Родная партия. Том 2

– Ну что там? – спросил меня Анатолий Черняев, помощник генсека и заместитель заведующего Международного отдела ЦК КПСС. Седой мужчина уже долго ожидал ответа. – Ладно. Пока жмётесь со своей бумажкой, послушайте вот этот абзац, – он принялся читать свой черновик: «Последние двадцать лет отмечены новыми вспышками межимпериалистических противоречий, появлением новых их форм и направлений. Эту группу противоречий капитализма не устранили ни заинтересованность в объединении сил, ни военная, экономическая или политическая интеграция, ни научно-техническая революция. Последняя ускорила процесс интернационализации капиталистического производства, усилила скачкообразность развития стран капитализма…»

Понимая, что от меня ждут как минимум солидарности с таким суждением, я довольно хмыкнул, кивнул и вновь взглянул на свои бумаги:

– Не знаю, сможем ли мы протолкнуть такое. Вдруг возникнет сопротивление?

– Наверху? – усмехнулся он. – Если вы про свои идеи, то риск самый что ни на есть настоящий. Вас могут обвинить в ревизионизме, отходе от генеральной линии.

Я кое-как удержался от улыбки.

– Анатолий Сергеевич, разве мы сейчас не занимаемся тем, что определяем генеральную линию?

Черняев вздохнул.

– Ну только если некоторые кадры перестанут препятствовать. Хотя вот ваше назначение на многое повлияло. С Нового года в ЦК старые кадры уходят, новые приходят… Пономарёв ушёл.

Поскольку я не мог вспомнить, кто это, прокомментировал расплывчато: «Довольно-таки удивительно».

– Простите? – возмутился Черняев. – Что удивительного? Он же из-за вас ушёл.

Тут уже я искренне удивился.

– Это ещё почему?

– Приехала итальянская делегация ИКП. Вы ведь после фестиваля молодёжи популярны на Западе. В Риме ищут местечко для нового парка, и коммунисты активно продвигают эту инициативу на местах. Интересные идеи заразительны, и в итальянской компартии решили, что с вами можно и нужно поговорить. В итоге отправили на совещание товарища Лигачёва, а Бориса Николаевича нет.

– А зачем Ельцин на совещании с делегацией ИКП?

– Да при чём тут Ельцин? – засмеялся Черняев. – Я про Пономарёва! Ах, простите мою бестактность. Вы же из ДРА только вернулись.

– У меня нет контузии, если вы об этом.

– Но в Секретариат передали проект постановления о вашем награждении.

– Это верно, меня ранили в Афганистане… Хм, а откуда вы знаете про награду?

– В ЦК люди работают, а не калькуляторы. Трепачи везде будут.

– И вот это вот всё привело к тому, что Пономарёв ушёл?

– Нет, конечно, вами воспользовались, – Черняев уткнулся в черновик. – Вы высоко взлетели, а в небе птица хорошо видна. Итальянцы просили вас на встречу, а Пономарёва не пригласили, хотя он всё время работал с их компартией.

– И как, успешно трудился? – спросил я.

– Работал он весьма необычно – ИКП стала критиковать и осуждать СССР и КПСС. Вообще сложилось впечатление, что нашего Пономарёва они не переваривают. Это всё и привело к тому, что Пономарёв… несколько вышел из себя и сказал лишнего. То ли Политбюро решило, то ли сам генсек определился, не знаю, но вы оказались катализатором кадрового вопроса.

– Так его отстранили?

– Ох, Андрей Григорьевич, давайте вернёмся к нашим овцам.

Я показал ему проект текста с разделом об экономике. Понимая, что это всё будет изрезано, спилено и переделано под удобоваримый для идеологии речевой суп, протёр уставшие глаза и отвернулся. Черняев читал и всё громче вздыхал.

– Слушайте, но ведь это же экономика, тут на бумаге одна сплошная экономическая тарабарщина, а мы с вами должны были обсуждать международную обстановку. Наши отделы взаимодействуют по вопросу международного раздела будущей программы КПСС, оставьте экономику экономистам. И да – Бухарина вставить в текст настолько смело, что можно прослыть в ЦК идиотом.

– Я и правда весь час думал только об экономике.

– Ну, всё! Значит, пора отдохнуть.

Пожав плечами, я направился в комнату, где расположили столик со съестным. Команде консультантов, «допиливавших» партийные документы перед съездом, всегда делали что-то вроде кофе-брейка: простой чай, небольшие пирожки и бутерброды. Я улыбнулся:

– Что ж, наша власть совсем не такая.

