Святая вода. повесть и рассказы

– Сергей, скажи техникам, пусть поставят дополнительные топливные баки на задние кресла. Чтоб заправили и подключили шланги. Только проверь правильность установки. Коннов мужик решительный. Вот, лёгок на помине! – Ракитский включил мобильный телефон и отошёл от вертолёта.

– Дмитрий Александрович, с комсомольским приветом! – сказал мобильный телефон голосом Коннова. – Ты уже на аэродроме? Как вы там, готовы? Мы вас ждём! Только заправьтесь под завязку, может, погодка наладится, полетаем.

– Мы-то на аэродроме, – вспомнил Ракитский тот непростой путь, что пришлось ему проделать сегодня ранним утром на автомобиле от Бронниц до Истры. – Но погода очень плохая, – Ракитский взглянул на тёмно-синие плотные облака, стелившиеся над самой землёю, из которых атлантический циклон временами то сеял влажный снег, то поливал мелким, всепроникающим дождём. Такие дожди бывают только глубокой осенью, а тут – тринадцатого января.

Если бы предполагался полёт на самолёте, то Ракитский однозначно отменил бы его. А на вертолёте…

Ракитский колебался. Конечно, всё, что зависело от него, он уже сделал. Он так привык – если много вопросов, он решал те, чьи решения были в его силах.

Так и теперь – он приехал на аэродром, вертолёт подготовлен к полёту. Приехал на аэродром и молодой лётчик, Сергей Анпилов, которого Ракитский вводил на вертолёте Робинсон-44, и которого сегодня ожидала лётная практика.

Но погода… Погода находилась в распоряжении тех сил, на которые невозможно повлиять и, как все пилоты, Ракитский готов был включить некий внутренний режим ожидания.

– Может, перенесём? – предложил он неуверенно Коннову.

Но Коннов напористо настаивал:

– Дима, в твоей неуверенности нет логики. Во-первых, ты уже приехал на аэродром, во-вторых, ты летишь не на самолёте, а на вертолёте. И что? Всё это напрасно? Вы попробуйте низенько! Пока вы сюда долетите, она точно улучшится! Вот посмотришь. К тому же, у меня сегодня есть время потренироваться, и когда ещё будет такая возможность, не могу даже предположить.

– Хорошо, – сдался Ракитский. – Минут через пятнадцать вылетаем. – Ну что, Сергей, – обратился Ракитский к Анпилову. – Садись, наверное, справа. Будем двигаться.

Так, утром 13 января 2007 года, едва забрезжил рассвет, пилот-инструктор Дмитрий Александрович Ракитский и Сергей Борисович Анпилов сняли куртки и бросили их на задние кресла, прямо поверх дополнительных топливных баков, заняли места пилотов в кабине вертолета Робинсон-44, запустили и прогрели мотор. Ракитский, пощёлкав клавишами, ввёл в навигатор, закреплённый на его левом бедре, координаты площадки «Сорочаны».

Анпилов запросил своего руководителя полётами разрешения на взлет. Получив его, Анпилов под контролем Ракитского установил требуемые обороты несущего винта и движением ручки шаг-газа поднял вертолет в воздух.

– Взлетает всё увереннее, – мысленно похвалил Анпилова Ракитский. – Ещё недавно раскачивал вертолёт, как это бывает в системах управления без обратной связи. Вертолёт болтался из стороны в сторону, как прокурор в проруби. – Докладывай диспетчеру Шереметьево, – подсказал он Сергею.

– «Шереметьево-подход», борт ноль четыре триста… взлетел с площадки «Крючково» в девять ноль, ноль; высота двести метров, курс …, площадка «Сорочаны»

– Ноль четыре триста…, – ответил диспетчер, – сообщение принял, доложите прохождение Зеленограда. В районе Зеленограда высота не более двухсот.

Ракитский и Анпилов переглянулись. В самом деле, о каких двухстах метрах может идти речь, если лыжи «Робинсона» едва не сшибают шишки с елей, в то время, как нависшее небо создаёт ощущение, будто вот-вот ударишься головой о потолок.

