Деменция. История ненависти и любви. Как выжить рядом с деменцией и не сойти с ума

4. Корешки

Я опять схожу с ума и не понимаю, что происходит.

– Таня, принеси какую-нибудь чашку, надо цветы в воду поставить.

Что?

Вчера я поставила маме на стол фикус, чтобы она его поливала сама, сегодня у неё новая идея. Фикус стоит весь словно покусанный, у мамы в руках пучки, связанные по трое – всего шесть пучков.

– Надо в воду поставить, пусть корешки пустят.

– Зачем тебе шесть фикусов?

– А вдруг этот пропадёт?

Я несу пиалу с водой и думаю о том, как скоро фикус пустит корешки. Сколько дней передышки у меня есть?

– Мама, я больше не пойду за землёй. Ты знаешь – у меня болят колени.

– Вова приедет, привезёт, – уверенно отвечает мама.

Ну-ну. Брат будет мотаться к нам из другого города за 150 километров каждый раз, когда маме понадобится земля? Полторы недели проходят относительно спокойно, если не считать того, что два-три раза в день мне сообщается, что корешки ещё не появились, но, когда приедет Вова, нужно будет обязательно съездить за землёй.

И вот этот день настал.

– Цветы корешки пустили, надо их в землю посадить, – мама крутит перед собой на столе чашку, в которой шесть пучков фикусов.

– Мам, зачем тебе шесть фикусов?

– Тебе в комнату поставим.

– Я тебе сразу сказала, что мне фикус не нужен.

Если честно, я уже испытываю к этому несчастному фикусу чувство злобной враждебности.

Мама смотрит растерянно:

– Земли купить надо. И горшочков.

Ага, прямо сейчас. Для шести фикусов.

– Мама, я предупреждала, что больше не буду таскать на себе мешки с землёй. У тебя и так комната похожа на оранжерею, а не на жилое помещение.

– Вова сказал, не приедет, ему некогда. А фикусы попадут.

– Тебе нужно шесть фикусов?

– Мне одного хватит, – улыбается мама. – Вон какой лохматый стоит.

Фикус, и правда, уже слегка оброс и распушился.

– Мама, давай ещё раз. Тебе хватит одного фикуса, мне фикус не нужен. Зачем я понесу на себе тяжёлые мешки с землёй и горшки?

– Ну так пропадут же, если не посадить.

– Хорошо, представь, что тут перед тобой шесть горшков с фикусами плюс ещё один. Что ты с ними будешь делать?

– Один тебе в комнату поставим.

– Я сказала, нет. В моей комнате не будет фикусов.

– Отдадим кому-нибудь, – растерянно смотрит мама.

– Кому?

– Соседям.

– То есть я буду бегать по соседям и уговаривать их забрать фикусы?

– А вдруг кому-нибудь нужен?

– Окей, мам, поговорим после того, как я вылечу колени.

Несколько минут спустя приношу маме обед:

– Цветы корешки пустили, посадить надо.

Я забираю грязную посуду.

– Таня, земли нужно купить. Цветы корешки пустили.

Я собираюсь в магазин за молоком и хлебом.

– За землёй не забудь зайти.

Да, конечно, за землёй полтора километра в противоположную сторону.

Следующее утро начинается предсказуемо:

– Цветы корешки пустили.

Я стараюсь не реагировать на каждую провокацию и не ссориться, но внутри закипаю. Мне нужно работать, но вместо этого я сижу и психую. Пусть я стерва, я плохая дочь, но нам не нужно шесть фикусов!

Следующие три недели становятся моим кошмаром. Каждые полчаса мама напоминает про корешки, которые пропадут. Напоминает терпеливо и спокойно, как будто говорит об этом в первый раз.

– Ну что же делать, раз Вова не может приехать – надо за землёй идти, – грустно сокрушается сама с собой как о решённом факте.

Я перестаю лишний раз заходить к ней в комнату. Только принести поесть, убрать посуду и поднять таблетки, которые она уронила на пол. Этих 8—9 раз в день хватает, чтобы столько же раз напомнить мне про корешки. Меня трясёт. Я психую весь день, чувствую себя тупой и беспомощной. Ночью, когда мама, наконец, засыпает, я выпиваю несколько кружек приторно сладкого кофе, через пару часов прихожу в себя и начинаю работать.

