- -
- 100%
- +
Разве, за все, что пережил от нее, смогу ее полюбить? Да, я ее, за четыре года изучения, возненавидел больше, чем любой другой предмет и на всю жизнь. Даже слово "терапевт" после этого терпеть не могу и стараюсь его пореже выговаривать. Надо отдать должное - этот предмет в долгу передо мной не оставался и платил мне такой же монетой. Единственный предмет за все годы обучения в институте, по которому получил два на экзамене на четвертом курсе. Да еще какую - жирную и большую.
В принципе, получил, наверное, вполне заслуженно. А можно сказать еще точнее - за хамство. Так, что и обижаться не надо было. Под конец учебного года, почти перед самыми экзаменами, у нас умер от инсульта профессор Кох. Надо сказать, что был большой величины ученый. Он редко проверял посещение его лекций студентами и переклички делал только тогда, когда его заставлял деканат. Мы этим пользовались и прогуливали лекции, как могли, упрашивая старост, отметить, что мы присутствовали. Но, как они не старались, все же мы попадались.
Перед самым окончанием семестра и перед экзаменами, доцент Волкова, назначенная вместо Коха, объявила, что ни кого не допустит к экзаменам, если они не отработают пропуски лекций.
У всех прогульщиков это вызвало настоящий шок - сказать такое за три дня до экзамена. Ведь у некоторых по десять, а то и больше пропусков было. У меня не так много было их - всего четыре занятия. С моими способностями и с такими оценками по терапии, было нечего бояться и уже после обеда, в тот же день, когда она это заявила, появился под дверью аудитории, где принимали отработки. Но, здесь нас всех ждал второй шок, пострашнее первого.
- Если вы первую тему ответите на пять, я разрешу сдать и вторую, но не больше двух! - заявила она нам категорично.
Нам просто было стыдно плакать, а то б не удержались и от огорчения разревелись бы во всю мощь. Наши мольбы к ней не действовали - старая дева, какой она была, на них не реагировала и спрашивала жестоко и требовательно. Желаемую пятерку никто пока не получил.
- Вы ответили на пять, - сказала она мне и улыбнулась почти приветливо, если так можно было понять выражение ее некрасивого лица. - Сдавайте вторую тему!
Я оттарабанил и вторую тему, как священник в церкви «Отче наш».
- Вы очень отлично все рассказали, - проговорила она и улыбнулась опять. - В виде исключения я вам разрешаю сдать еще одну тему!
Полон надежды в то, что сдам и четвертую тему, и получу зачет, третью рассказал еще лучше, чем все две предыдущие. Ее взгляд, улыбка, мелькавшая на ее лице, неподдельная заинтересованность мною и моими ответами, вселяли в меня твердую уверенность, что выйду от нее на коне.
- Я ставлю вам и за третью тему твердую пятерку, и можно сказать с двумя плюсами. Молодец! - не удержалась и похвалила меня.
До этого времени она мне казалась слишком суровой, строгой и некрасивой. А вот сейчас сидя перед ней, я почти был влюблен в нее. Не верил теперь нисколько тем разговорам за дверью студентов, которые говорили, что она злая старая дева с выкрутасами и придурью. Враки! Отличная женщина! Просто надо отвечать хорошо и все будет в порядке. И пока не остыл, начал отвечать четвертую тему.
- Портальный цирроз, это….
- Не надо рассказывать, вы уже устали! Идите домой, завтра придете! - остановила меня категорично.
Как не молился и не божился, что еще полон сил и ни капельки не устал, как не просил, чтобы приняла у меня последнюю тему, она категорически отказала мне и выпроводила из аудитории.
В коридоре человек двадцать ребят и девчат, и все, не подбирая выражения, крестят вдоль и поперек Волкову. Как же так можно, чтобы я не поучаствовал в таком собрании и не сунул свой нос! Сам себе не простил, если бы не сказал пару слов. Ну, и опять же - виновата девчонка и только она. Если бы не она, то просто выразился бы пару раз нецензурными словами и пошел бы себе прочь. А так!
- Эх вы, мужики! - произнесла она ехидно и с упреком. - Баба в жизни мужика не видела - переспали бы с ней и все было бы о-кей! И вам хорошо и ей. Вот, хотя бы ты, Самаров! Здоровый лоб, спортсмен, на тебе пахать можно. Взял и поработал бы за коллектив!
Дура, нашла сексуального маньяка. Вот, если бы ее, так я хоть тут же.
- Я столько не выпью! Да и заржавело там уже все от бездеятельности, - пробормотал и оглянулся.
