- -
- 100%
- +
— Это наш сезонный «крик». Готовим за полгода до тридцать первого декабря. Сейчас вы пьете не совсем традиционную его версию, мы открыли одну из бочек на пробу, но оно уже хорошо, верно? Отвечая на ваш вопрос: обычно оно равняется тринадцати и девяти градусам крепости.
Я сделал еще один глоток. Покатал напиток по языку, дал ощутить плотную текстуру нёбу, щекам. Коротким движением отправил в желудок. Давно я не пил такого прекрасного пива.
— Почему именно столько?
— Число не точное, возможно и меньше, но никогда не больше четырнадцати. Прихоть технолога, не более.
В глазах говорившего сверкнула зеленая кислота.
— Надеюсь, я утолил ваше любопытство? Прошу, не испытывайте мое терпение. Скоро Ска приведет сюда Анну, но беседа и танцы плохо между собой сочетаются.
Невероятная окрыленность распирала меня изнутри; неизвестный технолог постарался на славу.
— В ней-то все и дело. В этой вашей сестре.
Мрамор в радужке треснул. Треснула и линия губ.
— В моей Анне?
Прежде чем я кивнул, открыл рот для ответа, Давид направил на меня ствол миниатюрного «Глока».
— Говори!..
Глоток. Вздох. Какой восхитительный вкус!..
— Один из прихожан церкви, где мне поручили дело, считает, что его дочь насильно держат в ваших трущобах, а вы эксплуатируете ее душу и, возможно, тело. Я должен найти эту дочь и уговорить вернуться к отцу. Вот и все.
Заготовленной улыбке, примиряющей, глуповатой, не суждено было появиться на лице — на меня взирал сумасшедший дикарь.
— Его дочь? Вернуться к отцу? Чья, сука, дочь?!
Это был и рев, и шепот одновременно. Вишневое безумие затопило разум, отвечать вновь стало сложно, опасно — напротив меня пульсировал гневной кляксой то ли зверь, то ли бес.
— Я не знаю — чья. Задание дал священник. Говорю же, церковь на той стороне Невского, собор Святой Екатерины. Священник назвал ваше имя, предупредив, что вы, возможно, держите Анну здесь вопреки ее воле. Это все, что мне известно.
Ноздри расширились, блеснул камешек на крыле носа. Взбесившийся змеиный клубок метнулся передо мной: это с силой схватили бокал пальцы Давида.
— То, что вы говорите, невозможно.
Хищно ощерились не по-человечески острые зубы, темная глотка приняла в себя дозу вишневой крови. Кадык на изящной, но мощной шее несколько раз взлетел и опустился, замер. Я тупо пожал плечами.
— Ее отец не посещает церквей. Он не молится, не верит в богов. Он убил свою дочь у меня на глазах.
Давид наклонил голову, локоны на затылке качнулись. Он зашептал вдруг, громко и горячо, определенно обращаясь ко мне, но и будто к кому-то еще, в невидимый Космос, в тайное место, где слова его никто и никогда не сочтет за мрачные фантазии душевнобольного.
5
— Вы любите, Глеб, эту женщину, на которой женаты? Ну и как, страсть все еще не дает трещать вашей семье по швам? А может, вы счастливейший из людей, и ваша любимая лучший друг вам, а вы лучший друг для нее? Это колечко на вашей руке — как ощущения? Спокойствие, гордость, вдохновение или отвращение к миру, страх потерять все, лишиться смысла? Это было у нас, было, но без золотых глупых символов. Мой страстный и ласковый милый друг…
Я сказал сейчас, что отец убил свою дочь. Еще сказал, что я брат ей. И отец наш един. Живые не ищут мертвых, но мертвые ищут живых, если те ненавидят их. Мертвые остаются с нами в памяти, в вещах, сами становятся вещами. Понимаете?
Я слушал его завороженно, как во сне. Из глубины живота, из-под диафрагмы, волнами накатывала легкая пока тошнота.
— Думаю, понимаете. Тот, кто отправил вас на поиски Анны — самозванец. Отец мой не сумасшедший, он убийца, он знает, что его дочь не сделает больше ни единого вздоха. Ему незачем искать мертвеца.
— Но разве не?.. — я медленно поднял указательный палец вверх. Вопрос оборвался. Муть подобралась к пищеводу, незаметной конвульсией заставляя умолкнуть.