– Наша – это какая?

– Да это я так, мысли вслух.

– А что бы вы желали здесь видеть, Андрей Григорьевич? Эклеры?

– Нет, напротив, как раз такая простота меня устраивает.

Мы перекусили, а затем вышли прогуляться по снежным тропам. Государственная дача была отдана в наше полное распоряжение – люди приезжали и уезжали, работали с текстом, потом исправленное исправляли… Бумажная бюрократия, производство текстуального пространства. Жаль только, что народу от этих бумаг ничего не перепадёт. Я всё-таки чел из информационной эпохи, где ценность сообщения определялась краткостью, а не заполнением документов водой…

На истфаке мы про таких одногруппников – генераторов текста говорили: «Привет, нейросеть!»

Привыкнуть к такому подходу было сложно. Работа в ЦК КПСС казалась просто ответственной, а не бумажно-ответственной, а оказалось, что после контактов с людьми вторым по важности делом является бумаготворчество. И в чём преимущество больших партийных документов? В потоке текучих мыслей читателю придётся очень долго вылавливать суть.

Между тем времени у страны оставалось всё меньше. После разговоров с близким кругом я пришел к трём пунктам, на которые планирую давить в первую очередь: Афганистан, масштабное сокращение расходов и кооперативная собственность как механизм накопления капитала и товарного изобилия. Афганистан совершенно бесполезен – судя по тем переводным статьям, что присылают в ЦК разные ведомства, от КГБ до МИД, мы, советские, теряем престиж, нас называют империалистами даже западные левые, с которыми мы должны быть вроде как на «ты».

Коллектив мне попался интересный: сухо поздравив с назначением, он сразу ушёл в работу, обозначив холодную стену недоверия. Ну, ещё бы: без долгого согласования так легко залетел новый кадр…

То, что мной хочет воспользоваться Лигачёв, уже не особо скрывалось. По логике Егора Кузьмича, я должен был вылавливать косяки Яковлева, выведывать его идеологические планы, а ещё препятствовать излишне ревизионистским решениям в отделе. Очень интересно, и как мне это делать? «Александр Николаевич, вы что, ревизионист? Мой начальник – ревизионист, вы только посмотрите!»

Казалось бы, получил высокую должность с реальной властью, а как был не свободным в действиях, так и остался им. А вдруг и генсек не настолько свободен? Есть ли всевластная должность в стране? Сосредоточие в Системе на генсеке, конечно, но в аппарате столько центров политического влияния, что вся эта власть растекается, превращается в межотраслево-отделово-согласовательскую. Единственное весомое «но» – кадровые вопросы. Решающее слово за Горбачёвым.

– Позавчера вернулся с тамбовской областной конференции, – начал разговор Черняев. Он шёл лёгкой походкой, ступая на искрящийся снег. – Предсъездовская, два дня шла.

– И что там? – поинтересовался я.

– Начались интересные процессы.

– Очень расплывчато звучит.

– Партийные работники ожили, полезло наружу желание исправить, покончить с безобразиями в стране.

Я хмыкнул.

– Это же прекрасно.

– Да, это позитивная тенденция.

– Мы должны усилить её.

Черняев повернулся ко мне.

– Для этого мы готовим двадцать седьмой съезд…

– Знаю, Анатолий Сергеевич. Готовим с апреля восемьдесят пятого. Долго тянется предсъездовая подготовка, – пытаясь не сказать что-то лишнее, я подбирал такие прогнозы, которые покажутся ему смелыми, но не бредовыми: – Только проблема в том, что времени у нас не так много. Неблагоприятные тенденции в экономике не ждут – они развиваются. Как бы не опоздать на поезд!

– Видно, вас это интересует больше всего – экономика. Отраслевому отделу не повезло получить такого рьяного поборника экономических вопросов.

– Если государство обанкротится, то как СССР будет существовать? Всё очень серьезно. Экономическая тенденция налицо. Ну, допустим, вы международник, а я выходец из идеологии. Разве это мешает обсуждать положение дел в народном хозяйстве? Давайте будем честны: Афганистан разрушает возможности на развитие социализма в нашей стране. Да и вообще все перспективы идут на слом.

Черняев ничего не сказал, промолчал, уверенно шагал дальше. Я принял это как боязливый намек на согласие и продолжил свою мысль:

– Так вот. Думаю, вы понимаете, насколько вредит репутации партии и государству ситуация на южной границе. Если точнее, ущерб можно описать как крайне тяжёлый.

