Шестая брамфатура. Или Сфирот Турхельшнауба

«Холодное сердце»

Старинный особняк чудом пережил революцию, войну и последнюю реновацию. При царе здесь обитал никому не известный помещик. В годы советской власти в цокольном этаже обосновался секретный институт. Хмурые люди в серых халатах варили яды, чтобы оперативно решать вопросы с врагами отечества – как в тылу, так и за границей. В лихие девяностые здание приютило кооператив по производству полиэтиленовых мешков для покойников – крайне востребованной продукции в те времена. А после миллениума здесь обосновался модный ресторан под названием «Холодное сердце».

С названием вышел конфуз. Владелец вдохновился старым лозунгом: «Чистые руки, горячее сердце и холодный ум». Однако по недоразумению решил, что руки должны быть горячими от борьбы, ум – кристально чистым, как у буддистов, а сердце – холодным, чтобы не страдать от излишнего сочувствия. Когда ошибка вскрылась, курирующие ресторан чиновники только посмеялись – версия показалась им даже занятной.

Интерьеры заведения поражали аскетизмом с налётом тюремной эстетики. Скамьи и столы сделали из грубо сколоченных досок, тёмные сводчатые потолки навевали ассоциации с пыточным подвалом. Залы освещали керосиновыми лампами, свисающими с потолков на ржавых цепях, а вдоль стен тянулась колючая проволока. У входа, вместо привратников, несли службу часовые в шинелях, с овчарками, надрывно лающими на гостей.

Меню предлагало советскую лагерную классику. Еду и напитки подавали в алюминиевых мисках и кружках. Официантки щеголяли в военной форме сороковых годов – пилотки, толстые хлопчатобумажные колготы и стучащие по полу кирзовые сапоги. Чтобы клиенты лучше проникались атмосферой, персоналу разрешалось грубить: миски швыряли на стол с язвительными замечаниями. Из репродукторов, стилизованных под советские, доносился блатной шансон. Иногда его прерывали сводками с фронта в исполнении актера с голосом Левитана.

Веня заказал чифир, миску квашеной капусты и ломоть краковской колбасы, твёрдой как дерево. Пиво и водку здесь смешивали в кружках, выдавая за фирменный коктейль «Ёрш». Немного оправившись от шока, Веня достал из кармана открытку – настоящую валентинку с розочками и голубями. Надпись обнадёживала: «Не теряйся, влюблённый глупышка». Внизу был указан номер телефона. Помедлив минуту, Веня решительно позвал официантку.

– Что у вас нового в меню?

– Шпырь чебоксарский попробуйте, – улыбнулась официантка. – Старинное охотничье блюдо из сырого фарша кабана.

– Нет, пожалуй, воздержусь. А что-нибудь более традиционное?

– Пожалуйста, яловичина фронтовая, просроченная.

– Почему просроченная?

– Положено по рецепту, так деды в окопах кушали.

– А что-нибудь совсем простое?

– Кровяночка.

– А это что?

– Колбаска из печени с кровью.

– Слушайте, простые блюда имеются?

– Гречневая каша с валуями.

– Ладно, несите.

Грибы вошли в моду. В меню утверждалось следующее: «Гриб валуй – любимая еда патриотов и рыбаков, содержит в спорах начало и конец таблицы Менделеева». Веня позвонил друзьям: Сергееву, который питал слабость к вечеринкам, и работнику культуры Грише Белгруевичу. Оба когда-то учились с ним в институте. В бурные девяностые судьба забросила Сергеева на телевидение, а Белгруевича – в знаменитый НИИ КОРЯГА, учреждение, добившееся успехов в борьбе за чистоту русского языка и, заодно, заработавшее миллиарды на подрядах в сфере городского благоустройства.

Не прошло и получаса, как в зал ввалился Сергеев. Поддерживая репутацию ультраправого радикала, он предпочитал сорочки самых кричащих оттенков. Сегодня его украшала рубашка канареечного цвета. Сергеев присел, налил себе кружку «Ерша» и выпил залпом.

– Ты слышал? – выдохнул он. – Синекура нашего сегодня приняли! В аэропорту схватили. В Лондон смотаться хотел, но не успел. Канал теперь прикрыли.

– За что?

– Да зависть! Рейтинг у нас как член стоял.

– Слушай, а почему ваш канал «3К» называется? Что это вообще значит?

– Да хрен его знает! Главное, злободневные темы берём. Теперь же демократия, Запад критиковать никто не запретит.