— Ну же, Глеб, вы ведь все уже поняли! — воскликнул Давид громко, требовательно, недовольно. — Сложите же два плюс два, получите число и помогите мне!
Да, я все уже понял. От этого знания привкус крови смешался с отвратительной кислятиной на корне языка. В каком-то порыве мазохизма я наполнил наполовину бокал, смыл поднявшуюся пену из собственных недр обратно. Скоро станет намного хуже.
— Помочь вам — в чем, как? — голос был жалок. — Девушка наверху, она…
Господи, ради всего святого, задай уже этот гребаный вопрос!
— Она ведь гиноид?..
Десны, зубы, трещинки на языке, все покрылось мерзким привкусом крови.
Давид ухмыльнулся, кивнул.
— Копия вашей сестры?
Он сжал зубы, прохрипел свозь них:
— Убитой сестры! И теперь какая-то тварь играет со мной, присылая за ней вас, Глеб.
— И что это значит?..
Шепот был исполнен неясной тоской; где-то над нами ярится снег, где-то спит раненый город; меня ждет София, окруженная тишиной и тревогой; темнота кругом, мрак и абсурд, и я — почему-то, за что-то — я посреди всего этого!..
— Вот и я хочу это знать! Кто вас нанял?
Резкий возглас Давида не содержал в себе ни тоски, ни меланхолии, ни сожалений. Он хотел действовать, решать, противостоять.
— Жан-Батист ван Люст…
Хозяин этого места удивленно нахмурился. Переспросил:
— Ван Люст?
— Да. Вы знакомы?
Длинные ресницы сомкнулись на миг, вновь разлетелись кверху и книзу.
— В жизни его не видел. Но фамилию эту знаю. Нет ли у него родственника? Напыщенного старого ублюдка с тупым именем в духе гребаных крестовых походов?
— Тибо, его брат?..
Он щелкнул пальцами, вскакивая с места. «Глок» из руки перекочевал за пояс узких синих джинсов — трюк, виденный мной в дешевом кино. Подошвы его ботинок угодили в липкую кляксу.
— Тибо, да. Глеб, я вижу: вы не понимаете, не верите мне, вы в смятении. Но послушайте. Я доверюсь вам, докажу, что говорю правду, я покажу вам ее настоящую.
Я закачал головой, поднимаясь с табурета, пошатываясь, вслед за Давидом вступая в сладкую грязь на полу. Наконец распахнул пальто. Волнами гуляло во мне хмельное отупение.
— Я видел достаточно…
Давид посмотрел на меня странным и долгим взглядом. Сказал негромко:
— Совсем недостаточно.
Расстегнув верхнюю пуговицу, он извлек из внутреннего кармана жакета серебристый прямоугольник. Обычная, обыденная всего каких-то несколько лет назад вещица смотрелась здесь и сейчас редкой диковинкой, привилегией избранного. Пальцы Давида осветились мягким свечением, стали плавно водить по вещице. Такие давно забытые движения…
— Вот, — Давид протянул мне свою драгоценность на широко раскрытой ладони — будто на пюпитр поместили нотную тетрадь, предлагая изучить новую, доселе никем не виданную композицию. — Мы в Ментоне27. Чудеснейший городок…
С экрана смартфона ослепляюще ярко, неправдоподобно четко улыбались в объектив камеры двое. Счастливые молодые лица отливали бархатной бронзой. Рыжеволосая зеленоглазая девушка щурилась, кончик ее языка игриво выглядывал из-под полных, кораллового оттенка, губ. Тонкая шея, обнаженные плечи, хрупкая изящная ключица — тело излучало молодость, кричало молодостью, оно было счастливо.
— Если отдалить фото, — произнес Давид, — то можно будет увидеть нашу с ней невинную шутку.
