Трюфельный пес королевы Джованны
- -
- 100%
- +
– У меня к тебе очень важный вопрос, касательно старинного серебряного сервиза! – почти выкрикнула в трубку Александра и была наконец услышана.
Собеседница, краем уха уловившая, что речь зашла о серебре, издавна бывшем ее страстью, тут же переключилась:
– Столового сервиза?
– Именно. – Художница перевела дух и заговорила спокойнее: – Точнее, всего одного предмета из сервиза, а может, он изначально и был один. В виде собаки, ищущей трюфели. В спине, похоже, углубление для съемной соусницы или паштетницы. Крышка в виде попоны с гербом. Что герб есть, понятно, но как следует его не разглядеть.
В трубке послышался звук, похожий на отрывистый кашель. Собеседница явно взволновалась, потому что ответила не сразу. Эту ее манеру замирать, делая стойку на вожделенную добычу, Александра знала давно. Наконец Марина спросила:
– Продаешь?
– Ищу. По фотографии.
– То есть? Заказали найти такую паштетницу? Кто ее ищет?
Теперь медлила с ответом Александра. Ее собеседница знала всех солидных коллекционеров Москвы, собирающих старинное серебро. Назвать любого из них значило быть через несколько часов изобличенной во лжи. Наконец, художница произнесла:
– Заказ пришел из-за границы.
– Сюда, в Москву? – того пуще насторожилась Марина. – Эта вещь в Москве?
– Я не думаю, что обязательно в Москве… – с сомнением ответила Александра. – Она может быть где угодно. Но ты знаешь, я серебром занимаюсь от случая к случаю и специалистом себя в этом деле не считаю. Ну, клейма разберу кое-как. Серебро от серебрения отличу. Могу стилистику определить. И всего-то. А ты все знаешь!
Марина польщено рассмеялась:
– Так уж и все! Но кое-что, конечно. А вот про таковую собачку впервые слышу, честно. А время? Страна? Автор?
– С первого взгляда я сгоряча отнесла эту паштетницу к Возрождению…
В трубке послышался короткий стон, и Александра поспешила добавить:
– Но это, вероятнее, поздняя стилизация. Начала двадцатого века, скажем.
– Увидеть бы мне фото! – воскликнула Марина. – Я бы, наверное, что-то смогла сказать! А страна-то известна?
– Страну определить не решаюсь. Возможно, работа французская или итальянская. На Германию как-то не думается. Слишком уж утонченная манера.
– Клеймо?
– На старом фото разглядеть клеймо?! Даже следа его не вижу.
– Ну да, нечеткое фото не поможет. – Марина была одновременно озадачена и взволнована. – Что же делать, а?
Как многие коллекционеры определенного рода предметов, рабы одной страсти, она тут же начала воспринимать задачу как свою личную. Александра не сомневалась, что в этот миг собеседница желала найти трюфельного пса ничуть не меньше, чем она сама. «А может, больше! – иронично сказала про себя художница. – Мне-то совсем не хочется связываться с этим песиком!»
– Посмотреть бы на эту фотографию, – повторила после затянувшейся паузы Марина. – Хотя бы одним глазом. Как плохо, что ты отстала от жизни и у тебя все еще нет электронной почты! Не понимаю, как ты ведешь дела?! Неплохо зарабатываешь, купила бы хоть простенький ноутбук!
– Сама уже замучилась, – покаянно призналась Александра. – Планирую обзавестись в ближайшее время… Но сейчас мне не до того. Я ведь могу приехать и показать тебе снимок!
– Давай! – Собеседница искренне обрадовалась, и оттого ее голос задребезжал сильнее. Александра снова отдалила трубку от уха, дослушивая окончание фразы: – Я весь день буду дома, доделываю кое-какие мелочи перед праздниками. Надо сдать пару статеек, написать в блог… Заодно покажу любопытную тарелочку, мне привезли из Чехии. Интересно, как ты ее датируешь.
Женщины договорились непременно увидеться сегодня же.
Александра, давно отравленная безалаберной свободой чердачного житья, уже начала томиться в стенах родительской квартиры. Здесь все было раз и навсегда загнано в определенные рамки, и казалось, ничего нового произойти не может. Некогда художница пробовала объяснить матери, почему не желает жить дома, хотя бы изредка. Но ее неуклюжие попытки описать чувство внутренней свободы, которое даровала ей неустроенная чердачная жизнь, разбились об обиду и даже негодование. «А какой еще жизни тебе нужно? – с вызовом спрашивала мать. – Все так живут. Рождаются, учатся, работают, заводят семьи. Потом болезни, старость и смерть. Ты хочешь как-то иначе жизнь прожить? Не получится!»