Прости меня, Боже, за мой глупый язык! Остряк самоучка! Я не люблю обижать женщин, тем более говорить им такие глупости. Сзади стояла Волкова и впритык смотрела на меня. Честное слово, у нее застыли слезы на глазах и стала красная, как рак. Если бы не стояли здесь кучей мои сокурсники, наверное, я тут же упал бы ей в ноги и без устали просил бы у нее прощение. Но, увы! Все смотрели на меня с укором, хотя до этого говорил о ней похлеще моего.
Экзамен ей сдал за одну минуту - ровно столько времени потратил на то, чтобы назвать номер билета, вопрос и сказать первое слово ответа.
- Портальный цирроз это…
- Идите, два! - сказала она, не глядя на меня и добавила. - Вы абсолютно не знаете терапии!
Не обиделся на нее нисколько, хотя стипендия приказала долго жить. Злости на нее не было, а вот стыда полная куча. Подошедшая ко мне Комкова, десять раз переспросила насколько сдал экзамен и все не верила - думала, что шучу. Зашла в аудиторию, где Волкова принимала экзамен и вышла оттуда через пять минут, пунцово-красная и видимо, бурлящая вся от негодования.
- Иди за мной! - прошипела, не глядя на меня и пошла к себе в кабинет.
- Я имею на это право! - сказала Комкова, когда я вошел вслед за ней в кабинет и влепила мне пощечину. - Завтра в девять, приходи и пересдашь терапию.
Кто сказал, что пощечины не больные. Не правда, щека до сих пор горит огнем и знаю, что будет печь стыдом до окончания моей жизни.
На следующий день я сидел перед Волковой. На весь ответ потратил не больше минуты - столько мне понадобилось времени, чтобы назвать номер билета, вопрос и сказать два слова ответа.
- Крупозная пневмония….
- Идите, четыре! - пробормотала она, не глядя на меня и протянула мне зачетку, в которой уже стояла оценка и никакой предыдущей двойки не было.
Не смог попросить прощения и выбежал с аудитории, не видя белого света от стыда.
- Простите меня, доцент Волкова, - бормотал я часто и долго, почти до самого вечера.
Эти слова и сейчас очень часто повторяю, когда запечет щека огнем стыда. А печет частенько!
Николай Поликарпович, не Комкова и не Волкова - они такими правильными и показательными не были. Он со мной не церемонился и за месяц моего изучения терапии под его руководством, понаставил мне кучу энбешек, двоек и всего одну тройку
- Самаров! - сказал он, ставя аттестационную оценку мне в журнал - два дробь три. - На, мой взгляд, вы только благодаря своему отцу генералу и маме профессору доучились до шестого курса. Но, на меня их уговоры не подействуют, даже, если они приедут из Москвы и придут ко мне. А на нашего профессора, заведующего кафедрой, Шахназорова, которому вы будете сдавать зачет и подавно - не думаю, что вы ему его когда-нибудь сдадите.
За него слыхал и не надо было даже напоминать мне об этом. Не труслив, но поджилки затряслись от его фамилии. Перед ним, точно никаких авторитетов не было. Даже, такое грозное учреждение, как партком института, он не признавал. А, кто для него будет авторитетом, если у него одних научных работ больше, чем у десятерых профессоров, вышедших из комсомола, вместе взятых.
Не для кого не было секрета, что комсомольский вожак не может быть без Ленинской стипендии - какой же он вожак тогда без нее! Вот и раздался из-за этого звонок с парткома Шахназорову.
Как всегда перед дверью аудитории, где сдают экзамен, толпа студентов - кто-то пытается наверстать упущенное и уткнулся в книжку носом, кто-то стоит с видом обреченного на смерть, кто-то уже безнадежно махнул рукой на свою стипендию и смотрит весело, понимая, что на тройку сдать не сможет лишь полный болван.
- Чернышев?! - со злым криком выскочил из двери Шахназаров. - Чернышев!
В коридоре могильная тишина и все смотрят с испугом на разъяренного профессора.
- Где этот дурак, которому надо поставить пять? - прокричал он еще злее, а, увидев подходящего студента, прорычал. - Зачетку!
Взяв у него зачетку, он развернул его на сто восемьдесят градусов, приложил ее к спине, расписался в ней и небрежно выбросил ее с четвертого этажа в окно.
- Получи свое пять! - бросил он ему и опять скрылся за дверью аудитории.
