- -
- 100%
- +
Кирилл справился с поручением, и пропавший золотодобытчик был передан в тот день властям. Со слов брата, исповедь старателя оказалась столь незамысловатой, что в неё все поверили. В обрушении шахты его бригады была виновна якобы сама шахта, а старателю якобы всего-навсего повезло. Если верить показаниям мужчины – когда он вместе с напарником пробирался к выходу, последний попал под обвал и мешочек с золотым песком выпал из его рук. У нашего беглеца оставалось несколько секунд, чтобы решить: вытаскивать товарища или хватать золото и удирать. Старатель выбрал золото. Он бежал с ним без оглядки, пока не набрёл на заброшенную сторожку в лесу, где провёл три или четыре дня, соображая, что ему теперь делать. Мучимый совестью и голодом, в какой-то момент мужчина покинул укрытие и так волей удачи вышел на поисковую группу Кирилла. Касаемо золота – его старатель где-то высыпал, как он отчаянно клялся. Я в это поверил. То ли потому, что этому верил брат (судя по его тону), то ли от безразличия к правде. Дядьку Егора же эта история взволновала не на шутку. Он провёл остаток завтрака в раздумьях, а к обеду вдруг собрал вещи и без внятного предлога покинул посёлок. Могу поспорить, у него в голове тогда сложилась непоколебимая цель – обыскать все хибары улуса, дабы в одной из них отыскать-таки золото старателя.
Мне не было дела до его сумасшествия. Так же, как до предостережения местного промысловика: вскоре после отъезда дядьки тот примчался в посёлок, каждому встречному рассказывая, что его чуть не растерзал в лесу какой-то волк. Всё это было уже не моего ума дело. Выполнив просьбу отца касаемо отлова стаи, я хотел провести с семьёй ещё день и собираться в обратный путь, но… вечером слух о волке-одиночке дошёл до меня вновь. На сей раз из уст другого человека, окровавленные рукава которого заставили всех задуматься.
Как выяснилось, кровь принадлежала лайке того таёжника. После схватки с загадочным зверем бедняжка протянула всего минуту и издохла на руках хозяина. Боясь за свои жизни, селяне приняли решение изловить бестию. Старожилы проследили по карте маршрут движения волка, начав с места, где дядька Егор накануне нашёл загрызенными своих гончих. Оказалось, зверь всё время продвигался на север, вдоль промысловых троп. Никто не сомневался, что он имел отношение к истреблённой нами стае; многие, включая меня, видели в обезумевшем скитальце её вожака. До границы улуса он должен был пройти мимо ещё двух хижин: одна принадлежала чете якутских отшельников, другая, заброшенная, была скитом давно почившего монаха. Западнее того района я разглядел на карте место, где последний раз видел Одноглазого…
По описанию внешности напавшего на селян волка я сразу понял, что он не имеет ничего общего с моим старым-новым знакомым. Одноглазый был худощавого сложения, с длинными крепкими конечностями, тогда как стать второго зверя изумила даже опытных таёжников. Но вера в невиновность Одноглазого не утешала меня. Наверное, я просто очень испугался за него и, конечно, не мог остаться в стороне от запланированной облавы. Мы снова разбились на группы и поутру двинулись по своим направлениям, ко всему готовые и ни в чём не уверенные.
Глава восьмая
Я сжульничал, когда мужики тянули жребий, кому идти к той затерянной в лесу избушке якутов, и не жалею об этом. Какая-то неведомая сила тянула меня в те края!
День стоял ясный, довольно тёплый (для начала зимы), и лошади извозчика – деда Архипа – неслись так резво, что уже к полудню мы с ним да двое наших подручных начали жмуриться от запаха сжигаемого торфа. За стеной валежника ещё не было видно их конечной остановки, но лошади решили по-своему. Они вдруг разом застопорились, с ужасом фырча на что-то нам неведомое, а мгновение спустя в глубине лощины раздался выстрел.
Всё разрешилось, едва мы сообразили, откуда ждать беды. Кусты позади нас затрещали, и оттуда высунулась мордочка Одноглазого; следом за ним, с пристреленным зайцем под мышкой, показалась старая якутка. Несколько секунд отшельница внимательно, но без интереса разглядывала меня и моих товарищей, лаская рычащего на нас волка. Мы не успели навязаться к ней в гости: старуха первая проявила хозяйскую учтивость, хотя в её голосе не было и нотки дружелюбия. Указав деду Архипу, где будет удобно проехать лошадям, она велела остальным, держа ружья подальше от её любимца, идти за ней, и мы подчинились.