«Действительно, я хочу жить иначе. Только не знаю как!»
Отложив телефон, женщина смотрела в окно, созерцая столь привычную картину, что зрелище даже не воспринималось полностью ее сознанием. Здесь все было из прошлого, оставшегося в памяти, но уже не трогавшего сердце. И двор, и дом напротив, и комната, где она сидела, и стол, о который оперлась локтем. В ее жизни были трудные моменты, когда и связь с родителями казалась ей навсегда оборванной. Сегодня Александра убедилась, что это не так.
Со вздохом поднявшись из-за стола, она убрала в конверт теперь уже три «реликвии»: фотографию серебряного пса, визитку покойного адвоката и старую датскую открытку. Конверт спрятала в сумку. Выйдя из комнаты, заглянула к матери. Та, устроившись в кресле, пила чай и смотрела телевизор.
– Я уеду на несколько часов, – сообщила художница.
Пожилая женщина переменилась в лице, и Александра поспешила ее успокоить:
– Да не сбегу, не думай, гляди: все вещи оставила, со мной только маленькая сумка. К семи вернусь.
– Ты всегда появляешься и пропадаешь, как привидение! – пожаловалась мать, поднимаясь и провожая дочь к двери. – Мелькнешь, и нет тебя, и была ли, уже сомневаешься…
– Теперь я не пропаду, – пообещала Александра. – Просто у меня срочное дело…
– Дела, дела, только про них и слышу. – Мать ворчала, но без настоящего раздражения, повторяя то, что говорила уже десятки раз в подобных обстоятельствах. – Когда же ты начнешь этими делами прилично зарабатывать? Другая на твоем месте давно бы устроилась… Купила бы себе квартиру. Ты же такими ценными вещами торгуешь!
Засмеявшись, художница поцеловала ее в увядшую мягкую щеку:
– А вот погоди, может, еще заработаю!
Уже на лестничной площадке она расслышала саркастическое замечание, также звучавшее много раз в ответ на ее обещания начать «зарабатывать»:
– Слабо верится!
Все еще улыбаясь, Александра стала спускаться по лестнице.
Глава 2
Судя по тому, что Марина ждала художницу на пороге, открыв дверь и выстужая квартиру, ее нетерпение увидеть фотографию было велико. И все же она больше ничем его не выказала, сердечно обнимая гостью, целуя ее в щеку и впуская в свое жилище. Хозяйка заговорила о погоде, пожаловалась на оттепель, на головную боль, мучавшую ее в такие не вовремя теплые зимние дни, затем на то, что ей сегодня совсем не пишется… Александра, внутренне забавляясь, наблюдала это хорошо разыгранное безразличие.
– Одну строчку тут наклюю одним пальцем, другую – еще где-то… – говорила Марина, провожая гостью в кухню. – И все, издыхаю. Будешь кофе или чай?
Александра попросила кофе. Присев к столу, она расстегнула сумку и неторопливо извлекла конверт. Марина, отворачиваясь к плите, успела это заметить, но не подошла взглянуть. «Она прямо сама не своя от волнения, – отметила про себя художница, доставая фотографию. – Надо бы поосторожнее… Тут может быть что-то серьезное, о чем я понятия не имею. Если вещь краденая, из музея или из частной коллекции… В случае с Ритой нельзя надеяться, что все обойдется! Эта несчастная связалась с криминалом!»
– Любопытно, что скажешь? – произнесла художница, также стараясь скрыть волнение. – Моих познаний тут не хватает, а ты же у нас «серебряная» девушка.
Так она в шутку называла давнюю знакомую, фанатично увлекавшуюся старинным серебром и спускавшую на эту страсть все деньги. Из-за серебра пару лет назад распался брак Марины. Муж, не разделявший ее энтузиазма и не одобрявший бессмысленных, по его мнению, трат, нашел себе женщину более близкую по духу. Марина особенно не горевала, оставшись накануне сорокалетия в одиночестве. Единственный сын, уже студент, жил у своей девушки. Серебро было и его кошмаром. Александра по опыту знала, что страстные коллекционеры очень часто страдают душевной холодностью и черствостью ко всему, что не граничит с их «предметом». Она встречала настоящих маньяков, мономанов, фанатиков одной идеи, которые уже не замечали окружающего мира и даже не могли с уверенностью сказать, живы ли те или иные их родственники. Страсть к собиранию, сродни страсти к игре, алкоголю и наркотикам, порабощала, поглощала и извращала все их мысли, чувства и желания. А удовлетворение, за которым гнался потерявший голову коллекционер, все не наступало.