– Так что Синекуру вменили?

– Говорят, деньги, что на «традиционные ценности» выделили, испарились. Болтают, он себе семейный склеп отстроил – как у фараона. Но это бред! У него дача скромная, всего три вертолётные площадки. И мрамор розовый, не жёлтый. Основное-то жильё у него в Лондоне.

– Жесть, – флегматично заметил Веня. – А нашего тоже упекли. Да и я сам засветился в мутной сделке. Сегодня к следаку таскали.

– А ваш обалдуй чем провинился? Он же осторожный, сука, как пескарь.

– Банк до санации довёл.

– Дела. Надо выпить. Почём тут пиво? – Сергеев глянул в меню и присвистнул. – Ого, дорого! Жаль, свое не захватил. Ящик по скидке недавно взял, год просрочки – ерунда, крепкое ещё.

– А ваш канал? Что теперь?

– На паузе. Но я не сдаюсь. Вернусь домой – стрим устрою. На кухне патриотический контент сварганю, пока меня не упекли. Кстати, угости грибочком. Валуи под водочку – самое то. Русский цимес.

– Олег, думаешь, нас обоих посадят?

– Всё возможно. Байку знаешь про часовые пояса? В Москве полдень, а в Кемерово до сих пор сорок первый год.

– Это точно. А в Челябинске – тридцать седьмой.

– И американцы гадят.

– Причём тут американцы?

– Всё из-за масонов. Заповеди Христа извращают. Например, «не убий» – что за заповедь? Если бы наши парни в Берлине бы такое слушали, сейчас мы бы вонючий шнапс вместо «Ерша» глотали бы. Или «не укради». Глупость! Укради, откати долю наверх – и Бог простит.

– Ты это серьёзно?

– Конечно. Америка живёт в кредит у третьего мира, собак друг у друга стригут – вот вам и раздутый ВВП. А у нас всё до последней пенсии какой-нибудь провинциальной бабуси в оборонку идёт.

– Ладно, хватит, давай выпьем.

– Давай. Кстати, официантки тут ничего! Брюнетка на бабушку в молодости похожа, когда та санитаркой в морге работала. Я бы ей вдул.

В этот момент в зал вошел Белгруевич. Покрытый сединой, словно инеем, бледный до желтизны, Гриша демонстрировал всему миру, что ему, плюнувшему на жизнь ипохондрику, терять нечего. Костюм его подчеркивал пренебрежение к моде: затертый пиджак с заплатами, сорочка с желтым от старости воротничком и брюки, пузырившиеся на коленях.

– Новости хреновые, – начал Гриша вместо приветствия. – Профессора Мочеструйкина забрали.

– Что?! – Сергеев аж подскочил.

– Пришли двое в чёрных пальто, на головах – меховые шапки, что-то типа казацких папах, на ногах – синие бахилы. Предъявили какие-то удостоверения…

– Капец, – выдохнул Сергеев.

– Утром, прямо во время концерта для студентов. Он там авторские песни исполнял – про стройотряды, про романтику лесоповала, про рассветы на Колыме. А тут – бац, наручники на глазах у всей публики. Теперь весь институт в трауре. У нас же в основном тётки пожилые работают. Зарплаты копеечные, до пенсии как до луны, а его песенки – свет в окошке.

– А за что его? – спросил Веня. – Он что украл?

– Да, говорят, нецелевое использование. Нам, понимаешь, денег дали на борьбу с иностранными заимствованиями в языке.

– Чего? – Сергеев нахмурился. – Какими ещё заимствованиями?

– Ну, например, слово «гаджет». Или вот это ужасное «каршеринг». Сами подумайте, звучит неприлично.

– Ты бы еще «селфакинг» вспомнил, – усмехнулся Веня. И как вы с этим боролись?

– Да потихоньку словари переписывали, сайты вредные блокировали, аппаратуру специальную в Японии закупили.

– Вот это времена, – покачал головой Сергеев. – Интеллигентов пачками гребут. Скоро за грешные мысли начнут сажать.

– А ты что думал? – поддержал Белгруевич. – Пока такие, как Мочеструйкин, пытаются наш язык от заморских словечек отмыть, их же за это в каталажку. Потому что сверху план по арестам спустили. Я, собственно, за этим и пришёл. Надо обсудить, что делать. А то, глядишь, завтра нас самих упекут по ложному обвинению.

– А что тут сделаешь? – Веня задумчиво крутил в руках кружку, будто она могла подсказать ответ. – Система как бронепоезд: полезешь – раздавит.

