- -
- 100%
- +
Просто рада, что мне удалось помочь хорошему человеку и Ашот останется с работой. В Литвинове и его возможностях я почему-то не сомневаюсь.
Можно было, конечно, использовать этот шанс, чтобы разобраться с певицей, которая испортила жизнь моей семьи и ушла от ответственности за ту аварию, но, выбирая между живыми и мертвыми, я всегда буду топить за живых.
В конце концов, Андрея не вернуть.
— Она танцует под Шадэ, танцы прямо на мне, танцы прямо во сне — снова подпеваю радио.
— Милочка, ну дай ты соседям хоть минуту покоя. Весь вечер у них над головой бьют клюшкой, по утрам — концертная программа.
— Ты видела их смурные лица? Небольшой заряд бодрости им не помешает.
— Заряд бодрости будет у тебя, когда у нас снова заявится участковый.
— В прошлый раз он ушел довольным.
— Да уж. Пришел по жалобе на шум после двадцати двух ноль-ноль, а ушел в слезах из-за того, что ты его разговорила, и он вспомнил, что в детстве у него украли вагончики с животными.
— Это был трамвай и зайцы, как у Чуковского, — помешиваю кашу. — Потеря сформировала в нем отсутствие безопасности и чувство незащищенности. Я всего лишь подсветила проблему. Выводы Сергей Леонидович сделает сам. И кстати, с добрым утром, мамочка!
Выключив плиту, звонко целую маму в щеку и порхаю до холодильника, дверца которого усеяна всячиной.
Здесь и магниты, и детские рисунки, и прочая требуха.
Но главное — наша семейная почта.
Этот ритуал я внедрила не так давно, но исправно пополняю ящики всех домочадцев. А вот они считают идею странной, поэтому мой отсек всегда пуст.
Я сажусь за стол, попиваю свой вкусный, жасминовый чай.
Настраиваюсь.
Схватив ручку, посматриваю под мойку и пишу послание дня для сына:
«Я знаю, что ты самостоятельный мужчина. Самостоятельные мужчины выносят мусор. Целую. Твоя мама».
Затем для дочери.
«В твоем портфеле две конфеты. Первая — для тебя, если будет грустно. Вторая — для того, кто еще грустнее. Если таких нет — не ешь, пожалуйста, две. Беллочка Юрьевна в отпуске, а пойти к незнакомому стоматологу ты откажешься. Целую, моя милая. Твоя мама».
И маме:
«Не забудь закрыть дверь, когда пойдешь на рынок. Не покупай яйца, даже если они дешевле, чем вчера. У нас в холодильнике четыре десятка. Даже если на пять рублей, мама. Не надо. Умоляю. Целую. Твоя дочь Мила»
После завтрака направляюсь в свою спальню мимо просторной гостиной и «рисую» лицо. Настроение у меня распрекрасное, но, когда я открываю платяной шкаф, на глаза сразу же попадается коробка от старого принтера, которая должна быть заставлена другими коробками. От обуви и постельного белья.
Всю легкость сносит горькая удушливая волна.
Я качаю головой.
Грустно улыбаюсь.
Уже гораздо медленнее выбираю рубашку мужского кроя и джинсы глубокого синего цвета.
Одевшись, дополняю образ аксессуарами. Объемным колье-гвоздем и серьгами. На мочке одного уха покачивается луна, другого — солнце.
У порога отыскиваю красные кожаные балетки, прячу распущенные волосы под ярким, шелковым платком и наполняю нужной всячиной плетеную сумку через плечо.
На нос опускаю массивные солнцезащитные очки в глянцевой черной оправе.
Курогрудку второй день будто бы случайно забываю в холодильнике и выбегаю из квартиры.
Получается очутиться в офисе до того, как небо затянет тучами, а укладку испортят тяжелые капли дождя.
Поздоровавшись с охраной, захожу в лифт и вздрагиваю, когда закрывающиеся двери останавливает сильная рука.