Потворствуя его словам, я коснулся подушечками пальцев экрана, как бы сдвигая фотографию к центру. Лица уменьшились, изображение дополнилось бесконечным количеством деталей: яркое, невероятного цвета море: темно-кобальтовая глубина врезалась в подбрюшье из бирюзы, разноцветными лоскутами тут и там мерцали на солнце яхты и лодки, неслись вспененные барашки волн к берегу по небесно-лазуревой глади; там, на пепельно-сером от крупной гальки пляже, кипела жизнь. Променад у самой воды пестрел от вывесок и огромных зонтов, всюду — на солнце, в тени платанов и кипарисов — сновали, сидели или лежали полуобнаженные люди, довольные, сытые, лениво щуря глаза или скрывая взгляды под темными стеклами очков и полями соломенных шляп. По фигурам и по одежде можно было понять, что около трех четвертей этой публики составляли среднего возраста мужчины. И почти сразу, без предупреждений, над этим буржуазным праздником жизни взмывал к бледно-васильковому небу сказочный город: плотно прижавшись друг к другу, тонкие, в четыре-пять этажей, взбирались террасой из тени домики из песчаника, подставляя беспощадному солнцу свои охровые, фисташковые, лимонные, инжирные стены, усыпанные черными окнами со ставнями цвета мяты. Ярко-желтая башня с часами венчала собой это великолепие, невесомой тонкой свечой нависая над зелено-оливковым портиком барочного собора. Навершие городка напоминало собой Петербург — но другой, из какой-то фантазии, яркий, веселый, игрушечный.
— Снимали с дрона, два года назад. Представляете, всей этой красоты могло бы уже и не быть — целили в соседнюю Вентимилью28, а угодили в свой же Ментон. Повезло; снаряды попали не в старый город, а в какое-то захолустье в апельсиновых рощах. Смотрите, вот — это мы.
Я сфокусировал взгляд и вновь различил лица двух молодых людей, мужчину и девушку. Они стояли на корме черной, как смоль, яхте, стояли, обняв друг друга, и тела их были обнажены.
— Шутка молодости. Мы вошли в гавань с общественным пляжем и явили местным обывателям наши русские задницы. Вам их, к сожалению, не видно, но поверьте, многие буржуа этого славного городка были в тот день озадачены. Некоторые настолько, что снарядили за нами полноценную морскую погоню. Им, вероятно, очень хотелось взять на абордаж Анну. Мы благополучно оторвались от них в бухте Вильфранша.
Эти полностью забронзовевшие, без единого светлого пятнышка фигуры сочились дерзостью и неприкрытой похотью. Это действительно Давид и Анна? Вновь совершил движение пальцами, в этот раз сдвигая поверхность изображения к противоположным углам экрана. Мельком и с каким-то тайным, неясным чувством отметил, что кожа обоих ниже бровей лишена волос. Лица летели прямо на меня, вытесняя собой и море, и небо, и городок. Обнаженная Анна застыла юной богиней; я окинул ее сладостно-липким взглядом, провел им по каждой черточке, запечатлел касанием каждую линию. Но соблазн пропал, как только разглядел дикие, первобытно-хищные глаза цвета зеленого мрамора, смотрящие на мир из-под шапки сияющих медью локонов. Да, это определенно был он — Давид, хозяин этого места, а рядом — прекрасная юная Анна; только эта Анна и та, что встретилась мне в странной комнате, разительно отличались наличием у первой глубоких эмоций и полным отсутствием таковых у последней. Лицо на фотографии было счастливо, тело пело о молодости, Анна же из кучи тряпья была пугающе, навязчиво соблазнительной, неотвратимой.
— Пролистайте вперед.
Увидел новую фотографию. Фон и композиция прежние, но сюжет существенно поменяли, вдавливая в цифровой холст нечто, чего не должно было существовать. Молодые люди целовались — только и всего. Все такие же обнаженные, прекрасные и… одержимые. Темное пятно падало туда, где губы и языки, покрасневшие, шершавые от солнца и соленой воды, соприкасались друг с другом. Тень закрывала глаза, но откуда рождалась та тень, понять было невозможно: не встречая преград, отовсюду лился свет беспощадной звезды.
— Еще, Глеб.
Крупный кадр. Мужчина запрокинул девушке голову, готовясь поцеловать обнаженную шею, погружая в ярко-рыжие волосы узкую ладонь, пальцы…
— Еще.
Остолбенел. Близко-близко явилось лицо обезумевшей Анны, усеянное дрожащими каплями пота, и открыт рот, и видна пересохшая алая мякоть…
Тошнота, прятавшаяся все это время на дне желудка, вернулась, заставляя согнуться напополам, прошивая тело конвульсией. Не фотографии вызвали этот спазм, нет, но что-то другое, приближающееся, неотвратимо идущее к нам из-под невидимого сейчас неба; из недр моей памяти.
— Зачем… Для чего вы мне это показываете?..
Давид погасил экран. Он вновь улыбался — насмешливо, но будто бы через боль.
— Хочу доказать вам, что все мною сказанное является правдой. Вы ведь узнали ее: гиноид — это копия Анны.