– Откуда такой пессимизм? Из Кабула?

– Я видел, в каком состоянии НДПА, как афганский народ к нам относится. Это ненормально, ведь, судя по их реакциям, раньше к советским людям относились доброжелательно, а теперь… В меня стреляли на улице, попали в переводчицу. Да нет, девушка жива, но покинула Афганистан раньше срока. А потом и я его покинул.

Черняев молчал.

– И думаю, для ускорения социально-экономического развития, для сохранения имеющихся рубежей потенциально важно донести идею как можно более скорого закрытия этого вопроса.

– Вы сумасшедший, – усмехнулся мой собеседник. – Да разве это возможно?

Я пытался вспомнить на ходу, какие варианты были из моего времени. Ох черт, ну почему память такая дырявая! Вот, вспомнил. Кипр. Там же разделительная полоса – север и юг не имеют общей границы, потому что есть территориальный коридор ООН. Что ещё? Украина. Два армейских корпуса Индии по всей демилитаризованной линии. Ещё натовцы в Косово сидели. Да были же такие случаи в истории!

– Вы знаете, я идеолог, и мои задачи сугубо идеологические. А вы, Анатолий Сергеевич, у нас международник. Кажется, вам известно, что на острове Кипр развёрнута миротворческая миссия ООН…

– Да.

– Так если есть такие варианты, может быть найдётся способ это урегулировать? Оставить за нами статус наблюдателя в Афганистане, а самим покинуть страну и не тратить на брежневскую авантюру силы и средства?

– Боюсь, ваши предложения не примут военные и сторонники межблокового противостояния. Первые сочтут это сдачей позиций и пустой тратой ресурсов, а вторые – потаканием капиталистическому миру.

Я остановился, положил ему руку на плечо и сказал:

– Ну что ж, значит, будем топтаться и дальше, – заметив печаль в глазах собеседника, в шутку процитировал Брежнева из агитплаката, стыдливо спрятанного кем-то за шкаф в моём кабинете. – Мы хотим мира, прочного мира, фундаментальная основа наша во внешней политике…

Черняев молчал, но его лицо горело – и не факт, что от холода.

У меня резко заныло плечо.

– Вы в порядке?

– Это после ранения… На холоде болит сильнее.

– Пойдём в тепло – вы отдохнёте, а я поработаю, – сказал он, и добавил: – Быть может, всё у нас получится, если осмелиться на рискованный шаг.

Ещё десять минут походили в молчании, а затем вернулись в дом.

Машина привезла меня на Котельническую набережную. Взяв с собой продуктовый набор из «Берёзки», на лифте и, подкусывая от голода «Брауншвейгскую», я поднялся на нужный этаж и сунул ключи в замок.

А дверь открыта. Хм. Привет, комитетчики? Дневник-то внутри… Чёрт побери, ну какой же я неосторожный!

Носком туфли раскрыл дверь полностью и прислушался. Поёт женский голос.

– Только не ты…

– Андрюша!

Лира выбежала из кухни, прискакала, обняла и заставила меня уронить на пол бумажный пакет; полетела колбаса, по полу покатились сосиски, укатилась шайба сыра по д коридорный шкаф, а меня всё целовали – в щёки, в лоб, но только не в губы. Завершив процесс излияния нежных чувств, Лира звонко закричала:

– Я вернулась! Наконец-то я вернулась. Как хорошо оказаться в Москве, когда ты вернулся.

Видимо, мое лицо было настолько гневным, что она отпрянула, отстранилась:

– Ты что… не рад?

– Чему должен быть рад? – Прошёл на кухню, сбрасывая с себя туфли, пальто и шапку. – Чему? Было ли письмо от тебя? В Кабул ты писала?

– А зачем мне писать? Ну да, отправляла же что-то…

– Что-то! – засмеялся я саркастически. – Она что-то отправляла!

– Откуда этот надменный тон? – Лира подняла одну бровь.

На ней было платье – нет, целый костюм – из ярко-красного цвета. Оно горело, светилось алым, и это платье, едва прикрывшее колени, и этот пиджак с коротким рукавом, и все эти золотые цепочки, скрепляющие талию, и эти очень длинные белые бусы – ими можно было задушить несколько человек за раз.

– Оттуда же, откуда твое полное безразличие ко мне. Моя жизнь была на волоске, а ты в своей Германии даже не удосужилась приехать.

