- -
- 100%
- +
– Алле! Это вообще-то мой дом, не забыл?
Не слушая продолжение бубнежа надувшегося Мишки, Андрей в три шага преодолел остаток лестницы и распахнул дверь на мансарду.
Под шатром двускатной крыши беспорядка почти не было. Кажется, тут иногда мыли полы – небрежно, на «отвали», но мыли. На диване, укрывшись по горло пледом, спала рыжая девица. Андрей не захотел ее будить и повернул назад, как взгляд зацепился за письменный стол.
– Это что?
– Где?
– Вот это!
Он ткнул пальцем. На столе, покрытый пылью, стоял старый компьютер Андрея. В мониторе, почти самом дорогом на момент давней покупки, зияла неаккуратная дыра.
– Случайно вышло. – Блондин по-детски захлопал глазами. – Мы как-то собрались…
– Вон.
– Что?
– Пошли вон отсюда!
Взбешенный, Андрей рванул к дивану и сдернул девицу вместе с пледом на пол.
– Валите на хрен!
– Ты что творишь, урод? Я тебя…
Смотря в глаза поднимающего кулак Мишки, он вспомнил старый разговор с Захаровым: «Под блокатором ты ничего не сделаешь. Только раздразнишь пси-массу и сгоришь, как спичка. Но если припрет, можешь провернуть один трюк. Блокатор оставляет незакрытым дальний край нижнего спектра, и ты можешь надавить туда. Используй самые простые, древние чувства. Страх, ужас, панику. Представь, что ты обезьяна, запертая в клетке. Не смейся, это отличный образ. И вот ты хватаешься за прутья и начинаешь трясти. Скалишься, рычишь, кидаешься на посетителей зоопарка. Смотри в глаза противнику. Даю гарантию – сработает». Пришло время опробовать метод.
Зверь внутри, благословенная и трижды проклятая пси-масса, вздрогнула. Показала зубы, глухо рявкнула, вцепилась в прутья, принялась трясти ненавидимую тюрьму. Дно спектра вспенилось пузырями ярости, пошла рябью.
Мишка споткнулся. Замер на месте. Опустил занесенный кулак и подался назад. В глазах блондина копошился отвратительным насекомым страх. Девица, успевшая подняться, побелела. Дрожащие губы, руки прижаты к груди, округлившиеся глаза.
– Я. Сказал. Вон.
Обезьяна в его воображении плюнула в людей и захохотала. Следом каркающим безумным смехом зашелся Андрей.
– Сейчас. Мы сейчас уйдем, честно-честно.
Девица потянула блондина за рукав.
– Не надо, пожалуйста. Мы прямо сейчас уйдем. Вещи можно забрать? Это наши, правда.
Не прекращая смеяться, Андрей махнул рукой в знак согласия. Через полчаса он остался один. Квартиранты сбежали, побросав шмотье на дно бесформенного баула. С перекошенными от ужаса лицами. А вслед летел не унимающийся хохот.
Успокоиться никак ее получалось. Неосторожно разбуженная пси-масса билась о стены тюрьмы, ища выход. Андрей уже просто булькал, надрываясь то ли смехом, то ли рыданиями. В панике он метался по дому, испугавшись, что вошел в пике и может сгореть. На кухне в шкафу нашлась початая бутылка водки. Давясь и стуча зубами по горлышку, он стал глотать воняющую сивухой горечь. По горлу потек жар. Андрей закашлялся, выронил бутылку и обессилено рухнул на табуретку.
– Гады. Ненавижу.
Ударивший в голову хмель спутал все мысли. Но дьявольский смех прекратился, пси-масса улеглась. Андрею остались только чувства пустоты и бесполезности.
– Ненавижу.
Он хлопнул по столу рукой и сам испугался громкого звука. Стало безумно жалко самого себя, все потерянные годы, неудавшуюся жизнь. Непрошеные пьяные слезы потекли по щекам.
– Господи, за что мне все это? Что я сделал плохого?