— Доброе утро, Давид Андреевич! — приветливо здороваюсь с соседом.
— Доброе! — он хмуро осматривает лифт, мою одежду, встает ко мне спиной и нажимает на кнопку.
Молча изучаю черный классический костюм и воротник белой рубашки, еле заметную седину у висков. В носу ощущается легкий аромат табака и мужского парфюма.
Из лифта выходим друг за другом.
Я впервые замечаю, как два моих шага попадают ровно в такт к его одному, и раздумывая об этом не сразу замечаю, что мой ключ не подходит к замку.
— Что за черт? — шепчу, распрямляясь и воинственно обнимая ремешок сумки на плече. — И как это называется?
— Без этого будет сложно, Мила! — летит хриплое в спину.
Обернувшись, зависаю на черном шелковом галстуке и слышу легкое позвякивание чуть справа.
— Вы поменяли замок в моем кабинете? — теперь я хмурюсь и шокировано забираю связку ключей.
— Это сделала управляющая компания. Не буду скрывать — по моему запросу.
Я открываю дверь и сразу же зажигаю свет.
— Я думала, ваша щедрость ограничится помощью Ашоту, — говорю, разворачиваясь и приобнимая дверь.
Литвинов смотрит мне в глаза и, прежде чем скрыться в своем прокуренном кабинете, с мрачной иронией отвечает:
— Будем считать — это на сдачу. Хорошего дня.
Глава 11. Милослава
— Плюшка была миленькой — всхлипывает Диляра.
Я изображаю полнейшую вовлеченность, но украдкой поглядываю на дверь с новым замком.
В своей жизни я привыкла полагаться только на себя. И нет — никакая я не жертва — это мой осознанный взрослый выбор. Прожить эту жизнь ярко и в кайф, но без партнера.
Отсюда — мой шок!
Для кого-то подобное проявление Давидом Андреевичем Литвиновым самцовости и мужской заботы — самое настоящее счастье.
Но только не для Милославы Селивановой.
Я привыкла сама вести дела и не быть никому обязанной. Сейчас же чувствую себя именно так. Вчера облапал за просто так. Сегодня вот замки поменял. Что теперь меня ждет?
Мало ли что там у него в голове?
Может быть, он вообще контуженый!
Выглядит Давид Андреевич как питбуль — черный, насупленный и мрачный. Вот теперь и думай, что он хочет на самовыгуле и без намордника Прижимался ко мне вчера своими гениталиями. Я ведь взрослая женщина — все прочувствовала.
— Беленькой, а на лапках такие пятнышки. Будто сапожки, знаете? И хвост Хвост такой необычный. Т-о-олстый, дли-и-инный, как у питбуля
— Простите? Как у питбуля? — округляю глаза, выплывая из мыслей.
— Ну Хвост у моей Плюшки! — обиженно смотрит на меня.
Уверена, лицо мое в цвет акцентной стены напротив — терракотовым становится.
Господи, что за мысли, Селиванова!
Секс для тебя давным-давно — максимум слово из четырех букв в сканворде, название коктейля в отпуске или разборки с соседями сверху. Они так шумят — вот честно, другого эпитета не подберу — я затрахалась!
Участковый наш вопрос решить не может, всем остальным из подъезда тоже все равно. Беспредел какой-то.
— Вы показывали фото Плюши. Я помню. — живенько киваю и делаю пометку в блокноте. — И правда, она была очень милой собакой. Никогда таких не встречала!
— Спасибо, — Диляра с гордостью благодарит и вытирает слезы пухлыми пальцами. — Муж смеялся над Плюшей, называл ее Тумбочкой из-за того, что она была неповоротливой Но для английского бульдога это нормально
Вот
Кажется, нащупала что-то стоящее.
— Вам было обидно, когда ваш муж так ее называл?
— Очень. Мы с Игорем из-за этого ругались.