Ложусь спать около 6-ти утра. В семь встаю, чтобы принести маме кусочек ржаного хлеба и кефир – ее любимый завтрак.

– Ты за землёй сегодня пойдёшь? – как ни в чем ни бывало спрашивает мама, делая ударение на слове «сегодня».

– — –

Вся эта история с цветами начинает казаться мне откровенным издевательством. Я не понимаю, зачем она это делает. Может быть, все-таки деменция? Да, я читала, что больные с деменцией не воспринимают никаких логических аргументов. Но она сама выстраивает такие логические цепочки, что я просто дурею.

А еще она прекрасно все помнит, ориентируется во времени и в пространстве, может наизусть цитировать классическую русскую поэзию, весело щебечет с внуками по телефону, расспрашивает, как у них дела. Она помнит, что ела вчера и сегодня на обед, о чем ей рассказала сестра по телефону, какую новость утром прочитала в Интернете и какую вкусняшку я ей обещала купить позавчера. И вот уже почти месяц ежедневно, каждые полчаса напоминает мне про корешки и землю. Нет, я не понимаю, что происходит.

5. Одного бы хватило

И я опять не могу понять: это деменция или какая-то изощренная форма издевательства?

– Ну вот, пропали, – грустно констатирует мама, вытаскивая из чашки с водой пучки фикуса и внимательно их разглядывая. – Только один остался. Может, мы его все-таки посадим?

– Он тебе нужен?

– Конечно.

– Куда мы его денем?

– Тебе в комнату поставим.

– Тогда просто выброси.

– Ну хорошо, пусть у меня стоит, – соглашается мама.

Я решаю, что один маленький фикус – это не стихийное бедствие, и пары литров земли ему хватит. Покупаю землю и горшок, расстилаю у мамы на столе газету:

– Твой фикус, ты и сажай.

Мама сосредоточенно ковыряется в земле, высаживает фикус. Я убираю остатки земли, затираю грязь. Я уже знаю, что это не все. Что она придумает в следующий раз?

Следующий раз наступает через полчаса.

– Таня, подвинь мне ближе вон тот большой фикус.

– Зачем?

– Я ещё веточек наломаю, пусть корешки пустят.

Меня снова трясёт. Зачем она это делает? Неужели сходит с ума? Наверное, да, я просто боюсь себе в этом признаться. Мне предстоит жить в одном доме с сумасшедшей женщиной, которая все еще является моей матерью.

– Если нужно, сама достанешь, – отвечаю я и передвигаю фикус подальше.

Брат с детьми приезжает через пару недель. Внук, увидев толстую тетрадь, мелко исписанную логическими задачками (см. главу 1), которые приготовила для него бабушка, моментально теряет к ней интерес. Каждый раз пытается положить тетрадку куда-нибудь подальше, чтобы бабушка забыла о ней, а потом делает вид, что не может найти. Маленький хитрец!

У нас с братом есть одно дело – вывезти маму на экскурсию в торговый центр. В деревне она отчаянно стеснялась даже за ворота выйти на костылях, а здесь, в городе, мы с ней гуляем два раза в неделю – она потихоньку с моей помощью спускается по ступенькам, выходит из подъезда и садится в коляску. Мы едем на берег реки, и она уже видела колясочников, которые гуляют там же. Кажется, она начинает понимать, что в коляске гулять не стыдно.

За последние лет 12 мама ни разу на была в магазине, ей очень хочется. Все ближайшие магазины ютятся в старых зданиях, построенных ещё в советское время, с коляской нам в них не развернуться – надо ехать в торговый центр. Это и к лучшему – мама помнит ещё магазины 90-х, пустые прилавки и убогие интерьеры. Пусть убедится, что в магазинах сейчас все есть и не нужно запасаться впрок.

Мы едем с мамой по торговому центру – я толкаю перед собой её коляску, у брата огромная продуктовая тележка.

