спускает пар, но пар этот удручающе мрачно обжигал все мое существо. Я не знал, что ответить, нужно ли отвечать; хотел промолчать, но некая сущность во мне глумливо подхватила эту игру.

— Действительно, — заговорил я чужим голосом. — Все можно решить самым естественным образом. Возможно, даже приятным те…

Осекся. Резко встал, отвернулся, с силой сжал зубы; кажется, прокусил губу, но не почувствовал боли.

— Прости.

За спиной повисла космическая тишина. Что-то соленое, теплое заполняло собой грязный рот. Холодная ладонь вжалась в губы, медленно повела в сторону. На коже остался чуть теплый след — хвост кровоточащей кометы, врывающейся в атмосферу, несущейся прямо на город, в одном из домов которого разыгрывалась трагедия на маленькой кухне.

— Нет, — прошептала София совсем-совсем близко. — Это я прошу прощения. Нас заразили. Мы больны.

Глубокий вздох. Горячий воздух растекся на миг по затылку.

— Больны чужими желаниями. Заражены грязью. Ведем себя… как они. Говорим гадости, упиваясь. Я сдалась первая. Но нас можно, нас нужно вылечить. Есть ведь возможность.

Она обняла, прижалась ко мне.

— Нам нужно иметь собственные желания.

Я смотрел на стену перед собой: размытое темное пятно пульсировало там, ежесекундно меняя свое очертание. Слушал голос и не мог поймать суть сказанных слов. Сказал осторожно:

— Но ведь наши желания уже существуют. И мы ищем возможность дать им жизнь, разве нет?

Повернулся к ней, глупо щурясь. Пятно со стены взорвалось яркими брызгами, превратилось в любимое лицо. Оно так же глупо улыбнулось в ответ.

— Послушай, — попросила София и заговорила будто бы нараспев: — Живущий ты в стеклянном доме человек. И на тебя голодных тысяч глаз обращены прожорливые взоры… Как, не разбив свое жилье, услышать тихий смех, как превратить всю грязь свою в прекрасные узоры?.. Не выходя из мира запотевшего стекла, я никогда помочь тебе бы не смогла. Но если эти стены не разбить — могу ли я тебя по-прежнему любить? Ответь, не открывая рта: я все еще тебе нужна?..

С тоскливым непониманием я смотрел на нее.

— София?..

Она взяла меня за руку.

— Помоги мне с одним желанием прямо сейчас. Придумай мне музыку. Выпей со мною вина.

Морщась как от странной назойливой боли, недоуменный, я хотел было сказать что-то совсем уж безмозглое, но София потянула меня прочь из залитой солнцем кухни.

Вновь эти строки. И ноты, вяло танцующие на подушечках моих пальцев, и отупляющий разум привкус винного суррогата во рту.

— Этот человек из стеклянного дома — кто он? — спросил я, когда София замерла на последнем такте.

— Это ты. И у тебя есть я. Поэтому на тебя смотрят завистливо голодные монстры, намереваясь сожрать с потрохами, разлучить нас. Я должна помочь тебе. Для этого нужно покинуть стеклянный дом. Разбить его. Лишить нас с тобой привычной жизни, возможно, до крови порезавшись осколками. Есть ли смысл у нашей любви в этих стенах?..

Слушал. И все сильнее сжимали гриф мои пальцы. Что-то в словах Софии злило, хотя она говорила вроде бы правильные вещи, раскрывая суть неоконченной песни. То ли то, что, казалось, что без ее помощи я совсем слаб, то ли просто сам факт проживания в такой хрупкой конструкции, что опять-таки демонстрировало слабость — теперь уже нашу общую; любая злая жаба, получается, может сунуть в наш дом свой шершавый огромный язык и полакомиться нами (скорее, одной лишь Софией — в контексте жизни). Это меня возмущало. Не хочется быть слабым, особенно в сравнении с какими-то уродливыми химерами. И потом, София ставит под сомнение наши чувства. Или я что-то недопонял в ее строках?

Неловко и громко звякнула струна под рукой.

— Получается, что наша любовь возможна, если разобьем дом?

— Не просто дом, а весь смысл нашего союза. Если не сделать так, — в глазах Софии появилась хмельная грусть, — я не буду собой. Меня изменят эти чудовища. Даже если вдруг мои чувства к тебе будут прежними, ты сам не захочешь меня. Пойми, их грязь — это абсолютная, идеальная грязь. Я не смогу любить тебя. Ты не захочешь любить меня. Мы закончимся. Просто исчезнем.

Слова, простые как снегопад за окном, как плеск вина на дне бутылки, достигают меня и режут — абсолютно, идеально больно…

— Но поэтому я и прошу твоей помощи. Концовка песни в наших руках. Мне хочется, чтобы ты добавил несколько строк, может быть, даже целый куплет. Попробуй, Глеб, ну же…

Взгляд глаз цвета нагретой ртути пронзает меня. Двусмысленность нашей беседы заставляет дрожать тело. Все, что происходит с нами сейчас, переложено на строки и ноты, на голос и аккомпанемент? И есть возможность создавать реальность своими руками, добавляя нужные рифмы, мелодии? Или душевное состояние Софии настолько плачевно, что она находит единственное утешение в созидании подобного рода искусства?..