Никто не ответил ему. Ни богу, ни дьяволу не был интересен пьяный психот на грязной кухне.
– К черту! Пошли вы тоже все! Оставьте меня в покое! Хватит! Дайте просто жить, а?
Пошатываясь, он поднялся на мансарду. Не раздеваясь, упал на продавленный диван и сразу же провалился в сон.
* * *Яркое полуденное солнце било прямо в лицо. Андрей отмахнулся от непрошеного гостя и разбудил сам себя. От опьянения не осталось ни следа. Голова была чистой, хотелось есть, и никакой больше жалости.
– Все, хватит. Никаких больше соплей. Надо жить дальше.
Он спустился на кухню. Выгреб из холодильника все, что там было: засохший сыр, кусок колбасы на веревочке, пару вареных яиц и одинокую луковицу. Мелко все порубил, высыпал на сковородку и долго обжаривал, помешивая вилкой. Обедал он, сидя на ступеньке крыльца. Наслаждаясь долгожданной свободой и тишиной.
– Ну что, – потянулся Андрей, окончательно приходя в себя, – хозяин вернулся, пора наводить порядок.
Работать пришлось до самого вечера. Он подметал, мыл, чистил, ссыпал мусор в пластиковые пакеты. Чуть не грохнулся с табуретки, когда полез вытирать плафон на потолке. Снова мыл, расставлял посуду и бегал в магазин. Разделся до трусов и перестирал в старой гремящей машинке всю одежду – только бы отбить въевшийся казенный запах ЛИМБа. Сварил себе кастрюлю супа: он не слишком его любил, но сердце требовало, как знак по настоящей домашней еде.
К вечеру дом стал уютным и родным, словно Андрей никуда и не исчезал. Он принял душ, переоделся в еще влажную, но чистую одежду, и почувствовал себя окончательно свободным. Долго сидел на кухне. Ел, наслаждаясь каждой ложкой, курил и мечтательно строил планы на будущее. Главное, сейчас вести себя тихо. Найти работу, лучше всего удаленно. Регулярно отмечаться в ЧиКа. Ни во что не лезть. Забыть все, что было, и никогда не вспоминать.
Взгляд упал на коробку в углу. Откуда она? Ах, да, он сам задвинул ее во время уборки, чтобы разобраться позже. И совершенно забыл. Так, посмотрим, что у нас тут…
Андрей снял крышку и вздрогнул. Серая невзрачная картонка оказалась ящиком Пандоры.
Сваленные в беспорядке, там лежали вещи «Времени Чудес». Каждая могла пробудить сладкое воспоминание, с горьким привкусом случившейся после трагедии. Андрей стиснул зубы, отодвинул чувства в дальний угол и просто выкладывал содержимое коробки. Стараясь пропускать мимо всплывающие из памяти имена и лица.
Пачку исписанных листочков Андрей, не читая, перевязал отрезком шпагата. Эти заметки делал Илья, дневник опыта и лабораторный журнал сразу. Хотел передать другим группам, расположенным слишком далеко, чтобы общаться через эфир. Не довелось. И теперь уже не придется – нет никого, кто сумел бы применить на практике.
Плюшевый медвежонок размером с большой палец. Уже не вспомнить, кто подарил забавную игрушку. Когда-то она умела танцевать. И сейчас, наверное, смогла бы. Только надо было запустить в нее тонкий лучик пси-массы и повернуть как ключ. Но сделать маленькое чудо некому.
Глиняный колокольчик, чудом не разбившийся за эти годы. Если взять его двумя пальцами и легонько встряхнуть – можно услышать тихую мелодию, похожую на хрустальный звон. Подарок Белладонны. У нее был талант наделять вещи голосами. Она горстями дарила такие штучки знакомым. Ее гордостью был десяток стеклянных фигурок, поющих хором. А колокольчик она подарила ему за день до своего ареста. Будто чувствовала и прощалась.