Старуха шагала медленно, отчего тот стометровый путь до её хижины занял целую вечность. Маленькая, сгорбленная и совершенно седая, она стойко балансировала на своих снегоступах, правда, часто останавливалась, чтобы перевести дыхание, а на выходе из чащи и вовсе упала на колени и начала молиться.
Признаюсь, мы с мужиками не сразу приметили на месте нашей остановки могильный сруб (и неудивительно, он весь был занавешен стлаником). Я лично не знал отшельницу и прежде не бывал в её владениях, но только в тот момент меня смутило, что якутка сама ходит на охоту… Она просидела у могилы мужа минуты две, и Одноглазый всё это время задумчиво поскуливал рядом. Иногда он переводил взгляд на меня или моих напарников, но чаще на меня. Его бедро ещё алело от когтей росомахи, и, предавшись чувствам, я позабыл о таёжном этикете – потрепал волка по макушке, мигом отхватив от него нелестный оскал. Ополчилась за ту выходку на меня и старуха. Она с недовольством начала расспрашивать, зачем мы приехали, надолго ли – и всё в таком духе. Мы не собирались докучать хозяйке и планировали покинуть её сразу после получения указаний от людей из второй группы. Перед выходом из зоны связи они радировали, что напали на след волка-вожака. Нам оставалось дождаться от них весточки: две сигнальные ракеты – «успех», три – «нужна помощь». Нашим ответом должен был стать одиночный выстрел, означающий, что послание принято.
Дома у старухи оказалось прибрано и уютно; столь резкий запах торфа, какой ощущался на улице, в помещении заглушали травы да бурлящая на печи уха. Судя по соломенной настилке в одном из углов, Одноглазый имел допуск в хижину, но тогда якутка оставила его на улице. Не считая деда Архипа, который страшно тревожился о благополучии своих лошадей, от такого решения всем было спокойнее. Мы расселись у окон и стали высматривать над лесом обещанные вспышки. Терпения мужиков на это занятие хватило ненадолго. Они и меня упорно зазывали сыграть в карты, но я от своего окошка не оторвался. Не буду лукавить, что мне были интересны сигнальные выстрелы, – я наблюдал, как якутка латала снегоступы во дворе, а Одноглазый, лёжа у неё в ногах, со сдержанным вожделением разглядывал лес.
До чего же мне хотелось тогда прочесть его мысли! Это удивительно: первобытная сила тянула волка на волю, но он не шевелился, пока старуха напевала какую-то балладу. Им было хорошо вместе. Они выглядели почти такими же счастливыми, как на той единственной в хижине фотокарточке, где Одноглазый был ещё волчонком, а на руках его вместе с якуткой держал ещё здравствующий глава дома.
Не помню, как я начал произносить мысли вслух, но мои догадки, что Одноглазого нашли и выходили якуты, услышали все. Под напором любопытных взоров тогда мне пришлось рассказать мужикам всю историю. Они слушали её с умилением, и оттого совесть за длинный язык меня не укоряла. Я не понимал только, почему старуха не разделила общего настроения по своём возвращении с улицы. Мы не желали зла её волку и говорили об этом прямо, однако отшельница лишь покачивала головой, бросая на меня холодные взгляды.
Нависшее в хижине напряжение начинало всех угнетать. Не прогреми над лесом те сигнальные хлопки, я бы и сам в скором времени сбежал оттуда, но они прогремели, и было их точно три.
Глава девятая
Дом отшельницы и заброшенный скит разделяло около пятнадцати километров, поэтому на моё предложение – срезать путь по реке – остальные ответили согласием. Оставив деда Архипа с лошадьми у якутки, мы быстро собрали снаряжение и двинулись в путь.
Лёд уже был пригоден для пешей переправы. Местами нам приходилось обходить подозрительные участки, но такие заминки не отняли много времени, и за час с небольшим мы добрались до места. Скит стоял на берегу, из его трубы валил дым, а округа пестрила собачьими следами. Виднелись на снегу и колеи от саней – я сразу подумал на дядьку Егора и оказался прав. Он на своей упряжке заглядывал туда часами ранее, на что указывало состояние постройки: внутри всё стояло вверх дном, пол был вскрыт, а на подоконнике лежал окурок дешёвой сигареты, какие курил дядька. В тамошнем бардаке я не сразу разглядел окликнувшего нас из-за печи человека. Им оказался охотник из второй группы, оставленный товарищами для поддержания тепла в скиту. Он был слегка пьян и поражал беспечностью. На наши расспросы мужчина всего-навсего зевнул и, протянув одному из моих спутников бутылку с сивухой, велел нам успокоиться и ждать прихода остальных.