Лира медленно опустилась на стул, положила ногу на ногу и закурила тонкую сигарету.

– И не кури здесь! Черт бы тебя побрал! – Я открыл форточку и выбросил наружу дымящуюся сигарочку.

– Так, что за истерика? Возьми себя в руки.

– Это ты себя возьми в руки. Я твой законный муж.

Лира засмеялась:

– Прошел почти год, а мне уже указывают на статус. Советская семья – ячейка социалистического общества? – кошачьей походкой она подобралась ко мне. – Ты забыл? У нас договорённость. Моя жизнь – не твоя, а твоя безразлична мне. Мы только друзья, близкие и не более того.

– Ты и как подруга – полное дерьмо.

Пощёчина влетела мне с размаху в правую щеку. Я легко, смиряя ярость, оттолкнул её от себя:

– Дура. Глупая дура, строящая себя под интеллектуалку. Ты как типичная либераха – живёшь в мире грёз и сладкой ваты, думаешь, что умнее всех. Где твоя эмпатия? Ты же эмоционально на уровне эмбриона. Ты просто спичка!

– Да пошёл ты, козёл поехавший. Поверил в свою безумную сказку про ядерный апокалипсис, про ядерную войну и бомбардировку, и теперь всем мозги компостируешь. Лучше бы лёг в психиатрическую больницу, да пожил бы под сенью проверенных врачей! Ради тебя я отказалась от многого.

– От чего же? – усевшись за стол, я прикрыл лицо газетой, делая вид, будто игнорирую её. На самом деле даже видеть не желал эту дуру. – У нас договорённость. Брак ты получила, бронь от сплетен тоже.

Сквозь бело-серую бумагу, где красовалась надпись «Известен всей Кубе», в меня влетела сосиска.

– Не бросаться едой!

– Хочу и буду. И вообще, пошёл вон из моей квартиры.

– Она и моя тоже! Я твой муж, между прочим.

– Да ты не любишь же меня, – всхлипнула Лира. – Зачем, зачем этот спектакль… Боже, я умираю… Что за поколение мужчин пошло?

Я свернул газету. Почитать не дадут, поесть тоже. На плите что-то подгорало. Снял с конфорки кашу. Снизу уже имелся хороший нагар.

– И готовить не умеет… Аслан из моей общажной комнаты, так и то лучше готовил.

– Вот пусть он и готовит тебе.

– Увы. Он остался в двадцать восьмом. Наверное, погиб, как и все остальные.

Лира громко вздохнула, достала сигарету и пристально на меня посмотрела.

– Ладно…

Дымок пошёл на потолок. Она тёрла край платья, оттирая ладонь от пота. Её глаза потекли – тушь струйками пошла вниз. Плакала она навзрыд.

Я подошёл и обнял её. Что ж, ссоры бывают. Хотя накипело у меня знатно. Такое пренебрежительно эксплуататорское отношение к моей личности – ред флаг, настораживающий сигнал тревоги, что и в остальном с этим человеком будет очень плохо.

– Прости. Последние месяцы словно катастрофа. Себе не принадлежу. Ранили в Афгане, вернули, сразу в бой – партийный, в ЦК КПСС перевели. Всё так быстро закрутилось, скоро башку оторвёт…

Она посмотрела на меня – вся заплаканная, даже нос в пузырящихся соплях. Эмоциональная дура эмоционально эмоционалит.

– Прости и ты, Андрюша. Что-то я забылась. Дело не в том, что между нами сделка, дело во мне. Потеряла нить дружбы, заигралась в Берлине.

– Бывает.

– Мне нужно было больше уделять тебе внимание, а я всё в литературных кругах, среди режиссёров крутилась.

– Ну и как? Многого добилась?

– Итальянцы про тебя узнали чуть получше.

«Какие интересные подробности я сейчас слышу, – подумал про себя. – Не её ли труды привели меня в ЦК партии? Знать бы, что она говорила итальянским комми. Про Пономарёва и то, как его задвинули, Лира, вероятно, не знает, хотя и это её заслуга»

– Должно быть, ты хочешь поесть, дорогая.

– Да! Да, просто адски хочу жрать! – она утёрлась полотенцем, воспользовалась моей вежливостью и встала, поправила платье. – Давай готовить. Когда люди готовят еду, дружба становится крепче. Да справлюсь я, не беспокойся, что уж ты как сварливый дед ворчишь…