Но они понимали, что диспетчер аэропорта Шереметьево подстраховывается: над Зеленоградом и Сходней – глиссада самолётов, идущих на посадку. Поэтому, указание диспетчера комментировать не стали, Сергей нажал кнопку радиостанции и коротко произнёс:

– Вас понял.

– Зима в этом году какая-то шальная, – сказал Ракитский. – Температура ноль градусов, и это тринадцатого января.

– Такие зимы в народе называют почему-то «сиротскими», – согласился Сергей.

– Правда, что ли, глобальное потепление наступает так стремительно, или на этом греют руки шарлатаны? Так же, как на вредных выхлопах из автомобилей. Одной рукой шустрые ребята устанавливают на выхлопные трубы дорогостоящие катализаторы, а другой – вырубают леса рядом с Амазонкой. А ведь эти леса как раз и вырабатывают основную массу кислорода.

Внизу проплывала едва прикрытая снегом земля, прозрачные, чёрные перелески казались беспомощными без листвы и невольно открывали тайны выживающего в них зверья.

Вот в небольшом буреломе стоят три лося. Услышав звук подлетающего вертолёта, лоси бегут в сторону плотного леса.

– Говорят, будто они каким-то образом чувствуют характер земной поверхности под снегом. Разные там кочки, ямы. Они и ещё лошади, – произнёс Сергей.

– Да, удивительно, – согласился Ракитский. И тут же добавил: – А там, видишь, блюстители законности выехали на охоту. На служебном автомобиле.

– Хорошо, что лоси убежали в другую сторону, – сказал Сергей. – Надо быть совершенно безжалостным человеком, чтобы убивать таких животных, как лоси. Ладно, там, где-то в тайге, а тут всего лишь тридцать километров от Москвы, и губить такую красоту! Не понимаю!

На лесной просеке в нескольких километрах от кольцевой дороги действительно стоял автомобиль с милицейской символикой и синим фонарём на крыше. На нетронутом снегу лесной просеки отпечаталась единственная колея. Рядом с машиной группа вооружённых людей настороженно наблюдают за вертолётом.

– Напряглись блюстители законности. Даже на расстоянии видно, с какой опаской они наблюдают за нами. Не знают, чего можно ожидать от вертолёта. Вдруг, это милицейское начальство летит.

По дорогам, волоча за собою облака разбитой в пыль жидкой грязи, спешили ранние автомобили.

– Шереметьево – подход, борт ноль четыре триста… Прошли Зеленоград, связь с точкой имею, – отпустил Сергей кнопку передатчика.

По сравнению с ездой по дороге с бесконечными обгонами, постоянно заливаемым просоленной грязью лобовым стеклом, наглой дурью обгоняющих или едва плетущихся водителей, полет на вертолете представлялся настоящим отдыхом. Конечно, было бы намного приятнее, если бы в лобовое панорамное остекление неслась голубая и зеленая даль, а не так, как теперь – свинцово-черное до самой земли небо.

– Дмитрий Александрович, а как вы относитесь к тринадцатым числам? – нарушил паузу в разговоре Сергей.

Ракитский взглянул на него:

– Да никак. Совершенно спокойно отношусь. Как к тринадцатым числам, так и к понедельникам, и к чёрным пятницам. Если остерегаться всех этих суеверий, то и летать будет некогда. Особенно это касается гражданской авиации. Там у них расписание полётов, и его надо соблюдать без оглядки на народные поверья. А почему ты вдруг спросил?

– Только лишь потому, что сегодня тринадцатое января, – спокойно ответил Сергей.

– Вообще-то, по тринадцатым числам действительно много ярких событий происходит, – задумчиво, словно что-то вспоминая, сказал Ракитский. – Может, действительно, тринадцатое число не совсем удобное для полетов. Ребята рассказывали, как в девяностом первом году они летали на Як-18Т в Борках. Помнишь, это где Савёлово. Этот самолёт называют ещё «тэшкой». Тогда почти такая же погода была, только чуть-чуть холоднее. А сторож, бывший летчик, воевавший в Отечественную войну на штурмовике, все просился полетать. Посадили его рядом с инструктором, причём, слева, дали поуправлять. Когда этот матерый воздушный волк, держась за «рога» штурвала, летел над черной незамёрзшей Волгой, все, кто сидел в самолёте, видели, как из его правого глаза катилась слеза.