После нескольких неудачных попыток наладить со второй группой радиосвязь я прислушался к совету истопника. Солнце ещё стояло высоко над Сахой и так припекало через дыры в крыше, что меня обуяла дремота. Я проспал десять-пятнадцать минут, как говорят, но отдохнул больше, чем за все ночи с момента получения отцовской телеграммы. Меня впервые за это время ничего не тревожило, а вопросы, оставшиеся на повестке дня, волновали не более трудностей моего возвращения в заповедник. Проснулся я от гула снегоходов. Прибывшие охотники ещё с улицы заразили меня хорошим настроением. Толпясь за дверью, они бодро обсуждали свою меткость в стрельбе, и поначалу я не разобрал в их речах иронии.
Никому из них не удалось даже подстрелить искомого волка, который пересёк улус и двинулся дальше на север. Когда охотники сказали, что в том же направлении вели и следы упряжки Егора Денисовича, я рассмеялся… Всю жизнь этот человек шёл своей дорогой, не замечая, как она уводит его всё дальше от дома и отовсюду, где ему хоть сколько-то рады. Мужики тогда судачили о нём, но я ни слова не произнёс в дядину защиту или в обвинение.
Мы не задержались в скиту дольше времени, какое было необходимо, чтобы согреться на обратный путь. Предстояло только решить, кому возвращаться за дедом Архипом, и небеса не замедлили послать знак – у хижины объявился Одноглазый.
Люди из второй группы не растерялись. Кто-то болтнул, что, мол, стыдно показываться в посёлке с пустыми руками, и я еле успел отвести дуло его ружья в сторону. Пуля пробила ствол сосны в полуметре от макушки волка. Одноглазый подскочил, как ужаленный, но не удрал. Игриво поскуливая, он начал резвиться перед нами, и я понял: в него никогда прежде не стреляли.
В те секунды мне ясно вспомнился осуждающий взор старухи-якутки; всплыли в памяти её опасения, и они теперь не казались пустыми. Не знаю, что бы я сделал, не начни мои напарники палить по волку – естественно, мимо цели, лишь бы прогнать его прочь. У них это вышло. Они хотели заступиться и за меня, но я приложил палец к губам, и мужики всё поняли… Никто больше не должен был знать подробностей моей связи с Одноглазым, во всяком случае, волку от этого жилось бы куда спокойнее. Он скрылся на противоположном берегу реки и не появлялся до отъезда охотников.
Я с остальными не поехал: отчитанный за мягкотелость, вызвался идти за дедом Архипом, а возражать никто не стал; никто не заметил, как я поднял со снега одну из гильз и благоговейно опустил её в карман. Мы разминулись в обоюдной неприязни друг к другу, и только виновник моих невзгод разделил со мной одиночество. Держа дистанцию, Одноглазый брёл следом, ни разу не ответив на доносящийся из леса вой других волков. Иногда мне казалось, что он разучился его понимать, однако… после каждой такой переклички меня в спину било жалобное скуление. Почему-то я принимал его на свой счёт, и у нас с Одноглазым завязывался этакий диалог. Я пересказывал волку свою жизнь, делился с ним вещами, о которых не сказал бы и лучшему другу, а расстояние между нами всё сокращалось, пока не стало совсем ничтожным.
С первыми звёздами мы наткнулись на деда Архипа. Он уже вывел лошадей за двор отшельницы и, упрекая меня за медлительность, выискивал, куда править повозку. Старик не дал мне даже минуты, чтобы проститься с якуткой. Я видел, как она стояла на пороге, томительно смотрела нам вслед, но никак не мог отыскать среди заметённых кустов и бурых стволов лиственниц моего милого волка. Он вдруг куда-то подевался в своей излюбленной манере. И он не изменил себе, когда вновь до смерти перепугал лошадей, разразившись в метре от них воем. Так мы с ним и расстались в тот вечер – проникновенно смотря друг на друга, пока дед Архип захлёбывался руганью.
На следующее утро, расцеловав мать с сёстрами и обняв брата, я двинулся домой.
