Поэма «Узы»

Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество!

Н. Гоголь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПАМЯТЬ ВЕЛИЧИЯ И ПАДЕНИЯ

Внемлите, товарищи, внемлите же все, кто собрался под это небо!

Я обращу ваши взоры не к сегодняшнему дню, а к дням минувшим.

Ведь чтобы понять, на чем стои́т наше братство, надо увидеть землю, его родившую.

О, дай мне слово, память вещая, слово, весомое, как седые курганы!

Позволь извлечь из тьмы времен не пепел, а живое пламя славы.

Ибо слышали вы от отцов своих, и от дедов своих слышали,

В какой великой чести была у всех земля наша.

Вижу я ее, как видят в чистом озере отражение неба.

Вижу степи, что колышутся, как море, под копытами вольных коней.

Вижу грады пышные, белокаменные, солнцем омытые.

Златоглавые храмы их, подобные свечам, зажженным пред Богом,

Упирались крестами в лазурную твердь, и гулкий звон, серебряной пчелой,

Собирал людей на молитву, единую, как их сердца.

И князья были – князья русского рода, своей кровью, своей волей!

Не пришлые недоверки, а свои, судьбой избранные.

Их мечи берегли рубежи, а слово их было твердо, как кремень.

И знала себя земля наша далеко: и грекам дала знать, и с Цареграда

Брала она дань не рабскую, а почетную – червонцы звонкие,

Что текли рекой в казны на устроение дивное жизни.

О, мир, увитый славой, как виноградной лозой!

Мир, где чувство красоты и гордости проникло в сердце каждого, от князя до пахаря!

Тогда человек являлся прекрасным и гордым, и сила его была свободной.

Вот он, светлый призрак того мира, что ушел от нас в глубокое удаление веков.

Но туча пришла с востока, густая и черная, как сажа.

И всё взяли бусурманы. Всё пропало.

Погасли свечи храмов, опустели княжьи терема, замолк медный гул веча.

И остались мы, сирые, среди пожарищ.

И земля наша, будто крепкая вдовица после могучего мужа,

Одета в рубище пепла, одинока и сира.

Она смотрит на нас молчаливыми очами озер, и в этом взгляде – вся наша боль.

Так внемлите же, товарищи, и поймите сердцем:

Вот в какое время, в самую черную годину,

Подали мы друг другу руки и назвались братством!

Не в пирушке, не в довольстве родилось оно.

Оно проросло сквозь пепел, как первый колос после пожарища.

Оно – последний оплот, последняя твердыня.

Когда отнято всё – честь, и богатство, и кров, —

Остается только тот, кто стоит плечом к плечу с тобой.

Вот на чём стоит товарищество наше. Вот его первый и вечный камень.

Но что же ныне?

Где те храмы, что упирались в небо?

Где князей тех гордые дружины?

Куда девался звон тех червонцев, что лились рекой?

Спросите вы – и ветер вам ответит лишь свистом в степи пустой.

Взгляните вокруг – и увидите молчаливую тоску.

Ибо всё, всё взяли бусурманы.

Не силой единой, а хитростью червь точил могучий дуб.

Всё пропало.

Словно великий пир окончен, и остались лишь осколки чаш,

Да жирные пятна на столе, да горький дым в опустевшем зале.

И стали мы сирыми.

Стоим на пепелище своего же дома,

Не смея взглянуть друг другу в очи, полные одного вопроса: «За что?»

Мы – как дети, потерявшие отца в густом лесу,

И слышим вокруг лишь вой чужих, непонятных зверей.

А земля наша…

О, земля!

Она, что кормила хлебом и поила мёдом,

Что родила под сердцем своим и богатырей, и певцов, и князей,

Теперь сама стала сирой.

Она носит траурное покрывало из черных пашен, не давших всходов,

Из рек, что текут вспять, унося не жизнь, а лишь тину.

Её шаль – туман над болотами, её слёзы – утренние росы на полыни.

Она сидит у порога своего опустевшего терема,

И гладит руками холодные камни фундамента,

И смотрит вдаль, на дорогу, откуда уже никто не вернется.

И мы с ней – одна боль, одна судьба.

Мы – её последние сыны, те, кто не сбежал, не отрекся,

Кто остался сторожить пепел, зная, что и сторожить-то уже нечего.

Наша сила ушла, как вода в песок.

Наша слава стала сказкой, которую шепчут старухи у огня, боясь, что и огонь тот потухнет.

Наше богатство – лишь горсть родной земли, зажатая в кулаке,

Чтобы не отдать и её.

Вот он – край.

Вот она – глубь, куда мы пали.

Дно бездны, откуда не видно света.

Здесь кончается одна жизнь.

Здесь умерла история.

Здесь замолчали все песни.