— Вы говорили, что практически не ругаетесь с мужем? — подглядываю в блокнот.
— Да А вот из-за Плюшки я на него крепко обижалась. Он оправдывался. Мол, это шутка, но я чувствовала, что специально так говорит. Чтоб меня позлить
— Что еще вы чувствовали, когда Игорь называл вашу собаку Тумбочкой?
— Я на него злилась. — шмыгает носом.
— Это все?
— Нет Мне казалось Боже, это так стыдно.
— Стыдно сейчас озвучить при мне или то, что говорил Игорь, казалось вам стыдным?
Она замирает и смотрит в окно.
Думает долго.
— И то и другое стыдно — тихо отвечает.
— Мы можем не говорить об этом, если
— Нет, я скажу, Мила. Мне казалось, что Игорь говорит это мне. — поворачивается и выплескивает из себя.
— То, как обзывает собаку? — я удивляюсь.
— Да Что я толстая. Я неповоротливая
— Он вам говорил когда-то так?
— Напрямую в мой адрес муж такое сказать не может.
— Хотите — поговорим об этом?
— Д-да — плачет еще сильнее. — Игорь никогда не критиковал мою фигуру, тем более что она испортилась после того, как я родила детей.
— Напомните, сколько лет вашим малышам?
— Младшему четырнадцать, — смущаясь, озвучивает возраст.
— Ах Ясно. — обескураженно делаю пометку.
Мой кабинет не создан для того, чтобы обвинять или давить. Я даю людям поддержку. А в случае с фигурой сама склонна к полноте, поэтому знаю, как это сложно — держать себя в руках. Клянусь курогрудью!
Сессия заканчивается как никогда продуктивно — постановкой проблемы.
Очень часто наши беды связаны не с конкретной потерей, а с чувствами, которыми мы себе по отношению к ней разрешаем. У Диляры умерла собака, но это не только питомец. Еще и буфер в отношениях с мужем. Контейнер из ее обид и замалчиваний.
Мы прощаемся до следующего раза.
Как только остаюсь одна и заканчиваю с записями, в дверь настойчиво стучат. Следующая клиентка назначена через час, у меня окно, поэтому даже не удивляюсь, когда на пороге оказывается Литвинов.
Без пиджака и с подвернутыми до локтей рукавами белоснежной рубашки.
— Можно? — с интересом осматривается.
— Давид Андреевич, проходите! — я поправляю платок и смотрю на свой кабинет мужскими глазами.
Здесь — очень по-домашнему.
Рабочая зона с письменным столом и офисным стулом у окна.
В стороне мягкий, обволакивающий диван и уютные кресла.
Их два.
Одно — глубокое, в которое проваливаешься, как в воздушное облачко. Второе — больше похоже на классический советский вариант с деревянными подлокотниками. Твердое, с высокой спинкой. Развалиться в таком не получится, но не все чувствуют себя безопасно в облаках. Кому-то нравится ощущать под собой жесткую реальность.
Перед консультацией я всегда интересуюсь, какое кресло сегодня хочет выбрать клиент? Сама же довольствуюсь свободным.
Между кресел стоит журнальный столик, на котором я храню салфетки, графин с водой и волшебную тактильную коробочку. В ней есть гладкие морские камни, шарики с шипами и различные деревянные фигурки. Каждый возьмет свое. Ведь кому-то легче говорить, когда руки чем-то заняты. Я и сама такая.
На стенах нет ничего кричащего. Только одна картина. Моя любимая. На ней из черной сухой земли в обыденную, даже ужасающую серость пробивается зеленый, нежный росток. Это сакральный смысл моего ремесла. Дарить надежду на рост и верить в силу людей.
— А хотите чай? — я вдруг решаю быть гостеприимной хозяйкой.
В конце концов, человек он неплохой. Отзывчивый. Это я уже поняла.
— Чай? С вами? Можно — говорит он как-то завороженно, разглядывая мое лицо.