Эпилог
Было около полуночи, когда заросшая тропа в лесу вывела меня к границе заповедника. Залитые ливнем шишки под ногами уже не резали слух. Они глухо перекатывались из стороны в сторону, иногда отскакивали от носов моей обувки и расшибались о стволы, выдавая себя за шелест дождя, но на звёздном небе ничто его не предвещало.
Минувший отпуск я провёл в родительском доме. Это стало традицией, и, сколько бы я ни заклинал себя не ходить в посёлок через двор старухи-якутки, ноги вели меня к нему сами. То место пришло в запустение на второй год после описанных мной событий. Не думаю, что стоит винить в этом мародёров или какого-нибудь дикого зверя, – хижину отшельницы опустошило время. На обратном пути из посёлка я всегда провожу у неё ночь. Забив топку зловонным торфом, который отшельница на годы вперёд припасла у себя в закромах, я с надеждой таращусь в окно; иногда выхожу на крыльцо, чтобы оставить там какое-нибудь лакомство, но поутру нахожу свои гостинцы нетронутыми. Несмотря на все мои старанья придать дому-призраку былые черты, Одноглазый ни разу не пришёл повидаться.
Пропал в том мире грёз и мой дядька. Первое время егеря и промысловики то здесь, то там шептались об одичавшей стае лаек, блуждающей по тайге. На собаках замечали ошейники, и никто не сомневался, что однажды кто-то наткнётся в лесу на бесхозные сани Егора Денисовича. О его судьбе до сих пор ничего не известно, как и о треклятом золоте старателя и спасшемся вожаке стаи, – да никто об этом уже не вспоминает, по правде говоря. Ох, если бы люди оставили в покое и Одноглазого!..
Мне не было и тридцати, когда по свету пошли байки о голубоглазом волке, который быстрее ветра и отважнее росомахи. Сейчас не имеет значения, кто растрепал мою тайну об этом звере. В конце концов, я первый всё рассказал своим товарищам тогда в сторожке, а слухи, как и подобает, превратили волка в желанный трофей. Десятки охотников и живодёров ринулись по его душу, и я не берусь считать, сколько раз вести о смерти Одноглазого заставляли меня вздрагивать, сколько раз мне в лицо хвалились свежеванием заветной шкуры.
Но я по-прежнему слышу его одинокий вой где-то на просторах тайги.
2. СПАСАТЕЛЬ
Часть первая
Глава первая
Пилот вертолёта МЧС отрешённо разглядывал толпящихся на посадочной площадке журналистов. До земли оставались считанные метры. Когда поток воздуха от винтов окатил зевак грязью, пилот усмехнулся: нечего, мол, глазеть. Но люди не сдвинулись с места, и мужчина, уже не глядя на них, мягко состыковал Ми-8 с землёй. Шасси почти полностью утонуло в размытой почве. Шёл дождь, и стоило вертолёту сесть, как ветер залепил стёкла грязно-жёлтой листвой. Тогда пилот заглянул в салон и, воздев большой палец, пробурчал: «Прибыли».
Я впервые увидел Анатолия в тот промозглый сентябрьский день. За мной ещё поутру прислали на вездеходе человека, который оторвал меня от подушки новостью, что начальство «требует к себе». Как выяснилось, на территории заповедника разбился легкомоторник. Среди летевших был политик из Якутска, и, ясное дело, его коллеги спохватились быстро. Сроки поджимали, поисковикам требовался проводник, и назначили меня.
На момент посадки вертолёта я ещё не знал Анатолия в лицо, слышал только, что он вытащил с того света уйму людей. Четверо спасателей отвлекли на себя внимание прессы, и в каждом из них мне мерещился хвалёный командир поисково-спасательной группы. Но лишь в последнюю очередь из кабины вышел мужчина, при виде которого я понял: это точно тот самый.
Ему было за сорок. Крепкое телосложение, безукоризненно симметричное выбритое лицо с широкими скулами и серо-голубыми глазами; из-под шлема у спасателя виднелась проседь. Прежде чем спрыгнуть на землю, Анатолий несколько секунд заворожённо разглядывал обступающий его лес. Он словно прислушивался к манящему зову, который никто больше не слышал. Такое явление в моих краях не редкость. И это не мистика – это страх, слабость от понимания своего ничтожества перед тайгой. Сильные люди боятся этого чувства. Возможно, оно овладело и Анатолием – не знаю, смущённый фотовспышками, он быстро пришёл в себя. Но, сбежав от прессы, спасатель не избавился от внимания, и там, вдали от толпы, дорогу ему преградила девушка в платке.
