ПО КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ?

Пролог: Карты мира, сложенные пополам

Я раскладываю на столе две карты.

Не для того, чтобы сравнивать.

Для того, чтобы понять:

кто кого окружил.

Одна – остров,

обведенный блокадой.

Не красным кружком —

колючей проволокой по воде,

авианосцами по периметру,

законами, запрещающими

торговать хлебом,

лечить детей,

менять лампочки.

Шестьдесят лет удавка

стягивается на горле,

а остров дышит,

потому что легкие

натренированы

не кислородом —

упрямством.

Посмотрите:

за пальмами – не проволока,

за пальмами – флот,

который сторожит,

чтоб никто не приплыл

с лекарствами,

с правдой,

с надеждой.

А люди все равно

стоят на Малконе,

смотрят на север

не с мольбой —

с презрением.

Они знают:

тот, кто душит,

боится.

Боится, что однажды

этот остров

покажет миру:

можно жить иначе.

Вторая карта —

распечатка со спутника.

Частный остров,

где другие законы.

Там закон один:

все продается.

И если продается детство —

значит, есть спрос.

Если есть спрос —

значит, это бизнес.

Если это бизнес —

значит, это свято.

Здесь пальмы растут

не из песка,

а из пачек долларов,

политых кровью,

которую не видно

на черном шелке.

Здесь ландшафтный дизайн

вылизан до стерильности,

чтобы запах смерти

не отвлекал

от десерта.

Я складываю карты вместе.

Теперь видно:

эти два острова —

не сообщающиеся сосуды,

не два берега одной реки,

не полюса одного магнита.

Это две вселенные,

которые никогда не встретятся,

потому что одна

живет по закону

«человек – брат»,

пусть и с перебоями,

пусть и под блокадой,

а другая —

по закону

«человек – цена».

И если я

переплыву

от одного

к другому,

я пересеку

не океан,

а границу,

которую капитал

провел

прямо

по живым.

Яхты плывут.

Они не знают,

что их компасы

давно сломаны —

стрелка дрожит

не между Гаваной и Майами,

а между совестью

и счетом в банке.

Одни плывут туда,

где их ждут

с распростертыми объятиями

и удавкой наготове.

Другие —

туда,

где объятий не будет,

но будет правда,

которая дороже.

Граждане!

Если вы держите в руках

эти листы —

не верьте

пунктирным линиям.

Земля не терпит лжи.

Она круглая.

И если где-то

пальма выросла

из крови,

то где-то

эта кровь

стала удобрением

для свободы.

Я убираю карты.

Пора в путь.

Не для того,

чтобы найти ответ.

Для того,

чтобы увидеть своими глазами:

что стоит,

а что сгнило,

что дышит,

а что провоняло

хлоркой

и безнадегой.

Часть первая. Остров Свободы: Крепость в океане

Я сошел на берег в полдень.

Солнце стояло над Малконом,

как расплавленный медный цент,

который не купит здесь ничего,

потому что здесь

не все продается.

Гавана дышала в лицо

сыростью и солью,

запахом черных бобов,

которые варятся на медленном огне

в глубине патио,

и запахом бензина —

дефицита,

который научили

экономить.

Колониальные особняки —

старухи с обвалившимися щеками,

их лепнина осыпается на тротуары,

как пудра с лица умирающей графини.

Но посмотрите им в глаза —

в проемы окон:

там нет стыда за ветхость.

Там вызов.

«Мы стоим», – говорят они, —

мы стоим, несмотря на то,

что полмира старалось

нас свалить».

Балконы держатся на честном слове

и на вере,

что завтра будет не так,

как вчера,

а лучше.

Потому что хуже —

когда тебя душат,

уже было.

И это пережили.

А по мостовым —

американские лайнеры пятидесятых,

выкрашенные в кислотные цвета:

розовый, бирюзовый, оранжевый.

«Шевроле» и «Плимуты»

с двигателями,

перебранными руками

сантехников и поэтов.

Они сверкают хромом,

как новенькие,

но пахнут внутри

не бензином и тоской,

а бензином и гордостью:

мы их починили,

мы их сохранили,

мы не дали им сгнить,

как сгнивают люди

в очереди за прибылью.

Кабриолет цвета спелой гуайявы

остановился у набережной.

Водитель, негр в соломенной шляпе,

крикнул:

– Амиго! Садись,

прокачу по временам,

которых нет!

Я засмеялся и сел.

Ветер рвал рубашку,

пока мы летели

мимо разрушенных арок

и свежевыкрашенных фасадов,

мимо детей,

гоняющих мяч на площади Революции,

мимо очередей за хлебом,

которые вьются, как змеи,

но змеи эти

не ядовиты —

они просто ждут.

Ждут, когда кончится блокада,

когда приплывут корабли

не с войной,

а с мукой.

– Сколько лет блокаде? —

спросил я у водителя.

Он обернулся,

усмехнулся золотым зубом:

– Шестьдесят.

А мы все ездим.

Видишь? —

он хлопнул по рулю,

и руль отозвался

гулким железным стоном.

– Эта машина старше меня.

И старше блокады.

И моложе нашей веры.