– Я думаю, коллеги за профессора стеной встанут, – сказал Гриша. – Надо челобитные властям писать, всей толпой в ножки кидаться, на телевидение наших тёток отправить, чтобы слезу пустили.

– Телевидение? Да поздно уже, – пробурчал Сергеев. – Последний патриотический канал «ЗК» закрыли.

– Но и молчать нельзя! – Белгруевич стукнул кулаком по столу так, что официантка за соседним столиком чуть поднос не выронила.

– Гриша, остынь, – успокаивал его Веня. – Давай сначала выпьем, а потом решим, как родине помочь.

– За справедливость! – выдал тост Белгруевич, поднимая кружку с «Ершом». – Будь проклят тот лживый мир, где нежную авторскую песню про Колыму заменяют клацаньем наручников!

Выпили. На миг за столом повисла тишина, наполненная тяжкими раздумьями.

– Да, Гриша, я тоже под следствием, – грустно сказал Веня. – Вызывали и сделали внушение. Пока свидетель.

– Ужасно, Веня! В этих казенных зданиях полно вирусов. Надеюсь, ты надел маску?

– Какую, блин, маску, Гриша? Меня на допрос таскали, а не на медосмотр!

– Все равно надевай маску! Хотя эти современные маски ни черта не держат. Я сам шью из марли, в три слоя, вставляю угольный фильтр. Дам тебе одну, только побрызгай фурацилином. Кстати, я забыл посуду продезинфицировать.

Белгруевич жестом подозвал официантку и спросил:

– Неудобно пить из кружек. Есть посуда поменьше?

– Ишь, привереда, – съязвила официантка. – Может, стакан принести?

– Несите стакан, – попросил Белгруевич, – еще дайте, пожалуйста, пачку антимикробных салфеток и кипяточку. Понимаете, я вчера на даче отравился.

Когда принесли подозрительный, загаженный мухами стакан, Белгруевич протер его гигиенической салфеткой и для верности еще сполоснул кипятком. Количество водки Гриша отмерял специальной мензуркой с мерными насечками, которую таскал с собой в футляре. Проделав все необходимые манипуляции, бледный ипохондрик выгнул спину дугой, взял рюмочку в левую руку, оттянул мизинец, запрокинул голову назад и резко влил содержимое в рот.

– Что-то водка у них несвежая сегодня, – печально произнес он.

Пиршество продолжалось, беседа принимала все более хаотичный характер. Веня пил много, но оставался трезвее всех, как будто спиртное в его организме служило лишь топливом для сарказма. Сергеев, напротив, проявлял нездоровую энергию, то и дело хватая официантку за ляжку, лез под юбку, заводил беседы под предлогом уточнения меню. Белгруевич, ко всеобщему удивлению, быстро скис, хотя пил мензурками. Он сидел, уткнувшись в тарелку, словно викарий, сочиняющий проповедь.

– Знаете, что я понял? – вдруг выдал Сергеев. – У меня три любовницы. Ну, решил одну навестить. Лариса, красивая, хоть и глупая как русалка из мультика. С порога денег попросила. Ладно, думаю. Еду к другой, Алине, она как болонка: капризная, но милая. И та денег просит. Ну, хорошо. Быстро вдул – и к третьей, Ирине, у той мозгов навалом, но ноги кривые. Итог? Всем троим заплатил. За что? – он поднял палец. – Просто за дырку. «Кожаный мешочек» с гонореей. Но почему к бабам всё равно тянет, как магнитом?

– А что твой психотерапевт говорит? – лениво спросил Веня, безуспешно пытаясь разрезать краковскую колбасу тупым ножом.

– Не верю в психотерапию, – буркнул Сергеев, подливая водки. – Лечусь буддизмом, пивом и, если совсем плохо, водкой.

– Ошибаешься, Олежка, – вздохнул Веня. – Меня недавно на сеансе просветили. Знаешь, почему утята за матерью бегают? Им всё равно, за кем бегать. Хоть за воздушным шариком. Увидели темное пятно – нейронные цепи замкнулись. Мужики такие же. Лишь бы тёплое тело и дырка нашлись.

– А женщинам что нужно? – буркнул Белгруевич, не отрываясь от тарелки.

– Размножение, конечно, – хмыкнул Сергеев. – Мужик для них – шприц со спермой. Или кошелёк.

– А я, похоже, заболел, – вдруг перебил Белгруевич. – Горло дерет, голова трещит. Может, отравился. На даче новую сауну сделал. Печку камнями обложил, а температура не держится. Должно быть полтораста градусов, а получается черт знает что.