Живой цветок, погруженный в стеклянный куб. Бутон плотно закрыт, но если коснуться его пси-массой, должен открыться. Единственная вещь, сделанная Теттой – у нее не было к ним таланта, как у Белладонны. И этот сувенир девушка сделала специально для него, надеясь, что он оценит, обратит внимание… Вот только Андрей как раз увлекся другой психеей – Алисой. Идиот.
Дешевый пластиковый компас. Красная стрелка под треснувшим стеклом. Показывает, как и положено, на север. Но отклоняется, когда рядом шумит в эфире активный психот. Его сделал парнишка со странным прозвищем Святец, еще в самом начале «Времени Чудес». Тогда компас выглядел, как ненужная безделушка. Но если бы позже попал в руки ЧиКа, стал бы разящим оружием. Андрей ужаснулся от такой мысли и чуть не отбросил страшную безделушку.
Андрей рассмеялся, вытащив из ящика очередной экспонат – черные кружевные трусики. Смешной сувенир на память об одной ночи. Он только-только вышел в эфир. Могущество пьянило голову почище спирта. Он полюбил летать на тропические острова, название которых уже не помнил. Зачем билет и паспорт, если он может сесть в самолет, показав обычную газету вместо документов? Стюардесса услужливо проводит на свободное место в бизнес-классе, а во время полета пригласит на экскурсию в кабину пилотов. Зачем учить языки, если он и так видит, что творится в головах людей? В одну из таких поездок он увидел на пляже девушку. Оливковая кожа, точеный профиль греческой богини, кудри падают на плечи водопадом. Он хотел потянуться к ней серебряной паутиной пси-массы, как вдруг девушка сама подошла к нему. Ночь была наполнена горячим дыханием, стонами и прикосновениями. Под утро Андрей заснул, положив руку на ее плоский живот. А проснулся один. На подушке остались записка и эти трусики. «Сеньору с такими глазами не стоит стесняться знакомиться с девушками», – перевел ему бармен текст на листочке и понимающе подмигнул. Андрей смеялся тогда, собираясь побывать здесь еще раз. Но во время полета домой впервые задумался – не бесчестно ли внушать страсть к себе? Увы, мысль тогда так и не была закончена, а потом было поздно.
Он отложил трусики, заглянул в ящик и отшатнулся. На дне лежала ядовитая змея – детский водяной пистолет. Если бы его нашли комиссары ЧиКа при обыске – он не доехал бы даже до ЛИМБа, пройдя по «ликвидационной» статье. Игрушечное оружие было поделкой Хмыка, старого одноглазого майора. Такие страшные штуки он принялся клепать после первых арестов. Даже сейчас, под блокатором, Андрей чувствовал покалывание рукоятки от вложенной в пистолет пси-массы. «Направляешь на человека, жмешь курок и говоришь «пух!». И все, получаешь дебила, пускающего слюни. Отбиться хватит, а там еще что-нибудь придумаем», – как в живую слышался хрипатый голос Хмыка. Его так и не смогли взять, положили кучу народа, плюнули и просто сожгли заживо, расстреляв избушку, где прятался вояка, зажигательными.
По спине пробежали мурашки-страхи. Андрей запихнул опасные сувениры обратно в коробку и судорожно оглянулся по сторонам в поисках зажигалки. Сжечь все немедленно! Нельзя хранить такое! И тут же устыдился. Эти вещи были последним напоминанием о психотах, которых уже нет. Талант «делать сущности» был редчайшим даром среди психотов. Уничтожить коробку от страха, значит расписаться в предательстве и погубить их наследие. Значит, Илья был тогда прав…
Черные пакеты для мусора нашлись в шкафчике под раковиной. Натянув на коробку штук пять по очереди, Андрей как шелкопряд замотал сверток скотчем в несколько слоев. Взял фонарик и вышел в темный ночной двор. В дальнем конце участка лопатой расковырял старую кучу прелых листьев и мусора. Вырыл ямку и положил замотанную коробку. Закопал и засыпал развороченную кучу обратно. Все. «Время Чудес» для Андрея окончательно ушло. Ему осталось только отмыть руки от гнили и не вспоминать об утерянном.