В мгновенье, вспомнив этот случай, рассказанный мне, понял, что угроза Поликарповича очень серьезная, а грузин профессор, еще тот груздь. В душе тревога, беспокойство, а тут еще вдобавок группа шушукается, перешептываются и все на меня посматривают. И взгляды у них, как мне кажется, подозрительные очень. Гадом буду, наверняка, какую-то пакость придумали! Этого еще не хватало - тут эта чертова терапия не пошла, а они!? Честно говоря, он мне двоек ни за что понаставил - спрашивал, когда я чем-то отвлекался или смотрел просто в окно, а он тут, как тут.
- Самаров, повторите, что я сказал!
Как я ему повторю, что он только что сказал, если в это время был занят сильно и не слушал ничего. Разве могу ему сказать, что в это время заглядывал во всю мощь под короткую юбку моей красавицы и разглядывал трусики, бедра. Стыдно, но приятно глазам! Мало того, что он мне поставил двойку, так и она, положила ногу за ногу и мне уже ничего не было видно.
К ней у меня устоялось отношение - с одной стороны любуюсь ею, как настоящей красавицей, а с другой стороны: - смотрю на нее равнодушно и не щемит сердце, не давит его тоской.
Ох, и вру же! Самому себе вру и самое главное, и убеждаю себя в том, что так оно и есть на самом деле и полностью к ней равнодушен. В, принципе, в самом себе по отношению к ней еще не разобрался. В отличие от меня, уверен я, она уже полностью составила обо мне мнение и, на мой взгляд, нелицеприятное для меня. Во всяком случае, смотрит на меня, как на последнего бездаря, никчему. Даже интереса ко мне в глазах не видно. Хотя бы, как на сына генерала посмотрела - уважительно, со вздохом.
Вообще-то, несмотря на то, что я сын таких больших и уважаемых родителей, меня группа не приняла в свою семью. Откровенно не посылают «на», но на особое сближение не идут и дружбу со мной не торопятся заводить. Присутствует большая настороженность в отношениях между нами. Но, в принципе, меня это вполне устраивало - новых друзей уже не хотел заводить, а старых оставил в Москве. Вы сами по себе, а я сам по себе! Моя мораль, конечно, ни в какие ворота не лезла, тем более в советском обществе, при комсомольской, партийной и профсоюзной организации. Ишь, захотел жить особнячком по принципу - моя хата с краю и никого не знаю! Убедился, не получится.
- Паша! - предупредил меня комсорг группы (оказывается мало секретаря, зама секретаря, профсоюзного босса курса, так надо еще и секретаря ВЛКСМ группы). - Сегодня у нас комсомольское собрание, ты не уходи никуда после уроков. Придет и наш классный руководитель.
Говорил приветливо, но почему-то ехидно и зловредно на меня смотрел. Точно, что пакость какую-то на мою голову придумали. Интуиция?!
Сегодня четверг, а он для меня особый день - банный! Я должен успеть прийти домой и к пяти часам натопить баньку дяде Пети, который к этому времени придет с работы. Они вдвоем с женой идут туда где-то к половине шестого, а к семи к половине восьмого, освобождают и оставляют ее для меня. И вот оно - начинается блаженство! Я беру веники и отдаюсь горячему пару часиков до десяти. И надо сказать, что этот день у меня всегда такой - только лишь с той разницей, что раньше ходил в городскую парную. А тут вообще лафа - не банька, а сказка! И к тому же кровать почти рядом.
Променять баню на комсомольское собрание - это просто для меня преступление. Я нервничаю и немного волнуюсь - испортят баню - чувствует мое сердце! Пришел доцент Волобуев, кандидат медицинских наук, хирург и наш куратор или просто классный руководитель. Не курит, не пьет, представительный, солидный, голос никогда не повышает, говорит размеренно и понятно. Всем в группе он нравится, а мне нет. Может быть, из-за того, что у меня антипатия к слишком красивым и представительным мужчинам, излучающим из себя правильность, похожим на определенную категорию людей, выращенных нашим государством - партийных работников.
- Есть мнение начать, - начал собрание наш секретарь комсомола группы. - Кто за, кто против?
Мне начхать на все происходящее - подниму и обе руки одновременно, чтобы лишь побыстрее оно закончилось потому, что весь уже в банном дне. Повестка дня меня мало интересует, но первый вопрос ее, меня прямо ударил по голове молотом его постановкой.
- Первый вопрос, который мы должны рассмотреть, это отношение к учебе нашего товарища, комсомольца Самарова Павла Николаевича! Павел Николаевич, прошу выйти перед группой и расскажите, почему вы так несерьезно относитесь к учебе - пропускаете занятия, лекции, получаете плохие отметки.