– Мам, сколько тебе нужно земли? – останавливаюсь я возле стеллажа с цветочным грунтом.

– Ну, мешков пять, – оценивающе приглядывается мама.

Возможно, она хочет больше, но я предупредила, что вся земля будет храниться в ее комнате – это не деревня, здесь нет бани и стаек, и я не буду хранить землю в платяном шкафу и на книжных полках.

– Складирую мешки у тебя под кроватью, будешь жить на земле, – пообещала я.

Мы взваливаем на тележку пять десятилитровых мешков земли, сверху водружаем вазу для цветов, которую выбрала себе мама. Едем на кассу.

Дома я придумываю загрузить мешки с землёй в старую стиральную машинку, которую мама никак не согласилась продать в деревне за ненадобностью, и которая теперь занимает целый угол в её комнате. Земля плотно утрамбовывается во внутреннем пространстве машинки.

– Так вот зачем вы её из деревни везли, – иронизирует брат.

Земля плотно утрамбовывается во внутреннем пространстве старой стиральной машинки

Гости уезжают, а я не могу удержаться и спрашиваю маму:

– Когда фикус начнёшь рассаживать?

– Зачем? – удивляется она. – У меня и так их два, одного бы хватило.

Интересно, зачем мы покупали землю?

– — –

Я сижу всю ночь в Интернете и читаю статьи о том, как ведут себя больные с деменцией. Путаются во времени, забывают, где находятся, забывают, что хотели сделать, забывают имена родных и близких, размазывают какашки по стенам. Нет, у мамы точно не деменция. Тогда что это? Почему она почти два месяца изводила меня тем, что заставляла идти за землей для фикусов, а как только появилась земля, фикусы ей уже не нужны. Это какая-то изощрённая форма издевательства?

6. За что ты меня ненавидишь?

Я уже полчаса ползаю на коленях, раскладывая по полу неровно нарезанные старческой рукой прямоугольники газетной бумаги.

– Давай попробуем вот тот, большой, в середину подвинуть.

– Мама, мы уже пробовали несколько раз.

– Давай ещё попробуем, – мама воодушевлена, ей нравится затея.

Я уже полчаса ползаю на коленях, раскладывая по полу неровно нарезанные прямоугольники газетной бумаги

Колени болят невыносимо. Я уже готова подписать акт о полной своей капитуляции перед болезнью и купить в дом швабру – чтобы не ползать на больных коленках, когда мою полы. А вот сейчас ползаю перед матерью, раскладывая бесполезные клочки газет. Унизительно и больно – я презираю себя за слабость и малодушие. Раздражение накапливается внутри и вот-вот вырвется наружу.

Все началось несколько месяцев назад. Когда же это было? В феврале? Сейчас июль. Мама сказала, что хочет коллаж в рамках с фотографиями всех своих детей и внуков. Я спорить не стала. В конце концов, если мама хочет каждый день любоваться родными лицами, мое дело – помочь.

– Мам, давай фотографии. К лету подкоплю денег, закажу под них современные рамки, подберу размеры.

И завертелось. Выяснилось, что коллаж мама хочет большой – на всю стену, и ни одна из имеющихся у нее фотографий не подходит – либо они маленькие, размером с ладошку, либо сделаны 3—4 года назад, а внуки с тех пор подросли. Мама каждый день звонит сыну и внучкам, объясняет, какие фотографии ей нужны. Те говорят: «Ага», – и ничего не присылают. Мама звонит снова, напоминает. Потом еще раз и еще. Наконец, ей скидывают фотографии в Вайбере – маленькие размытые иконки, которые маме не нравятся.

И тогда она переключается на меня:

– Эти фотографии мне не нравятся, надо попросить, чтобы прислали другие.

Я звоню брату, объясняю, почему мне срочно нужно отправить в хорошем качестве фотографии его семьи. Он говорит: «Ладно», – и забывает. Мама несколько раз в день интересуется:

– Так я не поняла, Вова прислал фотографии? А ты ему звонила? А он сказал, когда пришлет?

Я снова звоню брату, в ответ:

– Слушай, я на работе, мне делать больше нечего, как искать сейчас фотографии.