«Искушение собой», часть 3. Два года назад
– Нам надо развестись.
Светка сказала это просто, самым обычным тоном. Как будто предлагала помыть посуду или вынести мусор. Андрей поднял взгляд, от неожиданности не зная, что ответить. Она отодвинула от себя тарелку с недоеденной котлетой и в ожидании крутила в руках вилку. Выглядело угрожающе.
– Что?
– Не притворяйся, ты все слышал. Нам надо развестись.
– У тебя кто-то есть?
– Андрей, ты последние полгода, с той нашей ссоры, вообще ничего не видишь. Замкнулся, все время о своем думаешь, мы уже сто лет никуда не выбирались. Кто я для тебя? Предмет мебели? Домохозяйка? Ты даже сексом занимаешься, как одолжение делаешь. Это невыносимо.
Он грустно улыбнулся. Скривился, как от зубной боли. Светка поняла это по-своему. Положила вилку и, сложив руки на груди, откинулась на спинку стула.
– Ну да, у меня кое-кто есть. И что?
– Ничего.
Андрей пожал плечами. Ему вдруг сделалось противно. Над переносицей, посреди лба, как будто просверлили дыру, куда задувал холодный сквозняк.
– Тогда подай заявление сама.
– Это все, что ты скажешь?
– А надо? Что-то изменится?
– Нет.
Светка чуть обиженно поджала губы.
– На твою квартиру не претендую. А машину я заберу. На нее мои родители…
– Забирай.
Он отвернулся к окну. Закурил, нарушая уговор не дымить на кухне. Светка ушла в комнату и долго чем-то гремела и хлопала дверцами шкафа. Андрей молча пялился на листья за стеклом, стряхивал пепел в кофейную чашечку и ни о чем не думал. Было гадко, противно и очень себя жалко. Впрочем, последнее чувство он изо всех сил гнал от себя. Поздно. Надо собраться, дать пинка и начать все заново.
– Закрой за мной, – крикнула от входной Светка.
Два чемодана уже стояли в прихожей.
– Остальное потом заберу.
– Давай помогу.
Пока он тащил багаж и запихивал в машину, Светка молчала. И старалась не встречаться с Андреем взглядом. Но перед тем как сесть за руль, жалобно посмотрела на него.
– Прости. Я больше не могу с тобой. Ты изменился. Я не понимаю тебя. Прости.
Светка потянулась к нему, коснулась. Андрей дернул плечом, сбрасывая ее руку.
– Не за что извиняться.
Не желая продолжать разговор, он развернулся и, не прощаясь, пошел домой.
* * *Развод что-то сдвинул в нем. Как под темной, напитанной влагой землей пришло в движение брошенное зерно. Незаметно внешне Андрей менялся, превращаясь в иное существо. Отношения на работе разваливались – он появившимся чутьем знал, когда человек лжет, таит злобу, гадит исподтишка. Ходить туда стало невыносимо. Он возвращался вечерами домой, и квартира впивалась в него стальными зубами: все напоминало Светку, а соседи бесили одним своим присутствием за стеной. Бывшую жену он видел несколько раз в городе с мужчиной старше нее лет на десять. Отчего настроение портилось еще больше.