Немного позже, в крайнем полёте, инструктору пришлось садиться в сумерках на припорошенный снегом аэродром, и он в рассеянном свете не смог точно определить высоту выравнивания и разложил самолет. И тогда, глядя на деформированный центроплан, через обшивку которого проскочили головки заклепок, старый пилот, только что от восторга перед полетом ронявший скупую мужскую слезу, вспомнил летные традиции боевой молодости и с укоризной произнес:

– Ну, кто же сегодня летает? Понедельник, тринадцатое число, Новый год…

Для выдерживания высоты и направления полета Анпилов уверенно слегка придерживал ручку управления большим и указательным пальцами. На вертолете «Робинсон» отсутствуют загрузочные пружинные механизмы, сопровождавшие авиацию во времена перехода на управление с бустерными системами (с гидроусилителями). Для управления вертолетом «Робинсон» от пилота требуется усилие только для перемещения золотника в гидросистеме, а дальше система управления сама установит автомат перекоса в положение, заданное пилотом.

– В таких случаях сразу же возникает мысль: не дай Бог, чтобы нечто подобное произошло со мною. И всё-таки, со мною произошёл случай тринадцатого числа, только не января, а в июне, – вспомнил Анпилов. – Я тогда учился в Калужском лётно-техническом училище…

Анпилов

Вообще-то, сказать «учился» можно только с большой натяжкой. Училище принадлежало Добровольному спортивному обществу содействия армии, авиации и флоту. Сокращённо, ДОСААФ. Как только Советский Союз распался, собирать по всей стране добровольные взносы по двадцать копеек чуть ли не с каждого жителя страны перестали, тут и прекратилось финансирование училища. Теории курсантов ещё как-то обучали на энтузиазме преподавателей, а летную практику можно было получить только за свой счёт. Есть у курсанта деньги, пожалуйста, плати, и летай на Як – пятьдесят втором. Но курсантов, у которых богатенькие родители, в училище нашлось два – три человека, и в их число Анпилов явно не попадал. А летать ему очень хотелось.

Вот и сколотили курсанты группу желающих летать на параплане, скинулись и приобрели аппарат и лебёдку. Нашли полянку недалеко от города. Там вдоль дороги, ведущей из Калуги в Козельск, почти всегда дует ветерок в нужном направлении.

В тот день ветерок дул приличный, но ровный, без особых порывов. Анпилов, как это бывает перед стартом на параплане, разложил купол полумесяцем нижней поверхностью крыла вверх, расправил на травке пучки строп и выбрал их слабину, всунул ладони в петли клевантов, рывком оторвал и наполнил купол. Включилась лебёдка, и Анпилов, сделав пару- тройку шагов по матушке – земле, поднялся в воздух. Набрав высоту и почувствовав, что тяга лебёдки ослабевает, потому что буксировочный фал приближался к вертикали, Анпилов отцепился. Но едва только он начал разворот, резкий неожиданный порыв ветра или какая-то местная турбулентность заставили правую консоль затрепетать, будто это был флаг, а не параплан, и сложиться вниз.

Так бывает, когда нежданно проходит атмосферный фронт. Анпилов наблюдал однажды, как на аэродроме Алферьево Ан-2 работал на выброску

Сергей Анпилов, теперь опытный пилот вертолёта «Агуста»

парашютистов. Парашютисты, покинувшие самолёт во время первых трёх заходов, приземлились на аэродром.

Самолёт развернулся, и опытный пилот по наземным ориентиром точно выполнил четвёртый заход.

Но едва над крайней четвёркой перворазников – парашютистов открылись купола, резко посвежевший ветер погнал их, как семена одуванчиков, горизонтально. Посланный вдогонку самолёт сообщил по радио, что они благополучно перелетели высоковольтную линию электропередачи, проходившую в восьми километрах от аэродрома, и приземлились на берегу большого пруда.

Так случилось и с Анпиловым. Подъёмная сила параплана упала, и он посыпался вниз. Как ни пытался он клевантами вывести параплан в нормальный режим и наполнить купол, но у него так ничего не получилось за те три-четыре секунды, что были отведены ему физикой явлений.