А мне тоже делать больше нечего. Я оправдываюсь по семь-восемь раз в день, почему у меня до сих пор нет фотографий.

Наконец, фотографии у меня в почте. Качественные студийные снимки всей семьи. И начинается новый этап.

На всех фотографиях сын с бородкой:

– Терпеть не могу с бородой. Противно!

– Другой нет.

– Надо без бороды.

На другой внучка Настенька в обнимку с большой белой собакой:

– Зачем мне эта собака? Не нужно мне на стене собак.

На третьей внуки под новогодней елкой:

– Они же здесь еще совсем маленькие! Нужно такие, как сейчас!

Каждое утро начинается с того, что я приношу маме в комнату ее любимый завтрак – кружку кефира с пластиком свежего черного хлеба.

– Таня не забудь позвонить Вове, сказать, чтобы прислал фотографии.

– Мама, он уже трубку не хочет брать, когда я звоню. Он все тебе отправил, что у него есть.

– Скажи ему, что эти не годятся.

Второй раз мама напоминает про фотографии, когда я захожу забрать грязную кружку:

– Ты еще и Насте позвони, пусть она тоже пришлет.

Настя – моя племянница, дочь брата.

Третий раз случается, когда я уже надеваю пальто, торопясь на утреннюю тренировку:

– И Оле позвони, мне не нравится, что она в прошлый раз прислала.

А Оля – это еще одна внучка, моя дочь.

Уходя, в сердцах хлопаю дверью.

Вечером я отчитываюсь, кому позвонила, показываю свежие фотографии в Вайбере, выслушиваю критику в их адрес и просьбы позвонить еще раз и попросить еще. Через каждые полчаса мама уточняет:

– Так ты позвонила? – и смотрит внимательным серым взглядом.

После трех месяцев нервотрепки заказываю рамки в интернет-магазине – как только придут, напечатаю под них то, что есть. Если ей не понравится – выброшу. Только бы покончить со всей этой историей. Ждать пока придут, больше месяца.

Выбор фотографий продолжается, а у мамы тем временем появляется новая идея – нарезать газет и составить из них макет будущего коллажа. Зачем, если рамки уже куплены и едут к нам, а макет я составила в Фотошопе и распечатала ей на листочке?

Нет, она не командует и не заставляет, но раз пять-шесть в день подзывает к себе, смотрит жалобно и просит:

– У тебя есть время? Может, попробуем, – и протягивает листочки.

В этом нет смысла – размер рамок совершенно другой, чем у этих газетных обрезков. У меня болят колени, и я не могу ползать по полу, раскладывая газеты. Мама сочувственно вздыхает, а через полчаса снова подзывает к себе:

– Тебе не легче коленям? Может, попробуем? – и протягивает газетные листочки.

– Всё, больше не могу, – сдерживая раздражение, встаю, сгребаю в охапку газеты и комком скидываю маме на кровать.

– Устала? Ну, давай завтра продолжим, – в голосе мамы звучит сочувствие, словно насмешка или издевательство.

– Нет. Я не буду этого делать завтра, – я отчетливо делаю паузу после каждого слова. – Я больше никогда этого делать не буду! Я объясняла тебе сто раз. Это бессмысленно. У рамок совсем другой размер. Привезут, напечатаем фотографии, тогда и разложим.

– Ну вот пока их не привезли, мы и придумаем, как лучше повесить, – глубокомысленно изрекает мама.

– Мама! Не делай из меня идиотку! Ты меня не слышишь! Я больше не буду ползать с твоими бумажками, – я взрываюсь, хлопаю дверью и останавливаюсь в коридоре, прижавшись лбом к прохладной стене.

Я больше не могу. Хочется кричать и биться головой о стену. Когда закончится этот кошмар? Кто из нас двоих сломается первым? Наверное, я. Эти невыносимо жалостные глаза заставляют чувствовать себя полным ничтожеством. Вот сейчас я опять чувствую себя виноватой из-за того, что накричала на мать.

