Седьмое колено

Глава 1. Портрет блудницы

Вернувшись из речного порта, Игорь Валентинович выпил залпом стакан водки и упал на диван. Пронзительный звон в ушах, сопровождавший его с момента крушения теплохода, не прекращался ни на секунду и не давал ни на чем сосредоточиться. Он лежал один в пустой квартире и вот только сейчас, когда водка горячей волною накрыла ненавистный звон, приглушив его, осознал, что мечтал об этом диване целую неделю. Всю нескончаемую неделю, которую гостила в доме толпа шумных родственников жены из Самары во главе с громогласной тещей. Чтобы как-то развлечь эту разношерстную компанию, наполовину состоящую из галдящих детей, он взял всем путевки на теплоход, теша себя надеждой, что после возвращения до поезда у родственничков останется лишь полдня, а там, после того как поезд скроется за поворотом, он в тишине развалится на своем любимом диване перед телевизором на долгих четыре часа. Именно столько времени жена будет пересказывать теплоходные впечатления соседке, а дети – играть с соседскими в компьютерные игры. На секунду он представил, что все оно так и случилось уже, час наслаждения настал, и потянулся за пультом – телевизионные новости враз развеяли иллюзии. Все каналы передавали одно и то же: «Теплоход «Булгария» затонул в водах Куйбышевского водохранилища у деревни Сюкеево… Спаслись 70 человек… 8 тел опознаны… Остальные числятся пропавшими без вести… Спасательные работы ведутся круглосуточно…»

Игорь Валентинович выключил телевизор и невидящим взглядом уставился на портрет прародительницы своей жены – Елена Семеновна смотрела на него надменно и бесстыже. Портрет был когда-то рисованным, потом искусно подретушированным, спрятанным под стекло, обрамлен в старинную рамку и выглядел вполне презентабельно. Дама, изображенная на нем, по рассказам, приходилась прапрабабкой теще Игоря Валентиновича и великой и неугомонной грешницей, страстно охочей до мужеского полу. Тесть Игоря Валентиновича жутко не любил этой родственницы, хотя подолгу, бывало, выпив, таращился на ее декольте.

– Все сгинете из-за нее, из-за блудни, – изрекал он глубокомысленно, воздев к небу палец, допивая последнюю рюмку настойки и почти уже направляясь в сторону спальни. – Потому что все вы – бабье бесовское племя – все вы в нее, все на одно лицо, все – родня и блудня! Все – до седьмого колена!

Тестя подхватывали под белы рученьки и, преодолевая его пьяное слабеющее сопротивление, вели спать. И долго еще из-за дверей спальни изрыгались проклятья в адрес дамы с портрета.

Теща же, а потом и жена, напротив, просто гордились и упивались историями про свою прапрапрапрабабку (никто никогда не мог точно сосчитать всех «пра-», поэтому каждый добавлял их количество по желанию). Истории пересказывали друг другу, подругам и соседкам. Не очень-то вслушивавшийся во всю эту ахинею Игорь Валентинович тем не менее не переставал удивляться, откуда берутся такие бесстыдные, на его пуританский взгляд, подробности, ведь если верить теще, дамы с портрета не было на свете чуть ли не лет двести. Но женщины всегда отбрыкивались от его расспросов шутками-прибаутками: мол, передавались эти подробности из уст в уста, из поколения в поколение, дошли до наших времен…

Теперь, оставшись в желаемой тишине и одиночестве, наедине с тещиной прапрабабкой и ее бесстыжим взглядом, раздевающим и прожигающим его мужское естество насквозь, Игорь Валентинович вдруг стал вспоминать обрывки историй, иногда доходивших до его слуха, и впервые, как покойный тесть, произнес: «Все сгинете из-за нее – из-за блудни!»

Он выпил еще водки и с трудом отвел от прародительницы взгляд. Отвел и опустил его на стол, где среди опавших лепестков роз, утопающих колючими стеблями в прозрачной вазе с мутноватой водой, лежала книга японского писателя Рюноскэ Акутагавы с загнутой посередине страничкой. Ее читала жена перед отъездом, она давно подсела на японскую литературу, страсть к которой наполнила их дом кучей всяческих японских безделушек: статуэток, вазочек и маленьких растопыренных деревьев в горшочках. Игорь Валентинович прочел первое попавшееся: «В бушующем пламени и дыму, истязуемые адскими слугами с бычьими и конскими головами, люди судорожно мечутся во все стороны, как разлетающиеся по ветру листья. Там женщина, видно, жрица, подхваченная за волосы на вилы, корчится со скрюченными, как лапы у паука, ногами и руками. Тут мужчина, должно быть, какой-нибудь правитель, с грудью, насквозь пронзенной мечом, висит вниз головою, будто летучая мышь. Кого стегают железными бичами, кто придушен тяжестью камней, которых не сдвинет и тысяча человек, кого терзают клювы хищных птиц, в кого впились зубы ядовитого дракона – пыток, как и грешников, там столько, что не перечесть…»