Это произошло в пяти метрах от меня, и я слышал, как незнакомка умоляла Анатолия найти её отца. Тот был пилотом пропавшего самолёта – вот всё, что мне удалось разобрать. Девушка тараторила сквозь слёзы. В порыве чувств она схватила спасателя за запястья, и жёлтая лента, прежде скрытая под его правым рукавом, оказалась у всех на виду. Эта, на первый взгляд, пустяковая ситуация обескуражила Анатолия. Лента коробила его и вместе с тем будто утешала. В чём было дело, я ещё не знал, наша незнакомка – подавно, её смутило такое поведение. Опустив глаза, девушка хотела отшагнуть от спасателя, но тот не позволил. Он чем-то утешил её и только тогда с грустной улыбкой направился в мою сторону. Проводив Анатолия умилённым взором, ушла своей дорогой и дочь пилота.
Не знаю, как он догадался (или кто-то успел ему сказать про меня), но Анатолий первым протянул руку и уверенно воскликнул: «Сработаемся!»… Лагерь развернули в туристическом городке. Был не сезон, и на большинстве хижин висели замки. На планёрке поисково-спасательного расчёта я держался уверенно. Мне хорошо был знаком район, где в последний раз дал о себя знать легкомоторник политика, и все рассчитывали на быстрое завершение операции. Гадали только насчёт причины аварии, но это была уже не моя головная боль.
Фото автора
Глава вторая
В обед наш вертолёт покинул лагерь. Шёл десятый час с момента трагедии. Густой лес не позволял разглядеть место крушения, и мне поручалось кратчайшим маршрутом довести спасателей до цели. В тот день снова лил дождь. Нас шло четверо; двое остались с пилотами, которые посадили вертолёт на ближайшей опушке и ждали сигнала.
Первые километры лес расступался перед нами. Я держал ружьё наготове, но оно не пригодилось, звери не потревожили. Помимо Анатолия в спину мне дышали двое его подчинённых: совсем ещё молодой коренастый молчун с рыжей бородкой и высокий, сухой мужчина под пятьдесят. Не помню имён этих двоих, для удобства обзову их Сухой и Рыжий. Анатолий замыкал строй.
Иногда я оглядывался на него и недоумевал. Спасатель повесил перчатки на поясной карабин и в отчаянии, вплоть до тиков на лице, поглаживал свою загадочную жёлтую ленту. Порой мне казалось, что он способен оставить нас и без оглядки уйти. Как-то я решился из любопытства подойти к нему, но Сухой пробубнил: «Не стоит!» Мы с ним вырвались вперёд, и там, вдали от посторонних ушей, мужчина всё мне рассказал.
Как выяснилось, тремя месяцами ранее в тайге пропала съёмочная группа. Её проводник вернулся домой без сил, а на расспросы о клиентах, захлёбываясь, простонал: «Медведь!» Жену Анатолия так и не нашли, как и её оператора. Отыскали плёнку с недоснятым фильмом про природу, разорванные рюкзаки да лоскут от жёлтого дождевика. С тех пор Анатолий не жил. Среди веток в лесу ему всюду мерещилось лицо супруги; когда деревья начинали шелестеть, несчастный божился, что слышит её голос. Он почти не спал, чтобы иллюзии продолжали в нём жить или же с ним умерли… Когда Сухой рассказывал эту историю, я наблюдал за Анатолием. Тот шёл в стороне, сокрушаясь о своём, но, думаю, всё слышал. Мне нечем было его утешить, я не был помолвлен со школы и не терял любимую. Я мог только отвлечь спасателя, и скоро чувство долга взяло верх над его мучительными грёзами.
В какой-то момент запахло гарью. Ветер играл, сбивая с толку, и мы пошли шеренгой. На последнем отрезке пути погода испортилась окончательно. Небо заволокли тёмно-серые тучи, и видимость упала. Не знаю, сколько бы мы блуждали кругами, если бы Рыжий не наткнулся на сломанные ветки. Он осветил фонарём макушку леса, и забивший с кроны блеск вызвал на лице парня улыбку. Легкомоторник висел на высоте трёх этажей, зацепившись задним шасси за ветви одного дерева, а носом упёршись в другое. Признаков жизни в салоне не наблюдалось. Оттуда до земли тянулся трос; под самолётом я разглядел две пары следов. Поскольку, по сведениям, на борту находилось трое, включая секретаря политика, Анатолий решил лезть наверх. Сухой только раз выругал командира за безрассудство, после чего, махнув от бессилия рукой, помог ему надеть страховочную систему.