Марина приблизилась и заглянула гостье через плечо. Когда она протянула руку, чтобы взять снимок, ее пальцы слегка подрагивали, как заметила Александра. Повернувшись на стуле, она пристально следила за выражением лица старой приятельницы, благо та была целиком поглощена созерцанием фотографии. Марина щурилась, ее густые загнутые ресницы почти сомкнулись, отчего темные глаза казались мохнатыми, но художница различала напряженную тьму зрачков. Наконец, хозяйка вздохнула и перевернула лист паспарту, желая взглянуть на оборотную сторону.
Александра вскочила и выхватила картон у нее из рук:
– Здесь не читай! – Она прикрыла нижнюю часть надписи, сделанную Ритой, негодуя на себя, что не позаботилась заранее о том, чтобы Марина увидела лишь лицевую сторону. – Это неважно, написано недавно. А вот это интересно: «Трюфельный пес королевы Джованны». Как, по-твоему, это понимать?
Успела ли Марина прочесть отчаянную приписку, догадаться было невозможно. Так или иначе, фотография и надпись на обороте произвели на нее сильнейшее впечатление. На переносице даже появилась глубокая морщинка – знак серьезных раздумий и сомнений. Обычно смуглое миловидное лицо Марины, выглядевшей удивительно молодо, едва ли лет на тридцать, было совершенно безмятежно. Возможно, потому оно и не старилось по общим безжалостным законам.
– С «трюфельным псом» я еще кое-как определилась. Остроумное решение – сделать паштетницу в виде собаки, ищущей трюфели, – вынужденно продолжала Александра, так как Марина по-прежнему молчала. – Но вот «королева Джованна» меня озадачила. Это реальное историческое лицо или все выражение в целом имеет какой-то особый смысл, которого я просто не знаю? Помнишь, ты купила английские столовые приборы начала девятнадцатого века, которые назывались «Король» и «Королева»?
Выдержав паузу и вновь не дождавшись ответа, Александра уже с нажимом произнесла:
– В любом случае выражение связано с серебряной собакой. Что же ты молчишь? Хотя бы датировать эту вещь можешь?
– По фотографии невозможно что-то сказать наверняка. – Марина заговорила медленно, неохотно, словно человек, которого пытаются о чем-то расспрашивать во сне. – Ты же сама знаешь, фальшивки на снимках выглядят так же, как подлинники, и даже лучше. Мне надо его увидеть живьем… Взять в руки, оценить вес, пощупать, послушать, как звучит серебро, понюхать…
– Ты же говорила, что теперь есть присадки, имитирующие «запах серебра»! – Александра, обрадованная уже тем, что получила хоть какой-то ответ, заулыбалась. – И гарантию подлинности может дать только тест с использованием реактива.
– Или прибор… – все так же отстраненно произнесла Марина, не сводя глаз со снимка, который художница положила на стол лицом вверх.
– Ты о нем рассказывала, – подхватила Александра, не теряя надежды расшевелить собеседницу. – Будто он определяет золото, серебро и платину, причем в процентном отношении в сплаве. Почему ты так до сих пор его не приобрела, не понимаю! Ты же поклонница всяких технических новшеств…
– Я предпочитаю работать по старинке… – пожала плечами Марина. – Магнит (серебро не магнитится), игла… Если есть подозрение на посеребренную латунь или медь, достаточно слегка царапнуть, и виден красноватый или желтый металл. Капля реактива… Да капля простого йода или серная мазь, в конце концов. Почернело – серебро. Гравировка вокруг слишком тесно сидящих клейм – стало быть, вырезали настоящие клейма с ложки, перепаяли на новодельный кувшин, места пайки спрятали под узором, кувшин неделю вымачивали в деревенском сортире, так что на вид ему сделалось лет сто пятьдесят… Был у меня такой кувшинчик, помнишь? Обманулась по молодости…
– Все мы обманывались в молодости… – кивнула художница. – Да и сейчас не застрахованы от ошибок. Так что это может быть за трюфельный пес, как думаешь?