Я задираю подбородок и дефилирую к импровизированной кухне. У меня здесь порядок. Бардак я не люблю, а от грязной посуды начинаю чесаться — антисанитария же полная.
— У меня здесь целая чайная коллекция по настроению, — оборачиваюсь, чтобы проверить, куда он смотрит. Успокоившись, что в окно, предлагаю. — Вы можете выбрать любое кресло, Давид Андреевич.
Отвлекаюсь и рассматриваю кружки с мотивационными надписями.
«Психолог от Бога»
«Все хотят результат, а я — выходной»
«Иногда человека не надо чинить. Его надо обнять»
«Я раньше почему злой был, потому что у меня психолога не было»
Себе выбираю первую, ему — последнюю, и тянусь к подносу с чаем.
Улыбаюсь.
— Итак. Что вы выберете? При усталости — облепиховый. При тревоге — с мятой. Если настроения нет — закатываю глаза, подозревая, что это его случай. — С апельсином и клубникой
— Мне без разницы. А вы какой будете?
— Жасминовый. — беру пакетик.
— И от какого он недуга?
— Это секрет, — оборачиваюсь с мягкой улыбкой и качаю головой, потому что вместо того, чтобы занять одно из двух кресел, он уселся на мой офисный стул и разглядывает семейные фотографии. Дети на них совсем маленькие, на одной даже есть Андрей. — Вы заняли мое место.
— Не люблю сидеть спиной к входу, — говорит он, наконец-то отводя глаза от стола и складывая руки на груди. — Привычка.
— Вы хотите поговорить об этом? — включаю психолога.
— А чего об этом разговаривать? Двадцать лет в засаде штаны просиживал.
— Так что с чаем, Давид Андреевич? — мягко напоминаю.
Он усмехается.
— Только не мята. Меня с нее воротит, будто я гамна въеб В общем, не люблю!
Я качаю головой неодобрительно.
Какой же он матершинник и грубиян! Но с харизмой.
И хвост. Хвост как у питбуля.
Зачем мне эта информация?
— Тогда будете пить, что дают. — ворчу под нос и с заплетающимися ногами несусь к столу.
— Главное, что дают — прилетает куда-то в грудь и растекается теплом внизу живота. — С остальным уже разберемся!
Глава 12. Милослава
— Подождите пять минут. Пока настоится. — делаю шаг назад и смотрю на сильную мужскую руку, обнимающую кружку на моем столе.
Вот оно мне надо?
Жила я и не знала эти руки с густыми короткими на предплечьях и массивными часами на запястье.
— Это хорошо. Люблю, когда настоится — специально смущает меня Литвинов двойным смыслом сказанного.
Я опускаюсь в жесткое кресло.
Почему не мягкое?
Все просто — хочется как-то подсобраться и не расплываться лужицей. Может, он мужчина и видный, но я тоже не уцененка какая-нибудь.
И помощь мне его не нужна. Я женщина самостоятельная и суверенитет свой охраняю покруче питбулей.
Сама танцую, сама пою, сама билеты продаю.
Так привыкла.
Закинув ногу на ногу, аккуратно отпиваю чай с ярким жасминовым вкусом и поднимаю глаза, ожидая, что полковник наконец-то разъяснит для страждущих, зачем пожаловал.
Сомневаюсь, что у него в кабинете кружки закончились? Или ему дымоган надоел? Как вообще он в нем дышит? Испытываю дикое сострадание к его легким.
Светло-голубые озера глаз сужаются и молча меня изучают. Долго и внимательно.
Впервые в кабинете, в котором каждую деталь я лично создавала для комфорта, чувствую себя неуютно. Как микроб под микроскопом.
— У вас разные серьги? — хрипло спрашивает сосед.
Я инстинктивно тянусь к уху.
Ну и зрение у человека. Только позавидовать.
— Да, — поглаживаю металлическую луну.
— А еще вы носите разные туфли?
— Хочу похвалить вашу наблюдательность.