Внезапной отдушиной и единственным человеком, с которым Андрей был откровенен до конца, стала Светкина мама. Марья Алексеевна, которую он ни разу не называл тещей. Она звонила, интересовалась делами, заходила на чай, принося с собой то котлеты в пластиковом лотке, то банку с борщом. Андрей рассказал ей все, а Марья Алексеевна поверила. Пройдет несколько лет, будет и радость «Времени Чудес», и кошмар бунтующей пси-массы, гнилые доски в камере и первые ожоги блокатора. И как вспышка молнии – мама Марья, приехавшая к Андрею в ЛИМБ. Как она выбила свидание? Маленькие, чуть зачерствевшие пирожки, разломанные пополам при досмотре, покажутся Андрею манной небесной. Четыре блина с творогом, свернутые трубочкой, как он любит, она заставит съесть прямо в комнате встречи. Она будет плакать и жалеть Андрея. А он будет врать, что все нормально и можно жить. Оба будут притворяться, что верят в эту ложь… Марья Алексеевна не доживет до возвращения Андрея, и ему в ЛИМБ придет единственное письмо от Светки с горькой новостью. Но это будет потом.
Гордиев узел он разрубил одним движением. Написал заявление «по собственному» и позвонил знакомой риэлторше. Она заглянула к Андрею на следующий день, шумная, многословная, улыбчивая, с близорукими глазами акулы. Бегло осмотрела квартиру и согласилась на жертвоприношение в виде чая с тортиком.
– Твою я сразу продам: рядом с центром, ремонт нормальный. Не проблема вообще. А что ты хочешь взять?
– Дом. Где-нибудь на окраине, в тихом районе. Чтобы поменьше соседей.
– Надо подумать. Кажется, что-то было…
Она вытащила из сумки толстую тетрадь и зарылась в записи. Андрей наблюдал за ней, пряча улыбку. К ней даже Светка его никогда не ревновала – чувствовала, что мужиков она рассматривает только через призму «можно ли ему втюхать недвигу». Страсть делать бизнес, возведенная в абсолют.
– Поехали. Есть один вариант, лучше ты сразу посмотришь.
Дом оказался старым, с отваливающимися обоями внутри, захламленной мансардой под крышей и заброшенным огородом на заднем дворе. Но Андрею он показался старым другом, которого не видел много лет. И смешная, почти дармовая цена.
– Только для тебя, – подмигнула риэлторша, – он уже год продается, никто не берет.
– Беру.
Андрей подмахнул договор не глядя. От продажи квартиры оставалась приличная сумма. Треть ушла на ремонт дома. Часть Андрей вложил в автосервис однокурсника. А на остаток купил велосипед, перевез барахло и закатил новоселье. На празднике была Хельга: она выпила больше, чем следовало, и намекала, что может остаться у него ночевать. Андрей сделал вид, что не понял экивоков.
Прошло дней пять или семь, когда Андрей проснулся со странным ощущением. В круглое окно било яркое солнце и щекотало горячим лучом правое ухо. Но что-то было не так. Не хватало какой-то части, которую заполнила сосущая пустота. Он долго лежал, глядя в потолок, мысленно устроив себе обыск. И наконец, рассмеялся, найдя пропажу. Это ушла затянувшаяся депрессия, преследовавшая с момента развода. Хотелось жить, смеяться и делать тысячу дел сразу.
Следующую пару недель он жил с крыльями за спиной. Приводил в порядок дом, приглашал в гости старых знакомых, флиртовал с незнакомками. Мир блистал тысячей красок. Казалось, началась новая жизнь, прекрасная и удивительная. Андрей ошибался, крышка ящика с чудесами еще даже не приподнялась.
* * *В этот день у Андрея были гости. Жарили шашлык во дворе, о чем-то спорили, не заметив, опустошили несколько бутылок вина и разошлись далеко за полночь. Посадив последних гуляк на такси, Андрей вернулся в дом. Спать не хотелось. Он включил на кухне телевизор, налил себе чаю и сел в любимое кресло. Расслабился, прикрыл глаза и сам не заметил, как задремал.
На мягких кошачьих лапах вокруг дома ходит Звездноглазая Тишина. Заглядывает в окна, скребет когтями по стеклу. Распахивает дверь и заходит. Становится за спиной и кладет на виски холодные ментоловые пальцы. Андрей откидывает голову назад, вдыхает запах специй и дыма. И проваливается внутрь самого себя.
