Искры Последнего Лета

Глава 2. Три сосны24 – Часть первая

До рассвета оставалось немного времени, по меньшей мере, половина часа25, однако первые лучи солнца уже надорвали тьму, плотной пеленой укрывшую простирающееся на длину взгляда поле, танцуя то тут, то там холодными отблесками пронзившего ее меча.

Во мраке тесных сеней трое готовились к пути, мало отличающемуся от побега, в последний раз проверяя все необходимое. Наступившее, не по-летнему студеное, утро словно дым развеяло теплую атмосферу, что едва успела воцариться среди них. Ни один не решался произнести ни слова, будто бы то могло в один миг порвать до сих пор лишь сильнее натягивавшуюся нить напряжения.

За дверью их поджидала полная неизвестность, что сама по себе была на порядок страшнее беснующейся толпы селян или же раздирающей плоть пасти кровожадного зверя, ведь именно от нее было никуда не деться и именно она была для путников одновременно и худшим, и лучшим исходом их отчаянной попытки спасти невинную жизнь.

Сам же Еремей, придерживаемый братом, казалось, был готов вот-вот провалиться в такой желанный, ввиду своей редкости, сон, из которого его так вероломно ни свет ни заря выдернула пара спасителей.

Лишь приоткрывшись, его красные от застывшей в них крови глаза вновь смыкались. Мальчишка пошатывался. Не ясно, выдержали бы его исхудавшие от голода ноги и мигом дольше, если бы огромные, по сравнению с его собственными, руки брата не прижимали все ближе, едва не удерживая на весу хрупкое юношеское тело.

Вид мальчишки вызывал в Леле чувство скорби, которое, как он сам полагал, должно было давно притупиться после всего, что ему довелось повидать за время скитаний по землям Яви. Едва ли не с первого взгляда на Еремея в горле его появился ком, до сих пор не желающий куда-то уходить, напротив, разрастаясь и сдавливая внутренности, стоило лишь единожды развить копошащуюся в голове мысль о судьбе братьев.

– Давай сюда.

Не дожидаясь реакции, Лель выхватил из рук Деяна котомку26, в которую была собрана их скромная провизия и пара необходимых в дороге снастей.

– Ты же видишь – он не может идти сам. Будем ковылять – нас умудрятся схватить даже те, кто проснется к полудню.

Глаза Леля были куда меньше подвластны лишающему остроты зрения сумраку, а потому сейчас, в тайне, он имел возможность наблюдать растерянность на лице старшего из братьев.

«Неужели я выразился неясно?»

Лель вздохнул.

– Возьми его на руки и… – его взгляд обвел бедное убранство полупустых сеней,накрой чем-нибудь – сейчас сыро, а его тело куда слабее обычного – только так уморишь… Да и днем, глядишь, ненароком солнце припечет.

Деян, чье беспокойство о брате в преддверии выхода за пределы дома, казалось, стало лишь сильнее, не мог не согласиться со словами на удачу посланного им помощника, а потому закинутый на закорки Еремей вскоре был надежно скрыт от солнца и чужих глаз найденной в избе ветошью, отличаясь от укутанного в саван покойника лишь тем, что его тонкие словно голые кости руки, с удивительной для них силой, сами обхватывали шею брата.

На удачу, во дворе расположившейся почти у самого края деревни избы не было ни души. Взволнованных событиями последних часов беглецов встретило самое что ни на есть спокойное и умиротворяющее своей безлюдной тишиной летнее утро. Никто не собирался препятствовать их попытке покинуть эти места. По крайней мере конкретно в данный момент.

Несмотря на все опасности, с которыми им возможно лишь предстояло столкнуться, в сердцах братьев и преисполнившегося к ним сочувствием Леля зажегся слабый огонек надежды на то, что путь окажется куда проще, нежели они того ожидали.

С каждым их шагом прочь вероятность погони становилась все более призрачной.

Лель, однако, и вовсе не думал, что теперь хоть кто-то осмелится броситься вслед за пересекающими едва освещенное солнцем поле фигурами, ведь едва заметно рассекающая рожь тропа, по которой они следовали – была ничем иным, как прямой дорогой к похоронившему под своими ветвями множество местных мужей лесу.