В кабине оказался пилот. Его разбитая голова лежала на штурвале, мужчина не шевелился, но Анатолий всё равно полез за ним. Он поднёс ко рту пострадавшего осколок лобового стекла и не столько нас, сколько себя утешил: «Живой!» Аптечки и сигнального набора в кабине не оказалось. Анатолий понял, что, бросив пилота, пассажиры не удосужились даже перевязать его. Он с презрением попросил Рыжего выстрелить из ракетницы и, увидев невдалеке ответную вспышку в небе, усмехнулся. Я прикинул: нас с политиком разделяло километра четыре. Кровь, а также следы волочения или опоры на земле отсутствовали, и за уцелевшими меня отправили одного. Уже уходя, я видел, как Анатолий прицепил к себе пилота и начал спуск по тросу. Самолёт при этом не шелохнулся.
Каждую минуту в небе загоралась вспышка. Политик не жалел ракет, и скоро они закончились, до места я добрался по окликам. Не считая ушибов да выпученных от страха глаз, беглецы были в норме. Я сразу радировал новость Анатолию, и его ответ смазался кашлем спасённого пилота.
Политик прожужжал мне уши, пока мы возвращались к точке сбора. Он обещал одарить меня всеми благами мира, но почему подобное так забавно слышать?! Про пилота я говорить не стал, хотел взглянуть на лица тех двоих, когда они увидят его живым. Дело шло к вечеру. Дождь по-прежнему лил, но внизу это отзывалось глухим шелестом капели с крон. В какой-то момент сквозь непогоду пробился вертолётный рёв. Вскоре мне удалось разглядеть и сам Ми-8. Он завис над лесом, на борт лебёдкой поднимали корзину с человеком. По старым следам я довёл спутников до легкомоторника, но дым от фальшфейера сигналил нам чуть поодаль. Там раскинулось пепелище, откуда Анатолий и передал авиации пострадавшего. Поскольку места для посадки вертолётчики не нашли, остальным было велено выбираться на опушку. От такой наглости секретарь политика попытался огрызнуться, но начальник цыкнул на него и покорно поплёлся за Анатолием. Уже спустя несколько минут мы вылетели в лагерь.
Глава третья
Все сидели по обе стороны от стонущего пилота и, чтобы не видеть его страданий, смотрели в пол. Мужчина то приходил в себя, то терял сознание, однако я верил, что он ещё доживёт до седых волос. Раз продержался без нас десять часов, то обязан! На политике не было лица, – ясное дело, боялся за репутацию. Его приспешник ничего не боялся, он дремал.
Всех собак за свои злоключения та парочка повесила на неисправную технику. Всё произошло якобы незадолго до посадки: двигатель отказал, после чего легкомоторник начал падать. Над лесом пилоту удалось выровнять машину, и, срезав несколько верхушек, он посадил самолёт на деревья. Посадка выдалась жёсткой, одна из веток пробила мужчине голову. Детали своей трусости и борьбы за жизнь уцелевшие оставили при себе.
Вертолёт приземлился в лагере к шестнадцати часам. Всю славу Анатолий отдал отряду, я также поспешил уйти (пока политик отвлекал журналистов, затеряться в толпе не составляло труда). В одной из хижин устроили полевую кухню. Я умирал с голоду и не прошёл мимо. Там мы пересеклись с Анатолием в последний раз. Он какое-то время сопровождал носилки с пилотом, а девушка в платке снова рыдала у него на груди, теперь уже от счастья. Я наблюдал эту сцену, и, поймав моё любопытство, Анатолий с благодарностью кивнул.
Теперь я жалею, что не пожал ему руку, пока была возможность. Думал, ещё пересечёмся, поговорим, но… спасателя потребовали в штаб, а за мной прибыл вездеход, и нормально мы не попрощались. Так оборвалось моё участие в судьбе достойного человека. Больше жизнь не сводила нас, и всё же я не могу поставить на этой ноте точку. Об Анатолии ещё есть что сказать. Многое нужно поведать о нём, и события, которые будут описаны ниже, произошли со спасателем уже после нашего короткого знакомства. Не ищите меня в тексте, отныне я становлюсь безликим пересказчиком чужих историй. А в их достоверности меня заверяли клятвенно!