– Хотелось бы сперва понять, что это за «королева Джованна». – Марина наконец стряхнула с себя оцепенение, в которое ее повергло созерцание снимка. – Это может быть ключом ко всему остальному.
– Так ты не знаешь… – разочарованно протянула Александра.
Хотя художница понимала – ее зыбкие надежды, что старая знакомая с ходу назовет автора серебряной паштетницы и даст указания, где найти эту редкость, не более чем надежды, она расстроилась. «Уж если Марина ничего не знает… А она, похоже, не разыгрывает изумление, а правда изумлена!»
– Вещь уникальная, – продолжала Марина, уже прежним, бодрым голосом, вибрирующий тембр которого заставлял слушательницу невольно морщиться. Когда женщина говорила задумчиво и неторопливо, резкие ноты исчезали, словно затушеванные, или, как сказала бы она сама, зачерненные. – И знаешь, массив ли это серебра, или глубокое серебрение, я стала бы решать в последнюю очередь. Уж очень необычная фигура, этот трюфельный пес… Сперва увидеть бы клейма… Это бы многое объяснило!
– Увы… – Художница вновь взяла снимок и приблизила его к глазам. – Старое фото… Кстати, уже возраст фотографии косвенно дает представление о возрасте этого пса.
– Косвенные свидетельства тоже нельзя сбрасывать со счетов! – согласилась Марина. – А еще интереснее было бы узнать, кто дал тебе эту наводку?
– Этого я сказать не могу, – твердо ответила Александра.
Собеседница кивнула, не делая попытки продолжить расспросы о личности заказчика. Щепетильность Александры на этот счет была известна всей Москве. Отойдя к плите, хозяйка поставила наконец на конфорку джезву с налитой водой и вновь повернулась.
– Манера исполнения, действительно, остро напоминает Ренессанс. Какая тонкая выдумка, ирония, смелая техника… Смотри, ведь это не штамп, не «модель собаки», а прямо-таки живая собака, унюхавшая трюфель! – Женщина восторженно указывала то на один, то на другой участок фотографии. – Гляди, как у нее на холке кожа сморщилась от возбуждения! Как задние ноги напряжены, она готова присесть, а передними начать копать… Жаль, всех деталей не рассмотреть, я убеждена, там множество очаровательных мелких подробностей! Если бы мне сказали, что это фото предмета из экспозиции музея, скажем, Дворца Питти – Музея серебра во Флоренции, я бы и сомневаться не стала, что пес прямиком оттуда. Ему самое место в коллекции Лоренцо Медичи. Но…
Марина внезапно замолчала, на ее лице мелькнула едва уловимая гримаса, не то сомнения, не то неприязни.
– Но?.. – с замиранием сердца спросила Александра, которую встревожила как высокая оценка фигуры на фотографии, так и эта загадочная гримаса собеседницы.
– Если тебе поручили найти этого пса, он находится не в музее, где о нем все бы знали, а в частной коллекции, где о нем никому ничего не известно. Во всяком случае, не известно мне! – тут же поправилась Марина. – Если бы он продавался, да еще в Москве, фотография давно бы везде засветилась. Это не серебряный рубль и не подстаканник. Давно бы зашумели. Все это значит, что он не продается. Либо его здесь нет, либо он так спрятан, что тебе никогда его не найти!
Отвернувшись к плите, она осторожно всыпала в закипевшую воду несколько ложек молотого кофе, размешала и сняла джезву с огня. Александра молча приняла чашку и, не сделав ни глотка, поставила ее на стол. Марина, нацедив себе кофе, присела напротив. Ее глаза влажно сияли – от душистого бодрящего пара, поднимавшегося над чашкой, от тайных мыслей, которые ее занимали. Теперь говорила она одна, подавленная слушательница отмалчивалась.
– А ты ждала, что я сразу скажу, где его купить, так, что ли? – Сдув пар, Марина осторожно сделала глоток. – Это вещь не рядовая… исключительная… Я бы только за право посмотреть заплатила деньги, как за билет в музей. Говорю тебе, ему место в Музее серебра во Флоренции. Если этот пес и в самом деле подлинный. Заметь, он должен быть внушительного размера! По фото точного масштаба не вычислить, но я предполагаю, в холке не менее двадцати пяти – тридцати сантиметров. Если это массив серебра, весит он немало! Впрочем, вещи из старинных дворцовых сервизов бывали и массивнее. Чего стоили чеканные блюда с позолотой времен правления Эдуарда Первого! Они ставились на носилки, которые несли на плечах четверо здоровенных слуг! На каждом блюде мог уместиться целый жареный кабан! А сервизы времен Карла Второго, под которыми подламывались ножки столов!