– Ад… – понял Игорь Валентинович, хотя поначалу было его посетили мысли о белой горячке. – Ад, преисподняя… – прошептал он. – Они все попали во второй круг ада – за грехи этой старой блудницы. А степень мучений в аду адекватна вине грешника… – бормотал он что-то давно читанное и забытое.

Он вспомнил красивое улыбающееся лицо своей жены… Такое же, будто скопированное, лицо дочки… Алебастровое, перепудренное до неприятного потустороннего эффекта лицо тещи – стареющей, но все еще видной матроны… Лицо младшего сына, не похожего на родню жены и радующего этим фактом и фактом продолжателя рода своего отца. Лица такой же по составу семьи брата жены тоже улыбались ему, оборачиваясь, – все друг за другом поднимались по трапу «Булгарии»… И все теперь в преисподней, заплакал он, пьяно всхлипывая, – все, кроме него самого. Потому что только он, единственный из этой веселой компании супружниных родственников, не потомок великой блудницы Елены Семеновны, он не отвечает за грехи ее молодости, и он уцелел.

Но что значит «уцелел», когда ад для человека иногда начинается и во время земной жизни, если уходят все, кого любишь? И Игорь Валентинович запустил опустевшей бутылкой в проклятый портрет на стене.

Глава 2. Под облаками

– Вот где он, скажи на милость, где он, твой любимый и единственный? Ненаглядный и неповторимый? – вопрошала меж тем не без издевки стареющая матрона Ольга Денисовна, возглавляя плавучую прогулку родственников по палубе «Булгарии». – Мы все вместе, и мы все рядом, а его как всегда нет!

Дочь снисходительно улыбалась, не обращая внимания на привычное брюзжание матери. Она, подобно курице-клушке, была рада, что все родные и любимые здесь, с ней, все вместе, под ее крылышком, а муж – он взрослый и сильный, он не пропадет, он просто чуть-чуть отстал от толпы всегда очень шумных и немного поднадоевших родственников, отошел покурить и насладиться тишиной.

…Откуда-то сверху, с неба, сквозь отражающиеся в воде облака, стали сыпаться в воду цветы и игрушки. Чьи-то незнакомые лица смотрели на них сквозь толщу воды, и иногда она чувствовала вкус соленых слез губах. Галина вглядывалась в эти лица с непонятной для себя надеждой увидеть среди них лицо мужа, и ей даже показалось, что оно мелькнуло среди прочих – родное и любимое. Этот факт ее несказанно обрадовал: она не понимала почему, но то, что он там, над облаками, а не здесь, под ними, наполняло счастьем ее ставшее вдруг прозрачным, как небо, и булькающим, как аквариум, сердце. Его присутствие наверху радовало даже больше, чем то, что все остальные здесь, рядом. Она улыбалась ему и желала счастья. Она видела, как он что-то бросил вниз, к качающимся на волнах цветам. Сквозь облака, переливаясь в лучах играющего с волнами полуденного солнца, быстро спускался к родственникам портрет загадочной блудницы Елены Семеновны.

– Уникальный случай, Господи, – льстиво делилась наблюдениями, созерцая опускающийся на дно застекленный портрет, Черная Тень с веером. – То столько десятилетий ни одного грешника к нам не попадало из этих – Бургановых, то сразу все семейство приплыло до седьмого колена. Род отмучился, род прекратился, – глубокомысленно подвела итог сказанному Тень.

– Да, отмучились, – согласился Всевышний, поднимая портрет, приплывший прямо к его ногам. – Можно было подождать еще лет несколько, чтобы восьмое колено успело у них народиться, но ведь за ней, – он потряс портретом перед носом собеседницы, – как ты помнишь, не только блуд. И не только на втором круге она у тебя пребывает все это время.