Но зато включилась непредвиденная цепь случайностей. Анпилов мог упасть на дорогу или налететь на провода линии электропередачи. Но посвежевший ветер пронёс его над ними. А дальше, за небольшой придорожной поляной его поджидала берёзовая роща. Он упал на вершину одной из русских красавиц, и её крона замедлила падение. С треском ломая ветки, Анпилов, крепко ударившись, вернулся в объятия земли-матушки. Он ничего не сломал, хотя несколько месяцев не мог даже дышать нормально. Так болело всё тело. Думал, что летать больше не придётся. Но ничего, пронесло…

* * *

– А вместо удостоверения пилотов ДОСААФ нам выдали корочки технарей. Летать на самолётах или вертолётах мы так и не научились. Хорошо, Вас вот встретил. И теперь занимаюсь любимым делом, – Анпилов благодарно взглянул на Ракитского.

– Удивительно, – сказал Ракитский, – ты вот заострил внимание на тринадцатом числе, и мне тоже вспомнились два случая. И оба произошли тринадцатого числа, только месяцы и годы разные. Мы жили тогда в городе Дубне, и я был учеником второго класса в школе номер восемь. А школа стояла на берегу Волги…

Ракитский

Если захочется узнать, какой в этом году ожидается весна, ранней или поздней, загляни в церковный календарь. Лучше всего предсказывает предстоящую весну праздник Пасхи. Если Пасха в начале апреля, то и весна, скорее всего, будет ранней, а Пасха в конце апреля или в начале мая – жди позднюю или затянувшуюся весну.

Создавалось такое ощущение, будто весенний воздух где-то тайно накапливает тепло, чтобы в какой-то день вдруг взять, да и выплеснуть его в окружающий мир. И тогда там, где ещё вчера свирепствовал мороз, а на берёзах, словно в раздумье, сидели нахохлившиеся и молчаливые вороны, принимался бурно таять снег. Вокруг стволов деревьев образовались лунки, говорящие о том, что деревья оживают после зимней стужи и в них началось движение сока.

– Дим, побежали на Волгу, посмотрим, как лёд начинает трогаться. На льдинах заодно покатаемся, – предложил Ракитскому свистящим шёпотом сосед по парте Васька.

– А сейчас какая будет перемена, большая? – уточнил Димка.

– Да, большая. Целых пятнадцать минут.

Они выбежали из класса, едва прозвенел звонок, и что было духу, застоявшегося за урок, и требовавшего движения и бега, помчались по коридору к лестнице. Коридор ещё не успел заполниться другими учениками, бежать можно не опасаясь, что кто-то из старшеклассников, будто невзначай, даст подножку.

Дмитрий Александрович Ракитский

Васька с разбега запрыгнул на перила и, пока Димка на бегу пересчитывал ступеньки, первым оказался на первом этаже. Первенство стоило ему нескольких пуговиц, отлетевших от куртки во время скоростного скольжения. Пуговицы разлетелись по полу первого этажа, и теперь Васька вынуждено терял время, разыскивая их. А найти их нужно обязательно, иначе вечером неминуемо последуют репрессии со стороны родителей.

Димка увидел пуговицу, далеко откатившуюся от лестницы, подобрал её и, вручая её Ваське, поторопил:

– Побежали, а то ты будешь всю перемену искать!

– Меня же вечером родители поколотят! – уверенно предсказал Васька, и по выражению его глаз чувствовалось, что лучше сейчас, теряя драгоценное время, ползать в поисках остальных пуговиц, чем вечером стоять в углу на коленях.

– Побежали, – повторил Димка. – На обратном пути поищем.

Такое обещание заставило Ваську забыть о пуговицах. Они выбежали из школы, пересекли двор и оказались на берегу реки. Отсюда, словно со смотровой площадки, можно было наблюдать, как на их глазах разворачивается величественное зрелище.