Марина вздохнула, переводя дух, ее затуманившиеся было глаза прояснились.
– Но в случае с этим псом речь идет о деликатесе, о лакомстве для гурманов. Возможно, блюдо готовилось и подавалось исключительно для этой самой загадочной королевы и для тех, кого она удостаивала угощением…
– Да мне-то не легче оттого, что в нем сервировался деликатес! – не выдержав, воскликнула Александра. – Мне бы знать, с чего начать, где искать этого пса! Общие фразы не помогут…
– Это так важно?
Простой вопрос был задан особенным тоном, художница сразу ощутила напряжение, маскируемое краткостью фразы. И ответила сдержанно, коря себя за вырвавшийся вскрик:
– Важно, но не для меня. Заказчик волнуется.
– Его можно понять, – кивнула Марина. – Но на его месте я бы не волновалась. Это все равно что в наши дни простому смертному всерьез переживать по поводу, полюбит ли его Мэрилин Монро. Во-первых, кто он и кто она? Во-вторых, ее давно на свете нет.
– Ты думаешь, этого пса не существует?
– Почему-то меня сразу посетила такая мысль, – призналась Марина, сделав последний глоток и рассеянно рассматривая осевшую на дне чашки кофейную гущу. – Я подумала, что ты идешь по ложному следу. Уж слишком эффектная цель… Уникальная вещь, о которой никто ничего не знает.
– Но фотография-то настоящая! – возразила Александра.
– Да, но каких лет? Ты обратила внимание, до чего она старая?
– Я решила, что это начало двадцатого века. – Произнеся эти слова, художница тут же поймала красноречивый взгляд приятельницы и спросила: – Ты думаешь иначе?
– «Начало» – понятие растяжимое, – заметила Марина. – Это могут быть и нулевые годы, как ты думаешь, и тридцатые… К чему склоняюсь я лично.
– Почему тридцатые? – удивилась Александра. – Из чего ты исходишь?
– Не из качества снимка, – улыбнулась Марина, – это, опять же, непостоянная величина. Снимали пса или в студии среднего разряда, или дома. Фото недостаточно четкое. Это снимок не для музея и не для альбома или журнала. Вот в этом я ручаюсь!
– Тогда почему…
– Обрати внимание на паспарту. – Марина кончиком ногтя тронула угол ветхого картона. – Этот лиловатый оттенок, очень характерный, и тиснение внизу. Букв нет, к сожалению, а то мы определили бы изготовителя. Но есть узоры. Видишь, можно еле различить тиснение… Дубовые листья в виде гирлянды.
Вглядевшись, Александра и сама рассмотрела то, чего до сих пор не замечала. Внизу листка полукругом тянулось тиснение, затертое, слабо различимое. Это и в самом деле были дубовые листья, как убедилась художница.
– Завидую твоему зрению, – пробормотала она, – хотя и на свое не жалуюсь.
– Это не зрение, а интуиция, – польщенно улыбнулась приятельница. – Я предположила, что дубовые листья там должны быть, как только увидела лиловатый паспарту. И поэтому смогла рассмотреть тиснение.
– Тебе знаком этот вид паспарту?
– Представь, да! Это листок из альбома, которые выпускались на территории Германии с конца двадцатых годов вплоть до второй мировой войны. Так что, когда сделана фотография, судить не берусь, а вот наклеена она была не позже тридцать девятого года.
Александра привыкла к тому, что Марина, помимо знаний о серебре, в котором разбиралась досконально, владела массой случайных и подчас очень редкостных сведений в других областях коллекционирования. И все же художница молчаливо удивлялась.
Марина, явно ожидавшая восторженной реакции и не дождавшаяся ее, была заметно разочарована. Александра опомнилась и поспешила поблагодарить хозяйку за ценную информацию, но момент был упущен, и Марина обиделась. Характер у нее был непростой, «рваный», как про себя выражалась Александра, устававшая от перепадов настроения своей знакомой не меньше, чем от малоприятного тембра ее голоса. Марина была порой сама услужливость и бескорыстие, помогала советом и делом, удачно шутила и умела оценить чужую шутку… И вдруг мрачнела, превращалась в угрюмого мизантропа, которому ничто не мило, обижалась на невинное замечание, даже на молчание, как сейчас.