Глава 3. Святая русалка

В глубине Самарской области, недалеко от деревни Тростянка, близ дороги, ведущей к самым ягодным в этих краях лугам, есть озеро под названием Святая Русалка. Красивое озеро, заросшее по берегам вековыми ивами, с зеленой до изумруда водой, давнее-давнее, со своей историей. Много про него чего интересного рассказывают древние бабки, которых мало кто из молодежи слушает, потому что молодежь сейчас вся неместная, нетростянская, приезжая из Самары на выходные или на каникулы сюда отдыхать. Однако запрет на купание в этом озере чтут все любовники, потому что бывало тут всякое. Потому что и по сей день в этом озере случаются странные вещи, очень похожие на те, что происходили здесь много лет назад…

…Дочь купца первой гильдии Арутюнова красавица Елена замуж будто и не торопилась вовсе. Многие к ней сватались, позарившись на такие-то отцовские миллионы, но при отказе сильно не настаивали – будто узнавали что-то про нее такое, с семейной жизнью несовместное. Злые языки поговаривали, что никто эту богатенькую красотку замуж не берет по причине ее необузданной любви к противоположному полу. Арутюнов парочку злых языков изловил, и при одном упоминании о страшных пытках, которые купец обещал им устроить, они рассказали, откуда дурная слава про его дочь пошла. От художника, который пять лет назад рисовал с Елены портрет да позволил себе вольность: приличный-то портрет продал купцу, и украшал он теперь его столовую. А еще один, оставив в нем только Еленино прелестное личико, размножил, снабдив самыми непристойными эротическими прелестями, подробностями и одеждами, призванными соблазнять одним своим видом игроков в карты, на которых он эти портретики и намалевал. Карты пользовались большим спросом в Самаре, и лик купеческой дочери прочно связался и у игроков, и у женихов с образом распутной женщины. Конечно же, художник Арутюновым был пойман, и принял он от руки купца при полном попустительстве надзорных органов страшную смерть, но изъять все растиражированные колоды оказалось делом невозможным. Поэтому купец не стал сопротивляться, когда дочь нашла себе самого бедного жениха – конюха из их имения в Тростянке, к тому же моложе ее на десять лет.

После свадьбы молодые поселились в Тростянке. Арутюнов отдал дочери шкатулку с семейными драгоценностями, помог построить дом, подарил большую супружескую кровать с шишечками на гнутых спинках. Целую подводу подушек на гусином пуху снарядил от своего дома до Елениного… Она взбила их. Сложила горкой на кровати, накрыла белой, вывязанной кружевными морозными узорами накидкой, – отошла, полюбовалась на дело рук своих. Опять все разобрала и сложила по новой – теперь осталась довольна. В буфете полукругом расставила стопки, на другой полке – матушкины сахарницу и вазочки. На полу расстелила яркие половики-дорожки. На подоконниках – герани в горшочках. В передний угол на полочку поместила икону. В такой красоте конюх Павел еще никогда не жил. Аж оробел, когда вошел, присел на краешек табуретки, отер пот со лба:

– Как ты тут все, Олёна, прибрала красиво-то! – восхитился.

– Теперь так будет всегда! – пообещала жена. И обманула: так было только год. Потом чаще – кувырком, потому что родила Елена Павлу восемь сыновей и порядка в доме после первенца больше не видели. Как и достатка. До Арутюнова таки добралась Советская власть, которую в Тростянке долго не знали в лицо.

Он умер с горя очень быстро прямо на крыльце, где три дня просидел в переживаниях после бандитского, как он выразился, налета красноармейцев на его имение. Иногда поворачивался, смотрел через разломанную дверь на перевернутые шкафы, расколотые горшки, вздыхал, отворачивался, опять вздыхал – так и умер сидя.

А потом, уже много позже, Павла Елена проводила на войну. Пешком шли вдвоем до Хилкова – 15 верст. Завернули по дороге к озеру, искупались. Домой она вернулась на следующий день.

– Как там папка-то? – спросил старший Иван, обрадованный, что мать наконец вернулась, всучивая ей беспокойного мальца.

– Нет больше у вас папки, – сказала Елена и, спустив сына на пол, устало повалилась на кровать.

– Как это нет? – удивился Иван. – А где ж он?

– На войне он, – глухо ответила Елена и отвернулась к стене.

Проспала до вечера. Когда проснулась, наварила чугунок картошки, намыла огурцов с огорода, собрала всех вокруг стола. Ужин сыновья проглотили вмиг.

«Вот и осталась я одна с кучей вечно голодных мальчишек», – подумала Елена. А вслух сказала:

– Вот и остались мы одни. Будете ли мне помогать? Выживем ли?

– Выживем, матушка, – сказал Иван. – Мы все будем тебе помогать.

– Ну, тогда спать, спать идите, – улыбнулась Елена, погладив его по вихрам. – А я приберусь тут немножко.