Показалось, что кто-то всхлипнул. Открываю дверь в комнату – мама смотрит на меня мокрыми глазами. Жалкая, сгорбленная, несчастная.

– Мам, ты чего?

Она всхлипывает и шмыгает носом:

– Я не понимаю, за что ты меня ненавидишь.

– — –

Я закрываю глаза и со всей силы бьюсь лбом о стену. Бьюсь до тех пор, пока голова не начинает гудеть, как чугунный котел. А потом опять всю ночь сижу в Интернете, чтобы понять, деменция это или нет. Как мне с ней себя вести, как разговаривать? Читаю описания и ничего не могу понять. Концы с концами не сходятся. Нет, все-таки не деменция. Но тогда что?

7. Приступ удушья

Мама задыхается. Дышит тяжело, с трудом втягивая в себя воздух. С таким я сталкиваюсь впервые. После нескольких секунд растерянности хватаюсь за телефон:

– Мам, потерпи, я вызываю скорую.

– Не надо скорую, накапай мне корвалол.

А он поможет? Приношу кружку с водой, капаю корвалол.

– Я звоню в скорую.

Мама смотрит измученными глазами и укоризненно произносит:

– Ты лучше фотографии сходи сделай.

Что?

– То есть я должна бросить мать, которая задыхается в постели, и пойти печатать фотографии? Ты понимаешь, что говоришь?

– Мне уже гораздо лучше.

И правда, дыхание становится легче, но все равно дышит ещё тяжело.

– Я сегодня вообще никуда не выйду из дома и буду каждые пятнадцать минут проверять тебя, – говорю я.

– Да я уже лучше себя чувствую. Фотографии заказать…

– Так, фотографии я закажу завтра. И только в том случае, если приступ не повторится.

Мама смотрит так, словно обдумывает какую-то серьезную мысль. Дыхание все ещё тяжелое.

– Если завтра ты будешь чувствовать себе хорошо, я пойду и закажу тебе фотографии.

Весь день выполняю своё обещание – постоянно заглядываю в комнату к маме узнать, как дела. Дела с переменным успехом, но острый приступ не повторяется. Снова капаю корвалол:

– Мама, давай скорую…

– Ты лучше подай планшет, я покажу в Вайбере, какие фотографии…

– Мама, ты задыхаешься, какие фотографии, пей корвалол.

– Да я просто покажу, какие мне нравятся. И позвони Насте, чтобы она еще фотографии прислала.

– Она сейчас в школе.

Мама снова начинает задыхаться.

Меня потряхивает. У меня срочный заказ – завтра вечером я должна отправить заказчику макет буклета. Вместо того, чтобы работать, я бессмысленно пялюсь в монитор.

Не могу понять, что происходит. Зачем ей прямо сейчас эти фотографии? Заказанные рамки придут только в следующем месяце, а фотографии понадобилась сейчас.

– Настя отправила фотографии?

– Нет ещё.

И у мамы снова начинается одышка.

Я иду в аптеку – закончился корвалол, а мне нужен пустырник. За весь день я не смогла сверстать ни страницы. Пытаюсь успокоиться и судорожно хватаю воздух, который не проходит в легкие – кажется, у меня тоже приступ.

Звоню племяшке – спокойно, только спокойно, не испугай ребёнка:

– Настя, срочно отправь фотографии – любые, какие есть у тебя в телефоне. Настя, это очень срочно!

– Да, сейчас.

Кажется, я её все-таки напугала. Вечером ещё раз сообщаю маме, что завтра пойду заказывать фотографии только в том случае, если она будет хорошо себя чувствовать. Мама успокаивает, что ей уже хорошо.

Ночью работа не идёт, мне все ещё трудно дышать. Время от времени я тихонько приоткрываю дверь в комнату мамы и слушаю, как она дышит. Мама спит. Дыхание спокойное и свободное. Я засыпаю только на рассвете.

В 7 утра приношу маме традиционный утренний кефир.

– Ты сейчас поедешь делать фотографии? – с ударением на слове «сейчас».

– Семь часов утра – ещё все закрыто.

Я сижу на кухне и думаю, что делать с заказом – как объяснить клиенту, что я не успеваю вовремя? Он мне вообще-то доплачивает за срочность.