– Да что там, пустяки, – отрывисто произнесла она. – Это тебе кто угодно мог бы сказать.
– Нет, не кто угодно! – настаивала Александра, которой очень не хотелось портить отношения со старой знакомой. – Да я и не поверила бы на слово кому угодно!
– А мне веришь?
– Безусловно!
– Ну и зря! Я, как все смертные, могу ошибиться!
Александра мысленно подбирала слова, которые могли бы успокоить обиженную собеседницу, попутно проклиная строптивый нрав Марины. Но изощряться в смиреннословии ей не пришлось. В комнате зазвонил телефон, и хозяйка вышла.
Художница провела пальцем по едва заметному тиснению и задумалась. Подробность, которую сообщила Марина, пока была лишь любопытной мелочью и поиски серебряного пса облегчить не могла. «Мне это не дает ничего. Альбом, выпущенный в Германии до тридцать девятого года, ну и что? Этот альбом мог быть продан в любой европейской стране, мог путешествовать со своим владельцем, хоть в Новый Свет, и фото в него могли наклеивать где угодно. Но предположим даже, что фото и сделано, и наклеено было в Германии. Стало быть, семьдесят с лишним лет назад трюфельный пес мог быть там. Не с чего начинать, совершенно не с чего. Кого из знакомых еще можно спросить о серебре?»
Спрашивать у малознакомых лиц или у вовсе посторонних Александра опасалась. Последствия таких расспросов могли быть самые неприятные. Марина, вероятно, не подняла бы шума, увидев фотографию даже краденой вещи, а тактично объяснила бы художнице, что та ввязалась в некрасивую историю. Другие, возможно, были бы не столь благородны.
«Кроме того, мне лучше сейчас нигде не мелькать. Меня могут уже искать в связи с исчезновением адвоката… – От этой мысли Александру передернуло, затылка под коротко остриженными волосами будто коснулась ледяная когтистая лапа. – Исчезновение – полбеды. А если тело нашли? Тогда это дело об убийстве. И крайней в нем окажусь я: ко мне он приходил, и убили его в квартире, ключ от которой был только у меня. Всему есть свидетели, которым молчать незачем. Только бы тело не нашли никогда!»
Взмолившись так про себя, женщина с ужасом поняла, что именно этого ей хочется в данный момент больше всего. Чтобы тело, исчезнувшее неизвестно куда, не нашли и об убийстве никто никогда не узнал, пусть ценой этому станет безнаказанность убийцы. «Я уже думаю, как сообщница… Никогда бы не смогла пожелать, чтобы душегуб разгуливал на свободе безнаказанный. А вот сейчас… Как легко изменить своим принципам, если тебе грозит опасность!»
В кухню вернулась Марина. Она вошла как раз в тот миг, когда Александра укладывала фотографию обратно в конверт. Марина сделала порывистое движение, словно пытаясь ее остановить. Художница замерла:
– Хочешь посмотреть еще?
– Да, и если можно, отсканировать. Я подумаю… Может, покажу кое-кому…
– Кому именно?
– Ты его наверняка не знаешь.
Александра колебалась. Дать отсканировать снимок, значит предоставить его для всеобщего ознакомления. Входило ли это в планы Риты? Безопасна ли огласка? Подруга в более чем краткой записке не просила о соблюдении тайны, но Александра из долгой практики поняла, что подобные поручения публичности не любят. «Сколько раз я обращалась к третьим лицам за помощью или консультацией, столько и жалела об этом. Нет, к примеру, Эрдель, старый друг, никогда меня не подводил, но он один такой. Остальные обязательно растреплют всей Москве, проси, не проси… Марина лучше многих прочих. Но и она не вполне надежна. У нее могут возникнуть свои соображения…»
– Ты боишься, – подождав, сделала вывод Марина. – Послушай, я никому не скажу, от кого получила фото.
– Дело не в этом, – скрепя сердце, вымолвила Александра.
– Боишься, что увидят твоего трюфельного пса? – Собеседница раздраженно передернула плечами. – Да сама подумай, если его никто, кроме нас с тобой, не увидит, кто тебе поможет? Я не смогу. Ты сама ничего не найдешь. Единственная возможность что-то узнать – показать знающему человеку.