– Полтораста? – переспросил Сергеев, почесав подбородок. – Ты гений или враг человечества? Что за режим? Овощи тушить?

– Это идеальная температура, – буркнул Белгруевич. – В журнале читал. Но печка барахлит.

– Может, камни не те взял? – предположил Веня. – Не метеоритные случайно? Они радиоактивные бывают. Вот и траванулся.

– Глупости, – отмахнулся Белгруевич. – Это из-за вентиляции. Хотя, может, грибы не те скушал. Мы с лета с матерью валуев насушили, а они ложными опятами оказались…

Во время разговора из служебного помещения появился администратор в строгом чёрном костюме. Он величественно нёс поднос, на котором возвышалась суповая кастрюлька. Подойдя к одному из столиков, молодой человек остановился. За столиком ужинали трое респектабельных господ, одетых в синие деловые костюмы, сшитые по последней моде. Никто из них не обратил внимания на подошедшего.

Улучив момент, администратор торжественно снял крышку с кастрюли и, ухватив её за ручку, стремительно опрокинул содержимое за шиворот ничего не подозревавшему господину. В кастрюльке оказался борщ: по спине жертвы расплылось ярко-красное пятно, повалил пар, а ошмётки картофеля и свёклы скользнули вниз. Совершив своё злодеяние, администратор принял театральную позу и изобразил сардоническую улыбку.

Ошпаренный господин взревел, как раненый зверь. Двое его спутников вскочили и бросились к выходу. Как выяснилось, они отправились за охраной, дежурившей у машин на улице. Вскоре в зале появились двое широкоплечих казаков в папахах. Оценив ситуацию, они без промедления кинулись к администратору. От первого же удара поднос со звоном отлетел в стену. Злодей вскоре оказался на полу со скрученными за спиной руками. Он визжал, как поросёнок, под градом ударов нагайками.

Женские крики наполнили помещение, посетители поспешно вскакивали с мест, некоторые рванули к выходу, создавая суматоху и хаос. В атмосфере паники смешались возгласы, шум падающей мебели и топот бегущих людей. Друзья оказались в первых рядах очереди в гардероб. Накинув пальто, выбежали на мороз.

– Олежек, – спросил Веня, – вот ты всё знаешь, расскажи нам, что сейчас произошло?

– А что тут знать? – произнёс Сергеев. – Ребёнку понятно. Очередной обманутый дольщик. Ошпаренного дядьку я вроде узнал: его зовут Андрей Бигузякин, вице-президент строительной компании «Писа-Роза». История старая – набрали кредитов, пообещали построить коттеджный посёлок в лесу, дома по низким ценам продавать. А в итоге всех кинули.

– Понятно, – сказал Веня. – Надо нам куда-нибудь переместиться, пока полиция не приехала. Предлагаю свалить в баню.

«Вознесенский централ»

– Проходите, ребятки, проходите, парок нынче отменный.

Бородатый привратник в красной ливрее распахнул двери с ловкостью, достойной клоуна. Незаметным движением он отправил протянутые купюры в недра своего кармана. Друзей здесь знали как «студентов», а значит, пускали за полцены, если платить мимо кассы.

Когда-то на этом месте возвышался храм Вознесения на Крови. В советские годы от церкви остался лишь остов – купол срезали, а внутри устроили душевые для рабочих троллейбусного парка. В девяностые здание переквалифицировали в склад металлолома. И только в нулевые кирпичный инвалид обрел крышу – как физическую, так и фигуральную. Владельцы, решившие превратить его в баню, к ремонту подошли творчески: облупившаяся штукатурка, закопченные дубовые рамы, а на стенах – фрески, изображающие сцены ада. Атмосфера напоминала вокзальный зал ожидания где-нибудь в глубокой провинции: скамьи из массивного дерева, бронзовые светильники и толпа потных «пассажиров», теряющих терпение.

Посетители собирались самые разные – от чванливых служащих до матерых уголовников. Но стоило всем избавиться от костюмов, как социальные различия стирались. Разговоры перемежались блатными словечками, мелькали татуировки, блестели массивные кресты на цепях. В ход шли напитки: пиво, а иногда и водка. Мужики наслаждались жизнью с видом трехлетних младенцев, которых только что пощекотали.

– Веня, что думаешь про экономику? – спросил Сергеев, развалившись на лавке.