Я разогнулся, хватая ртом воздух. Медленно вытер проступившее в уголке губ пятнышко омерзительной кислятины. Посмотрел на человека, стоящего рядом. Сказал загнанно:
— Но это… меньше всего похоже на отношения брата… с сестрой…
Лицо его потемнело.
— Что вы об этом можете знать?..
Он искушал. Сквозь волну тошноты ворвалась ярость. Я выпрямился. Почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки, как впиваются ногти в мякоть ладоней.
— Кое-что знаю. Но это, уж простите, не ваше дело. Я ухожу.
Разум застилал гнев. Я стремительно зашагал к выходу. Окрыляющее моральное превосходство вело меня четкой и ясной дорогой сквозь колдовской туман. Сзади не проронили ни слова.
Дверь распахнулась, из антрацитовой темноты навстречу мне вылетела нога в шнурованном ботинке цвета спелой хурмы. Не сильный, но болезненно точный удар в живот заставил согнуться и отползти к барной стойке. Под ладонями запульсировал залитый вишневой мутью пол. Я хватанул воздух ртом. Ротвейлер будто бы одобрительно рыкнул.
— Как грубо… — сказал Давид. — Я прошу прощения, Глеб. По-другому наш славный Ска давно уже не умеет. Позвольте же вам помочь.
Он протянул мне руку. Хищные змеи-лианы призывно переплетались. Я обхватил запястье, пальцы Давида сомкнулись, и коротким рывком он поднял меня с пола. Связки, спрятанные под татуировками, могли бы поспорить в прочности со стальными нитями.
Я вновь рухнул на табурет. Нервно вздохнул. Попытался сказать, закашлявшись:
— Давид, я…
— В качестве компенсации и наглядности моей доброй воли я прямо сейчас хочу вручить вам сумму, равную той, что обещал вам ван Люст. Назовите ее.
…Перемазанный смазкой, грязью и пылью, высокий жилистый работяга отсчитывал болт за болтом из огромного короба, пытаясь не сбиться со счета; болты эти называли «шпильками», и таких шпилек можно было перебрать за рабочую смену в десять часов до пяти тысяч штук. Приставляя длинную лестницу к бесконечно тянувшимся стеллажам, глядя на помещение склада сверху — огромный унылый лабиринт, — работяга тянул на себя какой-нибудь «Рычаг регулировочный прямой эвольвента» или «Тягу продольную в сборе» и думать не думал, что когда-нибудь вдруг, за секунду, сможет получить сумму, равную заработку за несколько лет отупляющего труда. Работяга сменил спецовку на дешевое пальтецо, и, кажется, отмыл руки от грязи — но он знал себе цену, и знал еще — за все нужно платить. Ничто здесь не дарят, и не распахиваются сами по себе двери пресловутого социального лифта, увозящего в небесные дали; это щедрое предложение все еще просто лестница, упирающаяся в потолок; деревянный люк под ногами висельника, спрятанный в темноте.
— Мне обещали две тысячи евро, — услышал я свой глухой голос. Давид задумчиво посмотрел мне за спину.
— Ска, там ведь найдутся лишние двадцать сотен?
— Совсем не обязательно… — произнес было я, и вновь закашлялся. Воздух болезненно распирал собой легкие.
— Брат, это ведь Бальмонта общак.
— Бальмонт не обидится, — поморщился «брат», переводя взгляд на меня. — Вы что-то хотели сказать? Что не обязательно, Глеб?
— Не обязательно в евро… — наконец произнес я и понял вдруг, осознал, что на лице моем застыла улыбка, чем-то схожая с улыбкой Давида — такая же дикая и смешливая.
Он видел изменение во мне, одобрял, приветствуя едва видной ответной улыбкой, спрятанной умелой мимикой.
— Как вам будет удобно; позже мы, разумеется, создадим на ваше имя счет в любой удобной вам криптовалюте; поверьте, это во всех смыслах лучше привычного для большинства мыльного пузыря фантиков. Изменения неизбежны — теперь-то уж, после всего. Мы не в силах остановить возрождение. Да, Война отбросила нас на десятилетие назад, но она же дала много нового. Взять, к примеру, наш город: его новейшая часть, блистающая, утопающая в технологиях — это ли не настоящее чудо? Жителям Старого Города кажется, будто время вокруг застыло, но это самообман, иллюзия, которой они окружили себя, защищая свой образ существования, спасаясь от безысходности, не видя путей из руин. Вы, — он элегантно выставил указательный палец перед собой, — один из немногих, кто решился на новую жизнь. У вас есть мотив, есть причина. Так же, как и у меня. Простите уж за банальность, но мотив этот вечен как Космос, и имя ему — Любовь. Да, Любовь; о, именно так!..