Когда в доме все стихло, она присела перед окном. С портрета под образами, освещенный лунным светом, смотрел на нее Павел – молодой, красивый. «И мертвый», – прошептала она. И усилием воли втянула назад выкатившуюся было из правого глаза слезу. Колючий комок в горле тоже проглотила, запила ледяной водой из ковша, аж зубы заломило – отвлекло на минуту от дум горьких.

Она вспомнила, как он приходил к ней свататься – молодой, красивый, в драных штанах.

– Штаны сначала заштопай, жених! – посмеялась только.

И новые его штаны – сатиновые в синий цветочек, из сестринской юбки пошитые, в коих пришел к ней на следующий день с тем же предложением, тоже вспомнила – улыбнулась. Сразу тогда он ей понравился – голубоглазый, в этих синих цветочках, будто его и ждала всю жизнь.

Отец отговаривал тогда ее от свадьбы. Не из-за бедности жениха, а из-за возраста его:

– Слишком молод он для тебя, Елена! На десять, почитай, годков моложе. Начнет за девками бегать – знаю я их кобелиную породу – наплачешься!

– Не будет! – уверенно отвечала Елена. – Не позволю. Да и люба я ему, видно же.

– Это сейчас люба, а потом… Все они, мужики, одинаковы.

– И ты матушку не любил после свадьбы? – спросила она строго, изогнув дугою правую цыганскую бровь. – Только не ври мне сейчас!

– Я? Что ты! Что ты! – замахал руками Арутюнов. Но вдруг стух, смутился: – Но мысли гулящие были, признаюсь. Заглядывался на других. Но не успел, слава богу, огорчить матушку твою до смерти до ее. А после смерти-то – как отрезало, никого мне не надо стало… Но за тебя я тревожусь, не доверяю мужу энтому. Больно уж юн. Больно юн, Еленушка.

– Не надо, батюшка! – остановила она отцовские причитания. – Я с ним справлюсь. Я же вся в тебя!

Что не справилась с Павлом, Елена узнала месяцев за семь до рождения младшего сына. Ощутив как-то с утра знакомую тошноту у горла, она прислонилась спиной к печке, посмотрела на образа и стала молить Деву Марию о дочери. Молитвы нарушила тростянская сплетница бабка Серафимовна. Охая и отфыркиваясь, она ввалилась в дом и, обмахиваясь лопухом, попросила у Елены воды. Напилась, громко сглатывая и сверля из-за ковша Елену глазами.

– Отдыхашь? – спросила она.

– Обед вот стряпаю, – ответила Елена, поморщившись при слове «обед»: тошнота опять подкатила к самому горлу, едва не выплеснулась наружу – муторно стало, противно.

– А-а-а! Вон оно што! – закатила глаза к небу Серафимовна. – А твой-то где?

– В поле, – ответила Елена и тут же поняла, что чего-то недоброе принесла на хвосте старуха. – Чего пришла, говори быстро?! – потребовала, повернувшись к ней резко.

– Да я ничего, – завиляла хвостом Серафимовна. – Я просто так зашла, проведать. И Санька твой вон опять гусей моих гонят вдоль дороги – как же им жир-то нагуливать, когда он их гонят с утра до ночи…

– Говори, чего пришла? – склонилась над ней Елена, статная и сильная. – Или иди, откуда пришла!

– Не больно-то гостям рада ты, Елена, – сказала, поднимаясь с табуретки, Серафимовна, – а я ведь как лучше хотела – упредить. Уж все знают… Вся деревня кости им перемыват. Вон ни стыда у него, ни совести, ни благодарственности никакой… Жена с дитями да с коровой целый день тягается, а он с Веркой на Русалочьем озере прохлаждается… – И старуха растворилась за дверью, как и не было ее вовсе.

Елену будто кипятком ошпарили. Она вспомнила Верку – молоденькую девчонку с дальней стороны деревни, есть ли ей шестнадцать-то? Не могла припомнить точного возраста Елена. Зато помнила, как смеется задорно, какие ямочки на щеках, какая коса у нее жгучая черная прыгает по спине – извивается, будто живая…

Елена подошла к маленькому замутненному зеркалу, висевшему под образами, удивилась своему отражению. Какая-то измученная немолодая баба стояла перед ней – растрепанная, бледная. С выцветшими ресницами, лицо усыпано веснушками от солнца. Взгляд усталый, как у побитой собаки. Она сравнила свое отражение с большим досвадебным портретом, висевшим тут же, на стене, – как два разных человека, непохожих даже.