– Те, кто в силах своих не уверен, в лес за нами так и так не отправятся – одно дело двое человек, другое – Леший, али иная какая нечистая. Не так они смелы и дурны, чтобы животами своими за соседей лечь. Те же, что подюже вряд ли вперед скумекают, что мы к лесу двинем. А когда поймут, так с голыми руками туда никто не сунется, а мы за время их сборов уже далеко отойдем. Коль повезет, и вовсе преследовать не решатся, – объяснял часом25 ранее Деян свой план.

– А мы значит решимся?

Было очевидным, что место, куда не осмелится сунуться группа сильных мужчин не окажется приветливым пристанищем для безоружных беглецов, один из которых немощный и не способный устоять на собственных ногах юноша.

– И мы – нет. Что бы в лесу ни водилось, нам троим с ним не справиться – пойдем вдоль опушки. Деревья там густые, с деревни нас на таком расстоянии точно не увидят, да и Леший, глядишь, по опушкам не шарится.

Последнее Лелю казалось довольно сомнительным. Они до сих пор не знали, что убило аварского посла, прежде позволив ему выбраться к той самой опушке. Проверять же лично, что за зло поселилось в лесу, совершенно не хотелось. В конце концов, даже будучи бессмертным, Лель оставался простым, не наделенным особыми силами, а уж тем более боевыми навыками, духом страсти и, в случае чего, вряд ли смог бы уберечь от опасности сразу двоих.

К счастью, лес, в ветвях которого радостно играл легкий ветер, заставляя листья многочисленных деревьев переливаться в свете еще не опаляющего жаром, но уже заливающего все пространство утреннего солнца, выглядел довольно обычным. Время от времени глядя по сторонам, Лель изучал местные колориты, на которые вчера из-за свалившихся на него событий не обратил никакого внимания.

Пестреющий свежей зеленью и наполненный голосами уже давно проснувшихся птиц лес разительно отличался от мест, в которых Лель привык коротать большую часть своего времени, а также совершенно не соответствовал его представлениям о месте, где гости оказывались разодраны на клочки, стоило им лишь оказаться в его пределах.

Странным во всем этом умиротворяющем пейзаже Лель с уверенностью мог назвать лишь одно – темной энергии здесь было не больше, чем в покинутой ими избе братьев.

Если все эти убийства принадлежат самому что ни на есть обычному оголодавшему и случайно забредшему сюда волку или медведю, он будет даже немного расстроен.

Совсем капельку.

– Красиво здесь, правда? – из мыслей вырвал явно заметивший его взгляд Деян, за спиной которого завозился разбуженный ударившим в самое ухо басом младший брат.

Лель широко и белозубо улыбнулся, добавляя света и без того изобилующему им месту:

– Да очень.

Деян любовно обвел взглядом открывшийся им пейзаж.

– Когда Еремею было лет пять мы сюда ходили с соседскими детьми в хоронушки27 играть. Я тогда, конечно, уже в пору зрелости вошел и забавы оставил, но до того он жалостливо просил, что не мог ничего поделать. Да и не отпускать же его совсем одного… В деревне они играли, конечно, да под ногами у всех путались, приходилось откладывать все дела и идти сюда…

На миг в его глазах промелькнула грусть, тут же сменившаяся холодной решимостью, придав его и без того мужественному лицу еще более волевой вид.

– Не думал, что однажды придется здесь хорониться взаправду… от тех же…

– Все наладится, – поспешил приободрить его Лель, – скоро мы выйдем к дороге, а там уж день другой и с семьей свидитесь.

Далеко живет родня твоей женушки? Не дойдет ли до них дурная молва? А то, смотри, может место иное подыскать нужно. Слышал на западе тишь да гладь…

Эмоционально жестикулируя руками, Лель обернулся к своему собеседнику лишь для того, чтобы осознать, что шедший все время по левую руку тот теперь остался далеко позади.