Давид сомкнул веки, замер, чуть подняв подбородок, точно устремляя свою мысль вверх, сквозь стылый кирпич подвала, прямиком в низкое снежное небо.
— Мы с вами, — произнес он торжественно, но чуть смеясь, — теперь заговорщики. Ничто так не объединяет людей, как это святое неистовство. Имя вашей супруги?
Я вздрогнул. Вопрос застал врасплох; обычно, если речь с посторонним мужчиной заходила о Софии, то ничего хорошего такая беседа в себе не несла. Спрашивающий был назойлив, одержим, жалок. Но этот Давид… Мы словно и вправду были с ним в сговоре; он потребовал имя, и я должен ответить: так сообщают тайный пароль.
— София…
— Если накажет бог, то мудрость прежде отнимет… Надеюсь, с вами этого не случится. Меня он лишил благосклонности, но я, как видите, не унываю и даже, кажется, нашел выход.
Он говорил — и сладкий вермут лился из его глаз, — бледно-зеленый, приторный. Он все еще искушал.
…Но если он и вправду даст мне сейчас эти деньги, вручит прямо в руки, и если…
Из темноты появилась фигура. Передо мной на столешнице рассыпались праздничной мишурой фантики.
— Походу, многовато взял, — удивленно-извиняющимся тоном сказал панк. — В рубли перевести не могу, курс сейчас как неверная девка — то на мне скачет, то на ком-то еще, а лица все не видно.
Давид рассмеялся, как смеются над ребенком, что по-своему понимает любые сказанные ему слова.
— Ска, ты все напутал! Но, тем не менее, Глеб — это ваше. Примите в качестве извинения за слишком уж профессиональное рвение нашего доброго друга. Оплату за дело мы обсудим чуть позже, если вы, конечно, не против вознаграждения. А дело теперь простое: вернитесь в ту церковь, узнайте имя заказчика.
Я коротко выдохнул:
— И это все?..
Вопрос мой был тихим и вымученным. В какую бездну абсурда я продолжаю падать? От собора через Невский в Апраксин двор, обратно, потом еще раз обратно. Вот так вот просто — и несколько лет жизни в каждодневном ненавистном бессмысленном труде будет забыто? Спросил, узнал, вернулся и сообщил — и вот она мать ее так, мечта, вот она, жизнь без серого снега, без страха, упрека, сомнений!
…Да! Именно так, что же тут непонятного? Принцип «Бери и стреляй»! Бери и живи!
— На этом все. Просто назовите мне имя.
Какая-то черная клякса на дне сознания не давала покоя. Нечто, чего не должно было существовать вовсе.
— Анна… в самом деле ваша сестра?
Панк воззрился на меня как на что-то такое, что нужно как можно скорей уничтожить, извести саму память. Мой вопрос вызвал на его лице гримасу странного отвращения и тревоги. Он что-то хотел сказать Давиду, но будто бы передумал. Налил три бокала вишневого пива.
— Благодарю, Ска. Позвольте я, наконец, все объясню, но вначале представлюсь: меня зовут Давид Филин-младший. Вам знакомы эти имя и фамилия?
Я сделал глоток, не смакуя, не чувствуя вкуса.