Схватив платок, Елена помчалась к озеру. Старуха была права: раздвинув ветви плакучей ивы, она увидела картину, которая во все времена начинала новый отсчет жизни в женском естестве. Елена едва удержалась на подкосившихся вмиг ногах. На траве, обнявшись, лежали двое: ее Павел и та самая Верка-разлучница. Черная расплетенная коса разметалась по траве, по ней ползла крупная божья коровка…

Елена разделась и, прячась за ветвями ив, тихонько ступила в озерную воду, охладила пылающее тело, поплыла в заводь. Там воронка, омут черный, туда страсть как захотелось нырнуть, скрыться, уйти навсегда… Пока плыла, желание утопиться сменилось другим, более праведным на тот момент. Она заметила, что Верка, отделившись от Павла, поспешила к воде. Не стесняясь, скинула с себя одежду и, ослепив бесстыдно своими прелестями на миг и Елену, и Павла, плюхнулась в воду. Завизжала, разбрызгивая ее, и погребла быстро-быстро, по-собачьи, в сторону Елены – к омуту. Павел тоже начал раздеваться на ходу, да запутался в штанах. А когда выпутался, Веркиных зазывных взвизгов слышно уже не было. Напрасно он искал ее и на суше, и на воде, нырял и подныривал под коряги – девушка как в воду канула. В нее она и канула…

Пришел он домой под вечер – мокрый и серый, места себе не находил, сел за стол, долго бултыхал ложкой во щах, блуждал глазами по столу, теребил руками скатерть…

Елена молча наблюдала за ним в зеркало, тихонько отжимая на пол все еще мокрую свою косу. Лужица не успевала наполняться – вода утекала в щель, в подпол, на проросшую прошлогоднюю картошку…

– Я справилась с ним, батюшка, – сказала Елена ночью, глядя в окно и вспоминая доброе отцово лицо. – И с ней я справилась, больше она мне не угроза, – добавила она. И, поворотившись к образам, горячо прошептала: – Не надо мне девочку, Господи! Пусть родится мальчик!

С той поры Елена частенько наведывалась к озеру. И открыла для себя много интересного. Оказывается, не только Павел облюбовал это живописное местечко для любовных утех. Многие тростянские полюбовнички здесь прелюбодействовали, и хилковские возили сюда на лошадях молодых распутных девок. И Елена, ослепленная мстительным гневом, не ведая ни страха, ни жалости, частенько заплывала в свою заводь и наблюдала оттуда за происходившим на берегу. А любовники недосчитывались то одной, то другой особо страстной своей половинки. И скоро за озером закрепилась дурная слава: мол, не зря озеро Русалочьим зовется – живет в нем русалка, которая прямо со дна озерного наблюдает и распознает, кто кому на его берегу изменяет. И самого виноватого утягивает к себе на дно. Поначалу, расположившись на бережку, все только посмеивались над этой озерной историей – утопленника-то ни одного ведь не нашли. Потом, расхрабрившись от самогонки да от безнаказанной воровской любви, в воду кого-нибудь тянуло обязательно…

А Елену частенько видели простоволосой у себя на огороде – она сушила волосы на солнце. И только старуха Серафимовна, всегда умевшая проводить нужные параллели, впервые боялась озвучить свои догадки: зеленые, русалочьи, как озерный омут, глаза Елены, какими она пригвоздила ее язык к небу в день, когда в деревне узнали, что Верка не вернулась с озера, не давали ей покоя…

P.S. P.S…

…С неба лил дождь, выл холодный ветер, жара, от которой все изнывали с утра на древних развалинах, улетучилась куда-то безвозвратно. Вокруг не было ни души, помощи ждать неоткуда, и женщина, толкая перед собой вертлявое бревно, поплыла вперед, ведь не море же безбрежное вокруг – всего лишь река Волга, хоть и самая широкая река в России.

…Толкая перед собой вертлявое бревно, на котором лежала мокрая и окоченевшая Мила, Оксана старалась не думать о нескончаемости этой холодной ветреной ночи. Вспоминала вчерашнюю жару в древнем Болгаре, желая пропитаться ею до костей и согреться, молила небо о рассвете, чтобы хотя бы видно стало, куда плыть. Еще молила о том, чтобы дочка выжила: доплыть бы до берега и положить ее на песок – и можно умирать, люди найдут ее, в этом Оксана была уверена. Людей на суше много, особенно днем, особенно летом, особенно у реки… Женщина старалась бултыхать ногами, но их уже не чувствовала, плыть помогала себе руками – гребла то левой, то правой, отчего бревно двигалось зигзагами.

Часть 3. Замены