— Это что-то значит или вы просто не заморачивались с утра? — мрачно интересуется.
— Я выгляжу как женщина, которая не заморачивается, как она выглядит? — за заносчивостью скрываю, как сильно оскорбляюсь.
— Я же не так сказал. Пожалуйста, не быкуй. — примирительно говорит.
Не быкуй пожалуйста?
Какой вежливый австралопитек!
Отхлебнув чай, морщится и опускает взгляд в вырез моей рубашки. Живет в нем слишком долго по меркам приличий.
Я не выдерживаю
Пожалуй, сейчас и правда "быкану".
— Вы специально меня смущаете, Давид Андреевич? — спрашиваю без какой-либо агрессии, но так бодренько. Очерчивая личные границы строгим голосом.
— Да в рот мне пароход. Я тебя смущаю? — усмехается.
Откидывается на спинку стула.
— Есть такое. Все эти ваши взгляды, полунамеки, отдающие пошлостью и сексизмом.
— Рад, что ты заметила. А то я стараюсь. — бьет по карманам на брюках в поисках пачки.
— У меня здесь не курят, Давид Андреевич.
Его лицо становится серее.
— Ладно уж Не буду прыгать в ширину, Милослава Селиванова, недорогих дел мастер. Я этого не люблю. Хочу тебя конкретно в ресторан пригласить. Ракам фиги крутить и шампанским запивать.
— Меня? В ресторан? — не могу сдержать удивления.
— Ну да. А че ты все переспрашиваешь? — прищуривается. — Я же не слезы на кулак намывать к тебе пришел, а по-соседски.
— А замки мои вы тоже поменяли по-соседски?
— Ну да.
— И теперь я с вами должна пойти в ресторан?
— Ну да. — насупленно ворчит. — Погоди, ты меня за слова не прибалтывай. Про «должна» я не говорил. Сказал же — хочу тебя пригласить.
Я считаю до пяти, чтобы не вспылить.
— А повод?
Он явно злится, снова бьет по карманам на брюках.
Широкие плечи опускаются.
— Блядь, вспомнил. — ворчит под нос и отворачивается к окну.
— Что?
— Почему я порядочных баб не люблю
— Хотите поговорить об этом?
Он снова смотрит на меня и с дурацкой, солдафонской честностью говорит:
— Да что ты все со своими разговорами? Понравилась ты мне, что мы как маленькие. Вот это все у тебя! — глядя на меня, очерчивает ладонями мою фигуру-грушу. — Зашло очень. Я на тебя уже два месяца оглядываюсь. Вернее, на все, что от тебя осталось — недовольно цокает и выдает напоследок: — В койку с тобой хочу.
Не теряю самообладание.
Мне на сессиях, чего только не говорят.
Одна клиентка минет начальнику мужа случайно сделала. Поехали они на тимбилдинг в лес, а она ночью палатку перепутала. Уже в процессе по лимонам на трусах да по кряхтению поняла, а муж после поездки довольный — повышение получил. Теперь вот клиентка переживает, как такое скажешь?
Давид Андреевич смотрит на меня выжидательно.
— А я думала, вы хотите в ресторан
— Это я так завуалировал. — рассекает воздух ладонью и трет щетину на подбородке. — Для приличия
Ах
Вот оно что?
— С раками — красиво получилось. — хвалю.
— Рад, что ты оценила. Все остальное тоже оценишь
— Это что же?
— Все, что женщине одинокой нужно. Не мне тебе объяснять. Короче, твои проблемы — теперь мои проблемы. Если надо чего, я всегда помогу. И деньги есть.
— Очень мило.
— Ну и в остальном. Тебе понравится, не сомневайся. Мужик я серьезный, не балабол и не распиздяй, руки мою, в полном расцвете лет
— Как Карлсон? — поддеваю.
Он напрягается, будто вспоминая?
— А при чем здесь этот американец?
— Американец?