Вперив взгляд в землю, тот недвижимо стоял на прежнем месте, не сделав ни шага.

– Я что-то не так сказал? – осторожно предположил Лель, подходя ближе.

Деян покачал головой, после чего едва слышно выдохнул:

– Нету у меня больше жены.

– Нет?

Не ответив, мужчина продолжил путь.

– Погоди! – в мгновение Лель вновь оказался рядом с ним. – Как это «нет»?! Куда бы ей подеваться?!

– Потише. Твои вопли слышны и на той стороне поля, – тут же осадили его, однако лице на возмущенного собственным непониманием Леля не проявилось ни капли смущения или раскаяния.

– Вчера ты сказал, что отправил жену и детей в отчий дом, но ведь от этого вы не перестали быть семьей, да и они не могут оставаться там вечно! Вы поссорились? В любом случае, ее сердце, наверняка, болит за тебя и брата. Неужели она не будет рада увидеть, что вы оба живы?

– Как ты узнал, что у нас были дети?

Сам того не ожидая, он все же смог заставить на мгновение замолчать заваливающего его вопросами юношу. Тем не менее молчание не длилось долго:

– Я нашел соломенную куклу в сенях, вряд ли она твоя или принадлежит чьему-то чужому ребенку.

– Куклу? – лицо Деяна приняло неясное выражение. – Забыли видимо… и так много вещей с собой взяли.

– Да я бы сказал практически все… – неуверенно хмыкнул Лель, вспоминая встретившую его голыми углами избу. – Так, от чего же теперь ты говоришь будто нет у тебя никакой жены? Узы брака священны, а у детей должен быть отец… да и она…

– Узы? – Деян поднял на него полный боли взгляд. – Эта женщина сама их разбила своим уходом. Сама сказала, что боле не считает меня мужем…

– Разве ты… «не отослал ее сам» хотел было добавить Лель, но его вопрос оказался понят и без этих слов.

– Она бросила нас. Она… и без того недолюбливала Еремея, а больной он ей и вовсе покоя не давал. Еще когда он в себя пришел, сказала, мол, мороки с ним не оберешься и… – последние слова застряли в горле мужчины.

Лель не торопил его, однако же слушал с особым вниманием, боясь упустить хоть слово.

– Сказала… что лучше бы он умер.

На опушке повисло молчание. И хотя Лель, видевший больше обычного человека, отчасти понимал обе стороны, комментировать подобное он не спешил.

Так и не дождавшись каких-либо слов, Деян продолжил, будто бы сам неистово желал выговориться хоть одной живой душе:

– Мать наша, сколько ее помню, здоровьем была слаба, – его голос хрипел, а глаза уставились прочь от Леля, от чего казалось, что и говорит он вовсе не с ним, а с неведомым духом леса. – Не знаю уж, что до меня было, да только при мне у ней дитя три али четыре все мертвыми рождались. Где мы раньше жили, ее за проклятую почитать стали, от того мы сюда и перешли. А тут уж и Еремей на свет появился. Ждала его очень матушка, но едва разродившись, померла… А там захворал и отец. Нам болеть, знаешь ли, не разрешал, говорил, лекарей нынче путевых днем с огнем не сыщешь, а сам так и слег. На три лета всего, считай, мать пережил. Мне он наказал строго Еремея как зеницу ока беречь, дескать, единственный он у меня от них остался. А я что? Я ж и сам все тогда понял. Трудился за семерых: соседям чем мог помогал, скотиной занимался всякой. Как-то возил в соседнюю деревню пух, там Забелу и встретил. Семья у ней большая, да все девки – отец только рад был их замуж поскорее отдать, а у меня и дом, и хозяйство, да все на нас двоих – женской руки не хватает. Забелка, правда, первое время по дому скучала, да не век же ей подле матери ходить. Я в ней души не чаял, да только через время заметил – не лежит у ней сердце к Еремею, чужим она его что ли считала… А как Гожа, дочь наша, родилась, так и вовсе на него волком смотреть стала: то еды не додаст, то работу какую тяжелую свалит. Я дурак, хоть и бранился на нее, но ни разу и руки не поднял – все спускал. Не думал, что змею на груди пригрел. А вот как беда пришла, тогда ее характер змеиный и вскрылся – отказалась Забелка Еремею помогать, скандал закатила, да и ушла… Сказала, знать меня не желает, да и видеть тоже. Дескать, я и не отец вовсе, раз о брате больше, чем о детях пекусь… А разве ж то за одно почитать стоит? Разве ж могу я о нем не печься, коли родители мне его на попечение и оставили? Неужто и он мне не родная кровь?