– Наша экономика, – протянул Белгруевич, – как… ну, в общем, пиписька гномика. Отрезанная, засохшая и вонючая.

– Чего? – Сергеев приподнял бровь.

– Это песня такая, – объяснил Гриша. – А если ты про «Жмур-банк», то там ему капец. Зажмурился, считай.

– Ты не прав, Гриша! – горячо возразил Сергеев. – Гена Блюй – гений финансов. Бухает, конечно, как верблюд в пустыне, но мастерство не пропьёшь.

– Олежек, не неси чушь, – отмахнулся Веня. – Вот правду говорят: сорок пять лет – пограничный возраст. Между детством и глубоким маразмом.

Друзья разделись, вооружились березовыми вениками, надели войлочные шапочки и отправились в святая святых. У входа в банный алтарь собралась очередь. Банщики подготовили фирменный «вознесенский» пар с ароматом таежных трав. Нетерпеливая толпа готовилась ворваться в раскаленную парную. Мужики заходили гуськом, поднимались по ступенькам на полати, пригибаясь от нестерпимого жара, стелили простыни на обугленные осиновые доски и укладывались плотными рядами.

В парной голоса умолкали. Действо напоминало обряд: пар поднимался плотным облаком от пола до потолка. Люди лежали, вбирая нисходящее тепло. Через некоторое время появлялся «архангел» – банщик с простыней на жерди. Он плавно взмахивал своим «опахалом», аккуратно опуская пар на тела, стонущие от жара. Голос «архангела» звучал умиротворяюще:

– Разговоры в сторону, шепоток проглатываем. Десять минут невесомости. Лежим, мужики, терпим. Кому холодно – к печке, кому жарко – в купель, кому мало – в буфет, кому много – на улицу. Если не терпится – в туалет. Расслабляемся, вбираем пар. Представляем, что прямо сейчас в нашу парную на цыпочках заходит женская волейбольная сборная, одна за другой…

Пар пронизывал до самого позвоночника, кожа становилась нечувствительной. Разгоряченные мужики вываливались из парной, ныряли в ледяную купель, погружались с головой и мчались к кружкам с пивом. Вокруг раздавались смех и громкие возгласы.

Веня, умиротворенный, развалился на скамье. Сергеев потягивал пиво, а Белгруевич наслаждался малосольной красной рыбой с бородинским хлебом и маслом. Жизнь налаживалась после волнений дня.

– Прикиньте, – сказал Веня, – Лёшу Припрыжкина сегодня у метро встретил.

– Да ну? – удивился Сергеев. – Я слышал, он после института в Индию подался, фоткать вроде. Чем сейчас занимается?

– Да ничем. Бомжует. У прохожих мелочь клянчит.

– Вот это поворот! – Сергеев захохотал. – Ты с ним говорил?

– Не, он с похмелюги был, воняло так, что аж глаза резало. Я ему полтинник сунул и свалил.

– А Курильчиков Игнат что? Тоже в Индию рванул? – вспомнил еще одного приятеля Сергеев.

– У него ещё веселее, – усмехнулся Белгруевич. – Теперь он себя потомков персов считает. В Пакистане живёт. Загорел до синевы, босиком ходит, в каких-то тряпках индийских. Принял зороастризм, говорит, нашёл гармонию.

– Женился? – уточнил Сергеев.

– Да какой там! Теперь ему к бабам запрещено.

– Вообще? Даже… вдуть нельзя? – изумился Сергеев. – Как так жить?

– Нормально живёт. По жарким странам мотается, днём голышом под солнцем шляется, вечером с сектантами у костров: бубны, мантры, травка – вся эта движуха.

– А деньги-то откуда? – не унимался Сергеев.

– Помнишь Боговепря? Говорят, он ему дальний родственник.

– Да ну! – глаза у Сергеева на лоб полезли.

– А Боговепрь, кстати, с нашим банком мутит дела, – задумчиво вставил Веня. – С Витопластунским они кореша. Говорят, провернули схему на шестнадцать миллиардов.

– Какие шестнадцать! – хмыкнул Белгруевич. – Считай, все сорок восемь. Ещё и культурку под это дело развивают и телевидение.

– Думаешь? А кто эти хмыри в чёрных пальто? – сменил тему Веня.

– Интересная история, – Белгруевич поднял палец. – Пётр Абрамович, наш завхоз, рассказывал: вроде еврейская закулиса пролезла в спецслужбы.

– О, понеслась звезда по кочкам, – перебил Веня. – Опять евреи во всём виноваты?