Невероятно.
— Такер Карлсон. Журналист, который у нашего начальства интервью брал Я тот день хорошо помню. Моя смена. В Кремле народу было — жуть.
— Давид Андреевич, вы издеваетесь? — не могу на него не злиться. Какой еще Кремль?
— Я издеваюсь? Это ты его вспомнила.
Смотрю на него пораженно.
Серьезно? Он Карлсона, который живет на крыше, не знает?
— Ну так что? — полковник теряет терпение и снова ныряет глазами в мой вырез.
— Я, пожалуй, откажусь. — задираю подбородок и выпрямляю плечи.
Мрачнеет и снова бьет по карманам.
— Не увлек я тебя идеей-то? — нюхает сигарету и вставляет в зубы незажженную.
— В какой-то момент было очень заманчиво
— Это до Карлсона, наверное. — удерживая фильтр губами, ворчит.
Я еле сдерживаю улыбку.
— Приблизительно.
— Зачем ты о нем вообще вспомнила?
— Я, Давид Андреевич, отношений не ищу — развожу руками.
— Тут мы с тобой как пазл совпали, Милослава.
— а без отношений сексом не занимаюсь.
— А нет Все-таки разные. — вздыхает с сожалением. — Не хочешь, значит?
Я не очень гостеприимно поглядываю на часы.
— Вы лучше еще заходите по-соседски! Чай пить Я всегда рада.
— А хотя бы потрогать
— Давид Андреевич, — демонстративно поднимаюсь и указываю на дверь. — У меня консультация. Идите к себе.
Он нехотя поднимается, поправляет ремень и смотрит на дымящийся чай.
— Допьете у себя. Кружку я потом заберу
Глава 13. Давид
Распечатав с утра глаза, первое, на что падает взгляд — пепельница с превратившейся в горстку пепла сигаретой и стакан с не тронутым эксклюзивным виски.
Даже не пригубил, твою мать.
Вырубился как сука.
Старость — гадость.
— Допустим — поднимаюсь с небольшой тахты, на которой вчера закемарил и потираю трехдневную щетину.
В рот будто муравьи нассали.
Скинув помятые брюки, с кряком опускаюсь на пол и отжимаюсь до тех пор, пока не подведет сбитая куревом дыхалка. Для разгона крови, так сказать — положено.
Потом, проигнорировав бритву, прусь в душ и сразу в шкаф — за чистыми трусами, новой сорочкой и костюмом из химчистки.
Спустя полчаса закидываю в себя кофе уже новенький-готовенький.
Первым делом еду к Жанне.
На вещевом рынке народу — тьма тьмущая. Продираюсь сквозь толпу, с опаской посматривая на крупных теток и усатых мужиков, не дай бог — не заразили бы. Долбанутые какие-то. Чтоб я в четверг с утра за шмотьем китайским пришагал? Да с хера ли?
— Давид. Ты приехал? — Жанна вскакивает из своего начальского кресла, поправляет пепельные волосы и порхает мне на встречу.
В светлом кабинете надушено так, будто мои ночные муравьи здесь тоже были.
Морщусь.
— А у тебя были сомнения?
— Нет, конечно, — лезет под пиджак.
— Я вроде за слова всегда свои отвечаю. Пиздобольством не отмечен. — подкуриваю и принимаю объятия.
Как присоска е-мое.
И ведь не обидишь? Терплю, хотя все это слюнтяйство в вертикальной плоскости осуждаю.
Хотя
Моя левая рука соскальзывает к подолу. Ничего не могу с собой поделать — чисто мужское. Люблю я задницы покрупнее да помясистее.
Жамкаю приветственно, типа рукопожатия.
— Давид, — взвизгивает, как девица. — Ну не здесь же Конечно, я знала, что ты поможешь. Мы ведь люди не чужие.
Жанна наконец-то отлипает, садится обратно и, позвякивая массивными кольцами, вытягивает из пачки тонкую сигарету.