Они стоят на широком балконе одной из «башен духа». Колокола, тревожно звонившие в первый заворот, теперь глухо молчат, раскачиваясь под ударами ветра. Башни, с виду крепкие, беззвучно осыпаются песчаными замками. Звездноглазая спутница берет Андрея под руку и ведет вниз. Он оглядывается – лестница за спиной разлетается пылью.
Мимо летят анфилады залов, раньше наполненных стрекотанием и танцем цифр. Ныне огромные счетные машины молчат. Нечего больше исчислять. Все измерено и взвешено. Под каблуками хрустят стеклянные числа.
Лестница в подвал, наполненная жидкой тьмой. Там, невидимый и страшный, их встречает Зверь. «Оно», вышедшее проводить Андрея в далекий путь. Чудовище трется о ногу, как кошка. Шерсть его шелковая и холодит кожу. А ступени ведут все глубже и глубже. Туда где нет слов, образов и чувств. Только непоколебимые столпы Голода, Страха и Жизни держат тяжелый каменный свод.
Путешествие заканчивается. Они у подножия механизма, ощетинившегося блестящими шестернями. Короткие молнии пробегают по нему, наполняя воздух запахом грозы. Звездноглазая указывает на красный рычаг и грустно улыбается.
– Я предложу тебе выбор, Странник.
Голос Звездноглазой, как серебро, просыпавшееся на бархат.
– Ты можешь оставить все, как есть, и вернуться обратно. Ходить, не различая свет и тьму. Или выбрать иную дорогу. Там, где огонь и ветер. Но на ней с тебя спросится тысячекратно. Выбирай, Странник!
Андрей не раздумывает. Один шаг, одно движение, один сдвинутый рычаг.
Механизм трясется от спазма. Шестерни приходят в движение. С гулким скрипом вздыхает мироздание. В потолок пещеры бьют сияющие клинки света.
– Я не сомневалась в тебе.
Звездноглазая целует Андрея. Ее губы холодны, как осенняя ночь.
Она отступает на шаг и заносит руку. С размаху вонзает пальцы в грудь Андрея.
В ее глазах стоит смех.
Андрей кричит, когда она сжимает его сердце.
* * *Х-р-р-р-р! Он испугался страшного звука. Х-р-р-р-р! Спокойно! Это всего лишь его собственное дыхание. А сам он лежит, свернувшись эмбрионом на полу. Холодно, как же холодно! Андрей попытался встать и не смог. Ноги отказывались держать. Он падал, снова вставал и снова падал. Как умирающий пес, ползущий домой, Андрей ковылял на мансарду. Червем забрался по лестнице. Вскарабкался на диван, замотался в шерстяное колючее одеяло и затих. Утренние сумерки разливались по комнате. Он заснул.
Кажется, он умер тогда. Через трое суток кто-то другой сделал хриплый вздох, там, на диване, под двускатной крышей. Разведенного молодого мужчины, знакомого со странной женщиной Хельгой, пережившего два заворота, больше не существовало. Кто-то незнакомый и странный поднимался из небытия.
Сознание возвращалось, медленно накатываясь волнами. Первым вернулось зрение. Над ним проступили из темноты деревянные балки. Мазок за мазком они обретали плоть. Вот рисунок почти готов, художник встряхнул холст, придавая картине глубину и резкость. Приходит слух, словно ручку громкости повернули от нуля до полной мощности. Шорохи, крики птиц за окном, тяжелое дыхание. Мир принимает Андрея обратно. Но кроме него, есть еще нечто. Спектры эфира.
Во рту было сухо, как в пустыне. Андрей пошарил рукой на полу. Мятая пластиковая бутылка тычется в руку. Всего несколько глотков, и становится легче. А вокруг океанским прибоем шумит эфир. Тысячи голосов, далекие и близкие, шепчут каждый о своем. Гудит лоб над переносицей – «третий глаз», настраиваясь, как приемник, перебирая весь спектр.