И в этой немой тишине,

Среди этого безглазого простора,

В горсти этого холодного пепла

И начало проклёвываться,

Как первый зелёный и хрупкий росток сквозь мерзлую землю,

Наше братство.

Не из изобилия, а из последнего глотка воды, которым делятся двое умирающих.

Не из славы, а из общего стыда.

Не из силы, а из общей, до костей пронимающей, немощи.

Это – отправная точка.

Отсюда, от этой черной ямы, мы и начинаем отсчёт.

И всякий раз, глядя друг на друга, мы видим не только лицо товарища,

Но и отражение той вдовьей земли в его глазах.

И это знание связывает нас узами крепче любой клятвы.

Узами общей потери, что стала общей основой.

Так где же точка отсчета? Где тот миг, когда поняли мы себя?

Не в пиршественном зале, где мёды пенились золотом в чашах.

Не на торжище шумном, где скрипели телеги, груженые всяким добром.

И даже не в светлом тереме, где мудрые старцы судили о вечном.

Нет.

Оглянитесь же взором своим вокруг – что видите?

Пустошь. Тьму. Пепелище.

Вот наш пиршественный зал – черное небо над головой, продырявленное чужими звездами.

Вот наше торжище – ветер, гоняющий по степи клочья пыли и кости.

Вот наш терем – холодная земля, что не дает тепла спине.

Мы подобны дубраве после страшной грозы,

Когда все могучие дубы повалены одним ударом,

И стоят лишь голые, обугленные столпы, указующие в небо,

Да мелкий кустарник, прижимающийся к земле в страхе.

И вот тогда,

Вот в эту самую пору,

Когда, казалось, сама надежда умерла, истлев в груди,

И будущее представлялось лишь продолжением этой ночи,

Мы, обожженные одним огнем, осиротевшие от одной потери,

Посмотрели друг на друга.

Не как прежде – с завистью к доспеху или с гордыней рода.

А увидели в глазах соседа то же самое, что горело в наших:

Боль вдовьей земли. Стыд поражения. И немой вопрос.

И тогда,

Без клятв громких, без обета, скрепленного кровью жертвенной,

Просто, как дышат, как протягивают руку, чтобы подняться с колен,

Подали мы друг другу руки.

Не для приветствия, а для того, чтобы ощутить: ты – не один.

Твоя пустота встречает такую же пустоту – и от этого рождается не новая пустота, а нечто.

«Вот в какое время, товарищи, подали мы руку на братство!»

Оно родилось не из избытка, а из последней крупицы.

Не из силы, а из признания общей немощи.

Оно стало не союзом для завоевания, а стеной для защиты последнего, что есть.

Когда отняли храмы – у нас остались лица друг друга.

Когда разграбили казну – нашей монетой стало доверие.

Когда умолкли княжьи веча – наш суд был во взгляде, понятном без слов.

И потому знайте, и твердо запомните:

В этом рукопожатии на пепелище – и есть сохранившаяся русскость.

Не в камнях храмов, истлевших в прах.

Не в грамотах княжеских, что ветер унес.

Не в сундуках с червонцами, что давно текут в чужих ручьях.

Она – здесь, в этой хватке, крепкой, будто держимся мы за край пропасти.

Мы стали живым градом там, где стены пали.

Мы стали немой песней там, где гусли порваны.

Мы стали последним оплотом самой земли, которая смотрит на нас теперь не как вдова,

А как мать, увидевшая, что семя ее, брошенное в черную почву, все же проклюнулось.

И это братство – не для утешения. Оно – меч, выкованный из остатков щитов.

Оно – знамя, сшитое из лохмотьев наших рубах.

Оно – закон, написанный не чернилами, а общей судьбой на скрижалях сердца.

И пока жива эта хватка, пока это плечо чувствует соседнее плечо —

Жива и земля. И русскость не имя, а дело.

Дело, начатое в кромешной тьме, с которого только и может начаться рассвет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СУЩНОСТЬ ТОВАРИЩЕСТВА

Итак, внемлите теперь, братья, сути слова моего.

Ибо много есть связей под луной, крепких и нерасторжимых.

Но не всякая связь – наше товарищество.

Взгляните на зверя лесного, на волчицу в глухом логове.

Разве не любит она щенков своих? Разве не вылизывает их шерсть, не кормит их своей грудью?

А когда грозит опасность, разве не оскалит пасть, не положит жизнь свою за них?

Любит! О да, любит жарко, кровно, без слов и раздумий.

Так же, как любит медведица своего медвежонка, а орлица – птенца в гнезде высоком.

И даже змея, холодная тварь, сторожит свои яйца.

Это – закон крови. Это – зов плоти, данный и зверю, и нам.

И человек не чужд этого закона.

Отец любит дитя свое, и нет для него милей лица на свете.

Мать любит дитя свое, и нет для нее боли сильнее, чем его боль.

Дитя тянется к отцу и матери, ищет защиты в их тени.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.