Округлившиеся от охватившего его к концу речи возбуждения глаза Деяна сейчас вопрошающе и даже как-то загнанно смотрели на Леля, словно ища поддержки в случайном свидетеле этой слабости.

Тот же видел перед собой человека, отчаянно сжимающего в руках последнее, что у него осталось в этом и без того безрадостном мире, и пытающегося снискать одобрение любого, кто согласится выслушать историю о настигшем его в самый пик жизни отчаянном одиночестве. Еще мгновение и тот был готов разрыдаться на плече едва знакомого юноши.

Лель неосознанно сделал полшага назад.

– Я сам в Корчев иду, – неуверенно начал он, – у меня там лекарь знакомый. Глядишь, чего путное скажет. Страшное дело, от мальчишки кожа да кости – не ровен час последний дух испустит.

Будто бы в подтверждение его слов из-за спины внезапно Деяна послышался болезненный стон, от которого тот сам поежился словно от резкой боли.

– Подсоблю чем смогу.

На губах Леля расцвела мягкая улыбка.

Деян же, вернув себе прежнее спокойствие, кивнул. Однако не успел его едва раскрывшийся рот произнести слова благодарности, как мужчина приобрел весьма сосредоточенный вид, будто бы прислушиваясь к чему-то.

– Слышишь? – спустя пару мгновений одними губами прошептал он.

Весь обратившись во слух, Лель, тем не менее, так и не услышал ничего, что могло бы вызвать у его спутника тревогу. Ветер доносил до него лишь шелест листвы да едва слышное шебуршание мелких зверей и насекомых в густой траве.

Он отрицательно покачал головой, но тут же оказался грубо схвачен за руку.

Чуть ли не волоком внезапно встрепенувшийся и сорвавшийся с места Деян потащил его за собой, и, прежде чем Лель успел это осознать, мужчина уже обогнул несколько деревьев и успел значительно углубился в чащу леса, где кроны уже практически не пропускали внутрь солнечного света.

С каждым сделанным им шагом глаза Леля становились все шире, а сердце все сильнее наполнялось тревогой.

Также внезапно, как и схватил Деян вдруг одернул руку доселе крепко сжимавшую лелеву. На его лице читалось неподдельное изумление.

– Что за… – начал было он, однако тут же был перебит срывающимся возмущенным криком.

– Какого черта ты, по-твоему, делаешь?! – потирая горящее запястье, воскликнул отброшенный по инерции на траву Лель

Метнув неясный взгляд в сторону Деяна, он едва ли не в панике принялся осматриваться по сторонам.

– Cмерти ищешь?!

Вдохнув и выдохнув, он вновь обратил взгляд холодных словно лесные озера голубых глаз к стоящему напротив мужчине.

– Там, – взмах его руки, предположительно, указывал туда, откуда они пришли, – были видны прогалы, и мы могли контролировать ситуацию с обеих сторон. Здесь, за деревьями, не видно не шиша.

– То-то ты разглядел мужиков, что нами следом волочились, – Деян протянул Лелю руку, однако же тот, покачав головой, встал сам.

– Нужно было уходить, – немного смутившись из-за отвергнутой помощи, виновато пояснил Деян. – Лес они знают не хуже меня, так что, если бы остались и дальше на опушке, ты бы познакомился с ними лично. Не серчай, я ведь побыстрее хотел – чего языком то трепать, бежать нужно было…

– Я не слышал, чтобы за нами кто-то шел, – будто бы пытаясь найти подтверждение своим прошлым ощущениям, Лель вновь прислушался к шуму леса.