Вот это да! Вот это номер! Как я отношусь к ней - нормально! На мой взгляд, в этом институте больше прилежания к учебе прилагаю - пропустил не слишком много и по уважительным причинам. Что я виноват в том, что болею часто - здоровье слабовато, хилый однако! (Воеводин меня справками о болезни снабдил на целый год вперед). Как они посмели и кого - сына генерала?! Да к тому же, я уже не комсомолец - вышел из его рядов в связи с возрастом!
Все же неудобно стоять перед всей группой, ощущать на себе их взгляды и надо же, еще что-то и говорить. Делаю вид обиженного идиота и начинаю рассказывать, что у меня слабое здоровье, что в детстве едва не умер от болезни и меня мама с папой даже на целебные источники в Крым возили (интересно, а они хоть здесь в Крыму есть? - наверное, есть, раз курортом называется).
- …А в двенадцать лет, я заболел то ли менингитом, то ли еще чем - не помню, - насчет головы придумал на ходу и правильно сделал - пусть знают, что у меня больная головка и в следующий раз, когда они меня вновь захотят поставить перед классом, могу же и послать их подальше. И пусть тогда соображают - из-за больной головушки это сделал, или на полном серьезе. - Было осложнение, я чуть не умер.
Вижу, что избрал правильную, покаянную тактику - мол дурачек и, что с него возьмешь. По-моему, мне начали сочувствовать, особенно, когда слезливо начал рассказывать, как моя мама целыми сутками не отходила от моей кроватки и даже теряла сознание. Эх, если бы еще и слезу с них выдавить, то мне бы цены не было во всем институте, а барон Мюнхаузен, был бы посрамлен и немедленно уступил бы мне место на страницах книги. Но, в глазах моей красавицы сочувствия нет - там сплошная ирония, удивление и издевка, не скрытая и злая.
Не перепугаешь - я уже вошел в роль и меня не остановить! Уткнулся ей глазами в колени, а взгляд попытался засунуть вдоль бедер под юбку. Достиг цели - она заметила мой взгляд, заерзала, засуетилась, поправила юбку. Напрасно! От меня так нельзя легко отделаться - своим взглядом задался целью прожечь ей, в крайнем случае, хоть не юбку, но колготки точно. Это испытанный прием, который заставляет девушку, забыть обо всем и сосредоточиться только на своем нижнем белье - не выглядывает ли оно, может быть, не скромно сидит, слишком расставила ноги? Пусть поерзает, посуетится, глядишь и поверит мне!
- Тебе, Паша, что материал плохо усваиваться стал после болезни? - спросила меня сочувственно, но уж очень много издевательских ноток вложила в интонацию своего голоса.
Видно, мало и не так уперто сверлил ее бедра глазами. Погоди, это еще только цветочки. Эх, как плохо, что слеза у меня появляется только в редких случаях. Хоть проси поляка, чтобы он опять мне в нос попал, ведь тогда они ручьем бежали вместе с кровью! Сейчас бы они были в самый раз - думаю вопросов ко мне больше бы не было.
- Я учу по пять шесть часов ежедневно, - выдавил из себя и засмущался от такого признания (а, что если бы и впрямь, по столько времени учился - Ньютоном уже бы стал или, что вернее, сошел бы с ума). Повторяю по раз пять, - и беспомощно пожал плечами (вот сейчас слеза была бы в самый раз).
Ломаю комедию, играюсь, вру и не боюсь ничего. Что они от меня хотят - чтобы не пропускал занятия? Но, господа, я же не двужильный и мне так надо много успеть - на работу ночью, в кино, в женское общежитие педагогического университета сходить, в баньке попариться, пивка попить с Воеводиным, пару вагонов загрузить, с девушкой проваляться ночь. Так неужели вы думаете, что я без отдыха смогу жить - я же просто упаду от истощения. А если еще и занятия не буду пропускать, ну так тогда точно умру на ходу. Пожалейте!
К сожалению, чувствую - если так выскажусь, не поймут меня правильно и не посочувствуют.
- У тебя в зачетке всего несколько четверок, а остальные пятерки. неужели у вас в московском институте, требования ниже чем в нашем?
Ну, вредная баба - никак не может успокоиться. Задает вопрос серьезно, а глаза смеются злорадно. Наверняка, не верит мне и издевается по-настоящему.
- Наверное, а, может быть, из-за мамы и папы, которые часто появлялись в институте, - и опять смущенно пожал плечами.
Бросил смотреть уже на ее ноги и переключил свой взор на на классного руководителя, ища у него поддержки и сочувствия.