По реке, ещё вчера представлявшей ровную, заснеженную пустыню, медленно и величественно плыли льдины. Постепенно внимание детей переключилось на отдельные детали. Они обратили внимание на то, как некоторые льдины почему-то двигались быстрее, бились друг о друга, издавая приглушённые, но мощные звуки, и тогда по ним ползли замысловатые извилистые трещины.

– Там что-то валяется, – показал рукой Васька. – Наверное, водой прибило к берегу. Побежали, поглядим, что там.

– Похоже, это мёртвый человек. Наверное, утопленник, – предположил Димка, когда они подошли поближе.

Льдины, плывшие у берега, приостанавливались, уперевшись в голову мертвеца, медленно толкая тело по течению. Одежда несчастного слегка пошевеливалась прибрежной волной.

– Да, – подтвердил Васька. – Кажется, это тётенька!

– Надо вызвать скорую помощь!

– Да ну её! – ответил Васька.– Это надо к директору в кабинет идти.

Васька знал наверняка, что в их школе телефон только один. И находится он в кабинете директора. Но кабинет директора в сознании Васьки ассоциировался с местом расправы над безвинными, на его взгляд, школярами после того, как кто-нибудь из них излишне сильно дёрнет одноклассницу за косичку и та вдруг распустит нюни. Или даст крепкий подзатыльник сидящему впереди товарищу за то, что тот прикрывает телом результаты очередной контрольной, не позволяя их «сдуть».

Весь пока ещё не очень богатый опыт обучения в школе советовал Ваське держаться как можно дальше от двери в кабинет директора.

Поэтому Васька сказал, словно оправдываясь:

– Да она давно умерла. Ты же сам видел!

– А я побегу, скажу! – решил Димка. – А вдруг врачу удастся её оживить.

Как только они остановились, переводя дух, у входа в кабинет директора, о чём и свидетельствовала табличка на двери, выполненная на стекле: «Директор Жохов Михаил Сергеевич», раздался звонок на урок.

– Я пошёл в класс, – облегчённо заявил Васька, обрадованный тем, что у него появился веский аргумент, оправдывающий возможность не посещать кабинет директора. Теперь никто не посмеет обвинить его в трусости.

– Я тебе уйду! Только попробуй! – в голосе Димки отчётливо прозвучала угроза, и это заставило Ваську остаться.

Димка решительно приоткрыл дверь в кабинет директора.

– Чего тебе, мальчик? – спросил директор. – Видишь, у меня посетитель. Зайди позже!

Директор действительно беседовал с незнакомой дамой.

– Наверное, чью-то родительницу вызвал. Значит, вечером опять кого-то ждёт порка, – с сочувствие сказал Васька.

Димка хотел было прикрыть дверь, но тут же почувствовал, что всё его существо запротестовало против такого решения. Он должен, просто обязан, несмотря на занятость директора, скорее сообщить ему об утопленнице. Директор – участник Великой Отечественной войны, значит, человек, привыкший к решительным и точным действиям.

Директор, как опытный педагог, в свою очередь, тоже заметил, что ребята чем-то сильно взволнованы. Заглянуть в кабинет директора просто так ученика не заставишь А тут мальчишки сами, добровольно!

– Извините, – обратился Жохов к посетительнице. – Что-то, видимо, серьёзное. Говори, мальчик. Ты из какого класса?

– Я Дима Ракитский, а это Вася. Мы оба из второго «б». Мы на этой перемене бегали на Волгу. Посмотреть ледоход. А там у самого берега в воде лежит мёртвая тётя.

– Она, наверное, утонула, – внезапно осмелел Васька. – Лежит лицом в воде. А льдины толкают её.

– Вы, дети, ничего не перепутали? – строго спросил директор.

– Нет! Нет! – ещё больше разволновались ребята.

Директор взял телефонную трубку, вставил палец в отверстие, соответствующее цифре «О» на телефонном диске.

– Как же долго набирается номер, – шепнул Димка Ваське.

– Скорая? Это директор школы номер восемь. На нашей территории прибило к берегу женщину. Вероятно, утопленницу. Да, ждём! Да, ни вытаскивать из воды, ни переворачивать не будем. Прослежу лично.

– Извините, придётся перенести нашу беседу на другое время. Давайте, созвонимся, – сказал директор посетительнице и обратился к ребятам:

– Ведите, показывайте!