Было тихо.

– За нами, я думаю, пошли оставшиеся в деревне охотники. Они не первый год дичь загоняют, стало быть, умеют незаметно подкрасться, а я… ну, вроде как, знаю, что их выдает. Привык, наверное.

Мужчина пожал плечами, тут же вызвав стон сидящего на закорках брата.

– Лучше бы они зверя этого так резво ловили как нас…

– Я сам в этой части неплохо ориентируюсь, если поспешим, то, глядишь, получится затеряться. Нам до дороги отсюда чуть боле версты28. Так и так срезать бы пришлось – не дело это, по опушке у самой деревни идти, да на дорогу прямо возле нее выходить – нас там как миленьких схватят, только и ждут.

– Сам намедни говорил, что ни шагу сюда не ступим. Ты как знаешь, а я не хочу быть разодранным на кусочки. Неужто тебе и брата не жалко, коли и его на верную смерть потащил?

– Сам знаю, – вновь потупил взгляд мужчина. – Своими глазами тело того авара видел… Но связанным у дерева и оставленным зверю али самому Лешему на истязание в качестве подношения мне хочется оказаться куда меньше, чем нарваться на него со свободными руками и ногами. Мы срежем всего лишь небольшой угол и выйдем к той части дороги, что подальше от деревни будет.

– А что, коли все же нарвемся на кого?

– Будем надеяться, что звери да лешие по углам не бегают, – вновь пожал плечами Деян.

Несмотря на все заверения мужчины о том, что глубоко заходить им не придется, лес, в котором путники решили скрыться от едва не настигшей их погони, постепенно сгущался, а спустя какое-то время стал и вовсе непроглядной чащей.

Путникам то и дело приходилось перешагивать через торчащие едва ли не на всю длину могучие, словно руки мифических богатырей, корни деревьев, лишь чудом избегая падения в очередной оказавшийся под ногами овраг. Тропы в этой части леса практически отсутствовали и до сих оставалось неясным, как и куда именно так уверенно двигался проронивший лишь пару слов с момента их неудавшейся встречи с охотниками Деян.

Солнечный свет уже довольно долгое время оставался неясным узором золотых нитей, вышитым на зеленом полотне плотно прижавшихся друг к другу пышных крон исполинских дубов и сосен, от чего повсюду витал запах сырости, которая, Лель был почти уверен, обычных людей уже могла бы пробрать до костей.

Оставленный за спиной, он мог без опаски разглядывать все, что встречал на своем пути, в попытках наконец понять, с чем именно они, теперь уже с куда большей вероятностью, собираются иметь дело.

Взвесив все «за» и «против», не без сожаления, в качестве основной причины напастей, свалившихся на деревню и ее обитателей, он все же выбрал Лешего, коих в лесах водилось не мало и чьи силы действительно позволяли натравить на докучавший ему народ какого-нибудь дикого зверя.

Однако даже эта версия не покрывала множества деталей происходящего и оставляла не меньшее количество вопросов, на которые он не мог дать ни одного точного ответа.

В целом, Леший был существом довольно двойственным. С одной стороны, в народе его причисляли к враждебной человеку нечистой силе, что, впрочем, часто не вредила кому-то целенаправленно и серьезно, а лишь подшучивала в своеобразной манере над незадачливыми гостями леса, оставляя у тех после неизгладимое впечатление. С другой – Леший представлялся людям справедливым и щедрым на дары хозяином леса, который и вовсе не станет вредить от одной лишь скуки, наказывая исключительно за ненадлежащее поведение в его владениях и проявление неуважения к их непосредственному хозяину.

Нередки были случаи, когда охотники или пастухи и сами искали с ним встречи, надеясь получить удачу в охоте, выпасе скота и прочих делах, касающихся леса и населяющей его живности, в обмен на различные дары и чествования в обрядах.