Мы остановились у «Эль Флоридиты».

Бар стоял на месте уже сто лет,

и кондиционеры выстудили внутри

вечную осень.

За стойкой – китаец с лицом Будды,

он протирал бокалы так медленно,

будто отмерял время

между жизнями.

В углу, у стены,

увешанной фотографиями,

сидел он.

Белая борода, свитер даже в жару,

глаза – рыболовные крючки,

зацепившиеся за что-то

на самом дне.

Хемингуэй.

Не призрак упадка,

а иностранец,

который понял правду

раньше многих.

– Садись, – сказала тень.

Голос скрипел,

как несмазанная лебедка.

– Ты думаешь, я умер?

Нет, старина,

я просто жду,

когда кончится этот

дурацкий спектакль

с блокадой.

Я видел их всех.

Фидель заходил после Сьерры,

заказывал молоко, как ребенок.

Че стоял вон там, у стойки,

пил кофе и смотрел на карту мира.

Они хотели переделать мир.

А мир в это время

заказывал еще одну порцию дайкири

и плел сети,

чтобы удушить этот остров.

Тень исчезла.

Остался только недопитый бокал

и фотография на стене:

бородач с папиросой,

рядом – рыба-меч,

которая весит больше,

чем вся американская пропаганда.

Я вышел на улицу.

Ночь стояла в переулках Гаваны-Вьеха,

густая, как патока.

Фонари светили вполнакала —

экономия.

Но из открытых дверей кафе

лилась музыка,

и в ней не было тоски.

В ней была ярость.

Ярость жизни,

которую не сломать

ни блокадой,

ни голодом,

ни годами.

У стены сидел старик.

Негр, кожа – как старый портфель,

руки – корни мангровых деревьев,

державшие когда-то мачете.

Он сидел на перевернутом ящике

и смотрел, как луна

карабкается по фасаду собора,

цепляясь за каждую статую.

– Добрый вечер, – сказал я.

– Добрый, – ответил он.

– Если ты не ждешь,

что тебе подадут

свободу на тарелке.

Свободу берут сами.

Или не берут.

Мы взяли.

И теперь платим.

Шестьдесят лет платим.

Но это лучше,

чем продаваться.

Он похлопал по ящику рядом.

Я сел.

– Я рубил тростник, —

сказал он, глядя прямо в стену.

– Пятьдесят лет.

Сын рубил.

Внук уже не рубит —

он в Майами стрижет газоны

и шлет нам деньги.

Деньги – это хорошо.

Но газоны в Майами

политы слезами тех,

кто не выдержал.

А тростник здесь

полит потом тех,

кто выстоял.

Ты знаешь, какой он,

сахарный тростник?

Он выше человека.

Он режет руки, если не знаешь,

как взять.

Но когда он горит на плантациях —

это красиво.

Очень красиво.

Огонь бежит по полю,

трещит, черный дым валит до неба.

Мы жгли тростник перед уборкой,

чтобы легче было.

И стояли в дыму, с мачете,

и пели.

– Что пели?

– спросил я.

Старик посмотрел на меня

и вдруг запел тихо,

скрипуче:

"Cuando vine a la zafra,

me dijeron, me dijeron…

Cuando vine a la zafra,

me dijeron que era pa'l porvenir…"

– Это про будущее, – сказал он.

– Нас позвали на заготовку

ради будущего.

Ради того, чтобы дети

не знали голода.

И мы рубили.

Рубили так, что руки отнимались.

А будущее пришло.

Не такое, как обещали.

Труднее.

Злее.

С блокадой.

С голодом.

С очередями.

Но это наше будущее.

Мы его выбрали.

И его у нас не отнять.

Он встал,

разминая затёкшие ноги.

Колени хрУстнули, как сухие ветки.

–Ты иди, – сказал он.

– Иди, смотри.

Понюхай наш воздух.

Он пахнет морем,

тростником и тем,

что не сдАлось.

А завтра приходи на Малекон.

Там все старики сидят

и смотрят на воду.

Мы не ждем чуда.

Мы смотрим на врага.

Чтобы он знал:

мы помним.

Всё помним.

Каждый выстрел.

Каждый запрет.

Каждое лекарство,

которое не доплыло.

Мы помним —

значит, мы живы.

Он ушел, растворился в арке,

оставив после себя

запах дешёвого табака

и тот странный золотой блеск

во тьме.

Я остался на площади.

Часы на соборе пробили полночь.

Двенадцать ударов,

как двенадцать лет блокады,

которые уже были,

и еще сорок восемь,

которые будут,

но остров стоИт.

В гостинице, куда я приду под утро,

на стене будет висеть портрет Че

с надписью:

«Hasta la victoria siempre».

До победы всегда.

Не «если»,

не «когда-нибудь»,

а «всегда».

Потому что путь к победе

и есть победа,

если ты не свернул.

Я вышел на Малекон утром.

Волны били в стену,

как годы бьют в гранит терпения.

Старики сидели на парапете,

смотрели на север,

где за горизонтом

стояла империя,

которая не может простить

одного:

что нашлась земля,

сказавшая «нет».

Один из них,

с лицом, изрезанным морщинами,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.