Низкий гул, наполненный бурлящими чувствами. Рычание зверей и самые простые образы. Еда, голод, страх, желание… Чистые, без примесей. Это нижний спектр эфира. Океан бессознательного всего живого. Безлико и чересчур страшно. «Болото» – так назовете вы его позже.
Шепот бесчисленного хора голосов. От басов к альтам и сопрано. Мысли; кусочки воспоминаний; тонкие струны связей через пустоту; сияющие костры разумов в бескрайней степи. И стоит лишь потянуться – и можно отправиться в бесконечное странствие по мирам человеческих сознаний. Средний спектр эфира. «Великий базар». Не перейти вовек.
Сияющая пропасть, наполненная ветром. Где парят странные сущности, коим вы не сможете дать названий. Свет, давящий на плечи, не дает вам, зрячим, но бескрылым, понять верхний спектр эфира. Только иногда самые бесстрашные будут нырять сюда. Горние выси. «Ирий».
Ошеломленный, Андрей бежал от «Болота», брел через «Великий базар», срывался, на мгновение заглянув в «Ирий». Робкий путешественник, только ставший на дорогу в неизвестность. Еще не зная, что «вышел в эфир». Больше не будет заворотов. Мучительный процесс обращения в психота закончен.
«Каждый стал больше, чем человек, – скажет Андрею в далеком будущем Захаров, сидя на краю грубых деревянных нар. Грустно усмехнется и добавит: – Но не богами, хотя решили, что ими. За что и поплатились».
А сейчас Андрей с трудом встал. Тело было холодно, как лед. Все кости ломило, в горле стояла сушь, распухший язык, тяжелый и неповоротливый, был неспособен сказать ни слова, глаза слезились даже от неяркого света. Одежда и простыни пропитались липким противным потом.
Сбросив одежду, Андрей спустился на первый этаж. Залез в душ и долго хлестал себя горячими струями воды. Кожа уже горела, но по костям еще бродил холод. Растеревшись полотенцем, Андрей завернулся в одеяло и, шлепая босыми ногами по доскам пола, пошел на кухню. Чайник долго шумел и, наконец, тоненько дзинькнул. Не чувствуя кипятка, он глотал жиденький чай, ощущая, как оплывает стылой водой айсберг, поселившийся внутри. От пяток вверх к темени побежали мурашки.
– Приснится же такое, – Андрей сказал вслух, не веря в слова.
«Да, да, я тебе снюсь. Правда, здорово?» – отвечал бушующий вокруг эфир.
Допив чай, Андрей вернулся на мансарду. Сдернул простыни, рухнул, как был, и заснул. Самым обычным сном. Без сновидений и путешествий в эфире.
Еще целые сутки он приходил в себя. Спал, ел и снова спал. И не прикасался к эфиру, инстинктивно отгородившись от него стеной «я не готов». Но силы возвращались, и голоса трех спектров звали все настойчивее.
Окончательно вернувшись в реальность, Андрей занялся домашними делами. Навел порядок, приготовил еды на несколько дней, закинул в стиральную машину все грязное. Он суетился по хозяйству, оттягивая момент, когда останется один на один с эфиром. Не от страха, но от сладостного предвкушения великой тайны.
Все было переделано, и Андрей поднялся на мансарду. Кинул на пол старый матрас, лег на спину и закрыл глаза. Вдохнул так глубоко, как смог, и отдернул занавесь, открываясь эфиру.
Долгие часы он странствует по новой реальности. Через «Великий базар», от одного человека к другому. Пробует на вкус их горечь и радость, пропуская чужие мысли, как монеты сквозь пальцы. Мужчины, женщины, дети. Иногда Андрей заглядывает в чужие сны, но там царствует «Болото» вышедшее из берегов. Он бежит дальше и дальше. Порой срывается, выпрыгивает в «Ирий» и повисает пылинкой в луче света. Падает и снова летит через пылающий красками эфир. Пока не приходит время оказаться дома в собственном теле.