Они едва успели выйти во двор, а в школьные ворота уже въезжал микроавтобус РАФ скорой помощи. Водитель «рафика» помигал фарами, и этот сигнал директор воспринял, как предложение не терять время ни на остановку машины, ни на разговоры и объяснения, к какому месту на берегу следует подъехать:

– Давайте, ребятки, показывайте, куда ему подъехать!

И они пустились бежать впереди машины.

«Рафик» развернулся у самой реки и задним ходом подъехал к крутому глинистому берегу. Молодой врач в ослепительно белом халате, знакомясь, протянул руку директору школы:

– Леонид Борисович.

Вынимая носилки, шофёр открыл задние створки, и дети удивились тому, как оснащен автомобиль различными медицинскими приборами и аппаратурой.

– Смотри-ка, сколько там разных банок и склянок! – удивился Васька.

Врач с небольшим металлическим контейнером в руке и директор школы спустились к воде. Врач бросил клеёнку на узкую влажную песчаную полоску, разделявшую воду и крутой берег:

– Давайте, Михаил Сергеевич, помогайте, вспоминайте годы лихолетья. Вы человек старой закалки, видели, наверное, кое-что и пострашнее этого. Переложим её на клеёнку лицом вверх.

Мальчишки, позабыв об уроках, одновременно и зачарованно, и перепугано наблюдали за действиями врача и директора.

Врач первым делом, скрестив ладони, резко, что было силы, несколько раз нажал на левую сторону груди утопленницы.

– Там же у неё сиська, – осведомлённо ахнул Васька. – Он же раздавит её.

– Наверное, так надо. Чтобы сердце у неё начало биться, – предположил Димка.

После первых нажатий, врач накинул на лицо утопленницы салфетку и своими губами прильнул к её рту.

Васька и Ракитский невольно отвернулись, представив, а вдруг это им пришлось бы своими губами прикоснуться к синим губам покойницы. Слюна в их ртах стала вдруг солёной, и они непроизвольно начали икать.

Врач долго и упорно делал искусственное дыхание и пытался запустить сердце. Так долго, что мальчишки, выбежавшие на улицу без курточек во время перемены, начали замерзать, несмотря на весеннее солнце.

Врач уставал, и тогда за работу принимался директор.

Наконец, врач сказал:

– Ну, всё, пока достаточно. Кладём на носилки.

Получилось так, что директор первым поднёс носилки к микроавтобусу и принялся, не задумываясь, загружать, их в машину.

– Нет, нет, – поправил его врач. – Ногами вперёд пока рановато. Поворачиваем носилки головой вперёд. Пока ещё есть надежда.

Димка и Васька переглянулись. Им показалось, что врач произнёс эту фразу повеселевшим голосом.

– Наверное, оживает, – решил Ракитский. – я же говорил тебе, что надо скорую вызвать. А ты – « она умела, она умерла».

А врач, повернувшись к мальчишкам, сказал:

– Спасибо, ребята. Вы помогли спасти человека.

Пока шофёр закрывал створки задней двери, дети видели, как врач возится с аппаратурой, держа в руках какие-то шланги.

– Кислород подключает, – со знанием дела сказал Васька.

– А теперь, ребятки, быстренько на урок! Вы молодцы, – растроганно произнёс директор.

Ваську словно подменили. Обычно, едва в конце последнего урока прозвучит звонок, Васька хватал сумку и стремглав удирал из класса. А теперь он подошёл к Ракитскому:

– Слушай, Дим! Давай сходим к директору. Попросим его позвонить врачу. Интересно, удалось ли оживить ту женщину, или нет.

– Пошли. Мне тоже интересно узнать об этом.

На этот раз кабинет директора не представлялся им местом, которым пугают провинившихся учеников. Да и директор, грозивший обычно за провинность каким-то непонятным исключением из школы или самым страшным наказанием – вызовом родителей в школу, оказался вдруг добрым и милейшим человеком.

– А, ребята! – директор совсем не удивился их появлению, а как опытный учитель, даже ждал, когда они зайдут к нему. – Наверное, не терпится узнать судьбу несчастной?