– Таня!

Слабый голос из спальни. Сердце начинает колотиться, я несусь в спальню.

– Накапай мне корвалол?

– Опять?

– Прихватило.

– Теперь ты понимаешь, что я никуда не могу пойти?

– Да это чуть-чуть, мне уже лучше.

И вот я сижу в кафешке в двадцати метрах от фотомастерской и тяну через трубочку дешевый сладкий капучино из бумажного стаканчика. Мне некуда торопиться, у меня уйма времени – фотографии будут готовы только к четырём вечера, а я не могу, просто не могу пойти домой. Там в постели задыхается больная мама, а я собираюсь до вечера ждать фотографии. Звоню.

– Не беспокойся, мне уже хорошо. Дожидайся фотографии, не волнуйся, – голос бодрый и звенит колокольчиком.

Я кладу смартфон и замечаю, что рука дрожит.

Заказываю вторую порцию кофе – ну и гадость. У меня впереди весь день. Звоню заказчику, обещаю отправить макет завтра утром – прямо к началу дня. А сама пытаюсь понять, что происходит.

Мама имитировала приступ удушья, чтобы получить то, что хочет? Моя мама, которая ни разу в жизни никого не обманула и просто не умеет притворяться? Нет, на такое лицемерие она не способна.

Тогда что это? Думай же, думай. Подсознание? Старческое подсознание, которое полностью контролирует её мозг? Это оно манипулирует мною? А что будет дальше? Сейчас она добилась своего, подсознание получило сигнал, что именно таким способом она может добиться всего, чего хочет. В следующий раз, когда я не смогу немедленно выполнить не просьбу, у неё снова начнётся приступ удушья? Я мысленно прокручиваю этот сюжет до конца. Каждый день – новый приступ. Корвалол, несчастные глаза…

Если я отказываюсь выполнить очередную нелепую просьбу, приступ усиливается. У неё слабое сердце плюс сосуды и инсульт. Однажды она не выдержит, а я всю жизнь буду винить себя за то, что убила свою мать.

Господи, а делать-то что? Это надо остановить – прямо сейчас. Как?

Я понимаю, что уже допустила ошибку – поддалась на манипуляцию и пошла заказывать фотографии.

Я забираю фотографии, звоню маме. Мама радостно сообщает, что у неё все в порядке, она проспала весь день, чувствует себя хорошо и ждёт меня. Я не хочу возвращаться домой. Я не хочу оказаться в месте, которое называю своим домом. Но у меня нет выбора.

Я готовлю маме ужин, измеряю давление и иду пить пустырник – меня все ещё трясёт, а мне предстоит работать всю ночь.

– — –

Я запуталась, как муха в паутине. Мой мозг не способен анализировать происходящее. Я помню, как мама с негодованием рассказывала о своей первой свекрови, как та манипулировала близкими, притворяясь больной. Неужели все-таки инсульт, произошедший с мамой пять лет назад, так изменил ее? Неужели я теперь никогда не смогу достучаться до нее, и мне придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. Я вспоминаю несчастные мамины глаза, полные слез, и снова чувствую жгучее чувство вины.

И опять рядом нет никого, кто бы мне объяснил, что это деменция. И рассказал, как с этим жить и что делать.

8. Это уже не они

Манипуляции надо пресекать на корню. Поэтому я начинаю серьезный разговор.

– Мама, нам нужно поговорить о том, что произошло вчера.

– А что произошло вчера?

– У тебя был приступ удушья. Ты не дала мне вызвать скорую и отправила за фотографиями. А теперь слушай – это не я придумала, это пишут психологи. Подсознание стариков очень часть начинает симулировать приступы болезни, чтобы добиться от детей любви и внимания.

– Это не про меня, – мама весело улыбается.

Так… Её мозг блокирует эту информацию. Тем более люди ее возраста вообще не знакомы с понятием подсознание.

– То есть ты хочешь сказать, что ты вчера специально инсценировала приступ удушья, чтобы вынудить меня пойти заказать фотографии? Тебе не кажется, что это подло?