Это тебе не соседка моя.
За курение пиздеть не будет, еще и компанию составит.
Вот клянусь — нормальная баба. Не комфорт класс, зато без выебонов и без «я не такая-жду трамвая». Все они такие и все ждут. И трамвай, и даже двухколесный, проперженный драндулет, который в их глазах первые полгода видится не меньше, чем «Феррари».
Просто хотят сказку про «долго и счастливо», а я не сказочник ни разу. Помимо супруги своей, мир покинувшей, столько в жизни случаев навидался. Нет в ней ничего вечного. Ни людей, ни чувств, ни нервов. Потому лишнего не обещаю, но сделаю все от себя зависящее, чтобы время, проведенное вместе было в кайф и с комфортом.
Ну и потом не обижу.
Поэтому и приехал.
— Ну чего там у тебя? — стряхиваю в пепельницу.
— Да какие-то непуганые в этот раз. Молодые и борзые, видно, что спортсмены. Пришли на прошлой неделе, разгром устроили. Думала отоспятся, а они снова тут как тут. Заладили: мы ваша крыша, будете нам платить тридцать процентов от выручки с рынка. Это что происходит, Давид? Мы в девяностые возвращаемся?
— Да на дурака работают. — хмурюсь. — Какие на хрен девяностые? Не выдумывай. У них от девяностых один сифилис. И тот врожденный. Черкни-ка мне цифры, я пообщаюсь Разберусь.
— Сейчас, — она подрывается к телефону и че-то так кумекает у себя в башке. Потом смотрит на меня боязливо. — Ты только осторожен будь. У них оружие — уже шепчет.
— Жанна! — я раздраженно вздыхаю, тушу окурок и поднимаюсь. — Не учи отца ебаться. Сказал же — разберусь.
— Кстати, — она откидывается на спинку стула и начинает закручивать прядь на палец. — А что это ты не звонишь? Не приезжаешь?
— Пост у меня.
— В смысле?
— Аппетит нагуливаю. Перед Пасхой — лыблюсь.
Почему — сам не знаю?
— Так Пасха же прошла Ты заезжай, Давид.
— Заеду! — киваю и прячу визитку с номером «крыши».
Реально молодежь нынче берегов не видит. Мудрость и опыт не уважают.
Жанна на этом рынке еще в начале двухтысячных банчила, может, в чем-то и дура, но девка работящая, с молодости пахала и свое место выгрызла вполне заслуженно. Да и с Администрацией района дружит.
Пока еду на обед с дочерью, набираю юным рэкетирам.
— Да! — бандит отвечает сонно.
Ну? Говорю же, бездельники.
Время — обед, он еще подушку носом трахает.
— Ты кто? — спрашиваю, открывая окно.
— В смысле? — голос становится хамоватым.
— Имя, фамилия. Ориентацию можешь не называть. И так знаю, что пидор.
— Ты че? — спрашивает ошалело. — Ты кто такой? Че те надо?
— Жанну с рынка знаешь? Больше ее не беспокой. А нет — цветов привези. В качестве извинений, да побольше.
— А ты че ее крыша?
— Мансарда. — усмехаюсь и хмурюсь, глядя на новую развязку.
Москва. Это ж надо, как все перестроили.
А я ни петь, ни свистеть. Хоть по карте не езди.
— Это наш рынок. — басит старается молодой.
— Чей это наш?
— Группировки нашей.
— Мухосранской?
— Почему? Ты че мужик? Охренел? — вопит. — Лосиноостровские мы.
— Еще хуже
— Ты за базаром следи.
— А ты потеряшкой не прикидывайся. Еще раз к Жанне сунешься, будешь по всему городу своих лосей собирать и плакать.
— Нет. Ты охренел, мужик. Давай стрелу забьем. Пообщаемся.
— Как же тяжело с вами — вздыхаю. — Ну, давай.
— Завод автомобильный старый знаешь?