Однако же лишь повстречавший его мог рассказать, что Леший не являлся ни принимающим у себя гостей хозяином, ни помощником в повседневных делах, ни, тем более, шутником, поджидающим тебя за очередным деревом. Леший многолик и принимая самые различные облики, он выступал одновременно и зверем, и самой мелкой травинкой, и молодцем, повстречавшимся тебе на поляне, и вихрем, и безликим духом, что, возвышаясь над кронами самых высоких деревьев, день и ночь бродил средь них, невидимый человеческому глазу.

Леший был всем перечисленным и в то же время абсолютно ничем из того, что могло бы воспроизвести человеческое воображение.

Как, в общем-то, и любой другой дух.

За долгие лета своего существования Лелю довелось повидать множество лесов и не меньшее количество Леших, опасных и не очень, заключавших с людьми договоры и на дух не переносивших даже упоминания о них. И что ни говори, а этот лес, несмотря на тщетные попытки отыскать в нем хоть какие-то зацепки, пока что мало походил на владения взбесившегося лесного духа.

Пожалуй, напротив – ему, будто бы, и вовсе не было особого дела до того, что творится вокруг.

«Если здесь и есть Леший, то его ноги, или что там у него, скорее всего сломаны в нескольких местах», – посетовал на отсутствие хоть сколько-нибудь просматриваемой тропы Лель, в очередной раз запинаясь о торчащий из земли корень дуба.

«Или уже срослись в единственно верном для хождения по этому треклятому месту положении».

Подумав так, он посмотрел вперед.

Ноша его спутника должна была значительно усложнять процесс перепрыгивания кочек и корней, тем не менее, будучи довольно ладно сложенным мужчиной и, судя о всему, и правда не раз побывав здесь, Деян без труда двигался вперед, умудряясь при этом избегать всех тех неловких попыток растянуться на траве, что все это время совершал сам Лель.

– Мне кажется, мы отошли на достаточное расстояние, – подал он голос, вновь принявшись высматривать то, что могло бы подсказать ему дальнейшие движения, и мысленно добавил:

«И достаточное для того, чтобы даже половины наших разорванных тел не добрались до опушки».

– Сколько уж идем, а ни одна ветка у нас за спинами не хрустнула, да ни одна птица с ветки не вспорхнула. Сдается мне, потеряли твои соседи нас из виду. Неужто всех хороших охотников еще до меня пожрали?

Деян хмыкнул и бросил пару коротких взглядов по сторонам.

– Сейчас к поляне выйдем, а оттуда на восток – так к дороге точно пройдем. Не боись, совсем немного осталось.

На его лице появилась улыбка, однако тут же повернувшись к Лелю спиной мужчина вновь двинулся вперед.

– Так сколько именно нам идти до этой поляны?

– Тут рукой подать, – неопределенно махнул тот этой самой ручищей, едва не сбросив с плеч брата.

– Тогда на ней и передохнем, – Лель кивнул. – На брате твоем еще с утра лица не было, не думаю, что долгая тряска ему на пользу. Кроме того, ему бы лекарство принять, да поесть малость.

Ответа от едва промычавшего что-то вперед Деяна он уже не разобрал.

Как и было обещано, вскоре путники оказались на небольшой глухой поляне, ровно очерченной рядом стройных сосен, уходящих своими верхушками в наконец-то открывшееся взгляду небо.

Тем не менее долгожданная свобода от мельтешащих перед глазами стволов и окутанной тенью плотных крон зелени не обрадовала их так сильно, как могла бы – над лесом сгущались густые грязно-серые тучи, предвещая довольно сильный дождь, который никак не входил в их планы.

Раздался тяжелый вздох.

– До дождя нам из леса не выйти, – Деян опустил на землю свою нелегкую ношу. – Кроны довольно густые – под ними переждем, а там уж видно будет. Коль за время это нас не нагонят, так дальше двинем, а ежели… то… – он демонстративно развел руками, что, по всей видимости, должно было напомнить остальным о превратностях судьбы.

– До него все же нужно успеть поесть, – не дожидаясь согласия Лель запустил руку в котомку, после чего, немного пошарив в ней, выудил оттуда початый еще за вечерней трапезой черный хлеб и пару немного побитых за время пути яблок, одно из которых отдал сидящему на траве мальчишке.