Я растерян, очарован и будто бы пьян. Мне безумно жаль нас обоих. Словно некое божество, случайно вспомнившее о своем давно оставленном племени, доведенному до крайности без мудрого совета высших сил, я жалею нас и желаю всего наилучшего.

— Глеб! — София произносит имя, и я возвращаюсь в нашу комнату. — Напиши куплет. Помоги.

Я возвращаюсь в нашу комнату, и внезапно возвращаюсь в реальность вообще: в квартирку на окраине Санкт-Петербурга, в декабрь две тысячи двадцать девятого года, в тело мужчины под тридцать, загнанного в угол. Вижу любимого человека, сжимающего пустой бокал — мою Софию. На губах капельки матово-красной влаги, и губы эти тепло улыбаются.

— Куплет? — тупо переспросил я. Внезапность возвращения в реальность — удар головой о промерзший асфальт. Перемолоты кости, сухожилия, мышцы — фарш. Почему же «куплет»? Почему вино, почему песня, зачем эта глупая лирика, вся эта мишура? Куплет, господи!..

— Прости. Я не понимаю, что происходит. Разве кто-нибудь купит у нас песню за пять миллионов? Разве мы… не теряем время прямо сейчас? Почему ничего не делаем? Да, мы пытаемся быть здравомыслящими, делаем вид, что все не так уж и плохо, но боже, Софи!..

Я поднялся, злым движением водрузил гитару на стойку возле стены. Струны жалобно звякнули, отзываясь долгим эхом в деревянной утробе. София глядела задумчиво сквозь стекло бокала. Я вздрогнул — на мгновение показалось, что на меня смотрит одна из тех прожорливых тварей.

— А что, если просто сбежать? — тихо спросила она. — Уехать на север к родителям; в их старом приюте на сопках нас никто никогда не найдет, ни суд, ни бог и ни черт, ни уж тем более этот старый и глупый ван Люст.

— И ты готова вернуться к тому, от чего когда-то ушла? Готова покинуть Санкт-Петербург?..

— Но этот город нас убивает! Он жрет и насилует, медленно пьет нашу кровь! Город-вампир, прекрасный, как и положено упырю, но давно уже мертвый, и здесь не появится наше будущее, наши дети, Глеб, их не будет здесь никогда!..

— Но разве там нам помогут? Ведь эта хворь… Этот страх… Не Лилит — государственный тест показал: ты чиста, — а что-то гораздо сложнее, то, что можно вытравить лишь любовью и временем…

Что-то серое нависло над нами. Как будто в выстуженной комнате собралось облачко от дыхания, но это не так, здесь очень тепло, и кажется даже, что за стеклами, на фоне белесого неба, кружатся теплые снежинки.

— И что толку; ведь мы каждый день…

Я знаю, что она хочет сказать. Эти мысли спрятаны глубоко, покрыты толстым и грубым слоем самой черной краски. Их не запрещено произносить, но делать это стоит так редко, как только возможно, во времена крайнего отчаяния — в такие, как сейчас. Но я не дам ей этого сделать.

— Я понимаю, Софи, мы движемся слишком медленно, но мы сделаем это. Ни одна жаба не помешает нам, моя девочка. Я не отдам тебя им, не оставлю одну никогда. И мы напишем хоть тысячу песен, если захочешь…

Она легко, как-то незаметно вздохнула, по-детски уткнулась носом мне в щеку. Щекотно проговорила:

— Старик прав: моя чистота требует твоего присутствия. Я хочу быть только твоей. Хочу, чтобы мы были друг у друга первыми и последними. Да плевать мне на этот мир, и на песенки эти глупые, и на детей…

— Софи.

Она замолчала, и я вдруг почувствовал прикосновение холодной, острой, будто раскрошенный хрусталь, влаги.

— Я нашла здесь тебя. Больше мне этот город ничего не подарит и не даст взять даже силой. Мы уедем отсюда, пообещай, Глеб, сбежим. Разве тебя здесь что-нибудь держит?

— Здесь есть возможность сделать хоть что-то…

— Глеб! Глеб, очнись! Здесь есть лишь возможность стать одними из них: убийцей, насильником, шлюхой! Мне не нужна эта женская глупость, я не хочу этого больше, я хочу только нас; ничего не хочу!

Злой шепот сделался вязким, забился в уши, стал стекать в носоглотку. Захотелось плюнуть этим сгустком прямо в лицо Софии. Одной резкой конвульсией сгусток затянуло в пищевод, сбросило в желудок, как атомную бомбу на город врага, расщепило дикое секундное отвращение к любимому человеку. Что-то во мне перестроилось. Клетки обновились, все разом, вдруг, и тело стало одним большим атавизмом — нелепым, смешным, словно кто-то другой примерил его на себя и нашел никуда не годным. Я хотел было что-то сказать, я уже подобрал слова, но трель звонка бесцеремонно ворвалась в нашу спальню.