— К сожалению, нет…
— Вы не активный участник построения нового гражданского общества нашего города? — чуть наклонив голову, усмехнулся Давид. — Ну хорошо, не буду томить вас загадками. Мой отец, Давид Александрович Филин — спикер городского собрания, председатель Специальной Комиссии правительства Северо-Западного Округа, основатель и держатель пятидесяти одного процента акций фармакологической корпорации «Возрождение», почетный гражданин Санкт-Петербурга, меценат и прочая, прочая. Старый ублюдок… Я родился, когда ему было под сорок; довольно поздний ребенок. Он штурмовал вершины Смольного, упорно взбираясь все выше и выше. До меня ему было дела меньше, чем извергающемуся вулкану до обреченной деревушки, стоящей на склоне. Так же он относился и к моей матери. Неудивительно, что второй ребенок в семье появился спустя целых десять лет — к большому неудовольствию отца, ставшего к тому времени тем, кем он является и поныне. Когда началась вся эта заварушка с евро-дезинтеграцией, еще до начала настоящей Войны, нашу семью эвакуировали на Урал. Там корпорация отца занималась созданием медикаментов для нужд армии, но позже она внесла значительный вклад в дело изучения Лилит. Злая ирония — от Лилит скончалась мать, заразившись, вероятно, в одну из поездок в поселок манси29; считается, что пандемия коснулась лишь густонаселенных городов, но это не совсем так, да и рассказ мой совсем о другом. Забота о сестре перешла к вышколенным гувернанткам; как вы понимаете, я и сам не был избалован родительским теплом и вниманием. Отец пропадал на своих заседаниях, целевых объектах и прочем дерьме. Но Война окончилась, и он вернулся в Санкт-Петербург, развернув здесь мощности своей корпорации. На меня у него были наполеоновские планы; он вдруг вспомнил, что у него есть сын, наследник его денег и власти, которому полагалось соответствующее образование. Будучи большой важной шишкой, он лично показывает согражданам пример всепрощения: идет двадцать первый год, год примирения с Унией. Я отправился в Хауптуни30, в эту пафосную дыру. Нового Фридриха фон Хайека31 из меня не вышло — и слава богу. Спустя пять лет, полный сил и амбиций, я возвратился домой и встретил самого прекрасного человека в мире. Представьте меня, узревшего средоточие красоты, юности и запретного влечения! Какие невероятные чувства нахлынули на меня. И что я испытал, узнав о взаимности… Люди называют это грехом. Но это чувство гораздо прекраснее любых осуждений. Давид и Анна! Какой же мы были парой!.. Как принимали нас в лучших домах, в самых фешенебельных клубах и салонах Питера и Москвы! Как брата и сестру. Глупцы, ну что уж с них взять… Война не научила смотреть их по-новому на изменившийся мир. Отец погряз в старом мусоре, называя это блестящей карьерой, не понимая, что на самом деле это блестит жир и лоск на его спесивом лбу.
Однажды он застал нас в спальне. Как же прекрасна она была! Расцветающий цветок, ждущий майского солнца… Отец молчал. Молчали и мы. Он вышел, чтобы вернуться со старой двустволкой. Цветку не дали распуститься. Лепестки разлетелись по шелковой простыне. Отец все молчал, не сводя с нее дула и глаз; он был в каком-то другом, своем мире. Тогда я выбил оружие из его рук, подхватил сестру и бежал, утопая в ее крови. Прямиком в «Экце Хомо», в их логово здесь, в Петербурге. Я понял все вместе с выстрелом: моей любимой Анны — такой, какой я знал ее — не стало. На деньги отца, без его ведома, в обход всех защитных уловок, я сделал особый заказ. Мой отец — влиятельнейший человек, но отследить меня, узнать о моей нынешней жизни даже ему оказалось не под силу; годы в австрийской дыре не прошли даром, кое-чему я там все-таки научился. Он — и это тысячапроцентно — и понятия не имеет, что где-то в этом городе существует копия убитой им собственной дочери. Ни при каких обстоятельствах он не мог отправить сюда кого-то, чтобы убедить машину покинуть хозяина. Я исчез, опустился на самое дно, нашел в центре хаоса свой новый дом. Обустроив его так, как вижу теперь этот мир, я живу здесь со своей Анной.
Я сказал вам, что отвез ее в «Экце Хомо». Тогда мне казалось, что эти гении могут все. Что они вернут ее к жизни, воскресят. Конечно, ничего такого в действительности ожидать не приходилось. Они гарантировали полную реплику тела со всеми физиологическими и антропометрическими особенностями, но не более. Мне же нужно было совсем другое. Да, я любил и тело, но саму суть сестры я любил сильнее в разы! Ее душу, память о нас, наши чувства… Этого наука передать не способна. Они предложили мне подобие разума, самообучающийся искусственный интеллект, зачатки эмпатии; просто обман! Пародия на человечность… Вы видели Анну. Занятно, что кожа гиноида — это кожа той, настоящей Анны. Волосы, брови, ногти и даже радужка глаз — ее плоть. Это строжайше запрещено законом, но имя отца и, конечно же, деньги поистине творят чудеса. Со временем все придется менять на аналоги, но пока есть еще время, я буду вдыхать запах той, живой когда-то сестры, и гладить ее волосы, кожу. Я люблю эту Анну, эту ее ипостась…