- Товарищи комсомольцы, надо помочь, поддержать своего товарища…, - начал свою речь классный и я понял, что все уже позади - обошлось малой кровью. Из этакого разгильдяя, каким и был на самом деле, я превратился в невинную овечку, больную на голову.
- Браво, браво, дядя Паша! - проговорил про себя и с видом победителя глянул на Ирину. - Знай наших!
Я убил сегодня двух зайцев - вызвал сочувствие у группы, которые должны мне помочь, поддержать словом и делом (эх, если бы они еще за меня и зачет Шахназарову сдали - может быть, мало поплакал - глядишь бы и от зачета освободили!); и второе - разбудил в ее глазах нескрываемый интерес мною. Она смотрела на меня своими красивыми, черными глазами и в них было много иронии, смеха и ни искры презрения, пренебрежения. Все же, красивая девушка!
По совету своих товарищей по группе, я берег свое здоровье вечером и парился в баньке с веничком, до одури, до легкого головокружения, до такого состояния, когда ноги и тело становится легким и будто не хожу, а летаю над землей. Сразу же после нее, завалился спать в чистую постель и проснулся утром от трели будильника.
У профессора Шахназарова была только фамилия грузинская и неисчезаемый никогда специфический кавказский акцент. Внешне - маленький, черненький, невзрачненький, больше был похожим на еврея и не на интеллигента, а на сапожника. Казалось сейчас встанет из-за стола и закричит.
- Чиню сапоги, туфли, ботинки!
Не поднялся, сидит за столом, попивает чаек и посматривает на нас, рассевшихся на стульях, вокруг большого стола. Ловелас видно еще тот, порядочный, потому что глаз с Ирины не сводит. Кавказская, горячая кровь видно играет - так и стреляет по ней глазками. Почему бы ей и не улыбнуться в ответ, подморгнуть - глядишь и поставил бы всем зачеты. Неужели ей коллектива не жалко? Ну, а как же тогда комсомольский лозунг - "Сам погибай, а товарища выручай!".
Что-то не вижу в ее действиях пролетарской сознательности - сидит чинная, серьезная, уставилась глазами в свой билет и шепчет губами. Что шептать, не позорься, иди отвечать - ведь отличница, комсомолка и вообще, паинька девочка! Скромно в уголку сидит больной, которого мы должны будем обсслушать, обстукать и рассказать профессору какие у него сердечные шумы, хрипы в легких. Смотрю на него и мне почему-то кажется, что это не больной, а мина замедленного действия. Не верю, чтобы такой прославленный профессор, нам не подсунул "каку". Не зря же сидит за столом, как царек, попивает чаек и ехидненько со злорадностью на нас посматривает. Наверное, у этого больного в сердце и в легких, чего только нет - не пациент, а ходячее пособие для студентов. Попробуй, разберись в таком!
Ну, как и положено, первым вышел отвечать Саша. Конечно, было бы более эффектно, если бы он еще перед ответом проговорил наподобие клича, типа - "Комсомольцы вперед!" или, на крайний случай такое - "Если умру, считайте коммунистом!".
Ответ на билет хороший, уверенный и вот уже он вместе с профессором, через сдвоенную трубочку, выслушивает больного.
- Акцент второго тона на аорте, мелкопузырчатые, влажные хрипы в нижней доле правого легкого, - четко доложил он.
- Хорошо, садитесь! - ответил профессор. - Следующий!
Что-то не так - уж слишком у него глаза блестят как-то необычно. Не может же быть в них столько удовлетворения, пусть даже и от хорошего ответа. Моя красавица прощебетала еще лучше Саши, вот только хрипы нашла не в правом легком, а в левом и вместо акцента второго тона, определила шум митрального клапана. Ну, в этом ничего необычного нет - в этих шумах и тонах заблудится каждый, тем более мы - студенты.
Как бы я там о них не отзывался перед своим другом Воеводиным и, как бы их не называл, но надо было честно признаться, что отвечали хорошо и уверенно. Я солировал последним. Теоретические вопросы оттарабанил на одном дыхании, без запинки и тяжело вздохнув, надел фонендоскоп. Профессор тыкает трубочкой и спрашивает.
- Что, здесь?
Я ничего не слышу - тишина полнейшая. Снял наушники, проверил не забиты ли трубки - хитрый грузин мог их и ваткой заткнуть. Опять он прикладывает кружочек фонендоскопа напротив сердца, а у меня в ушах тишина. Не выдерживаю, снимаю спаренную трубку, надеваю свой фонендоскоп, прикладываю к груди больного и едва не падаю в обморок - в ушах тишина - ни звука, ни тона, ни удара. Ниже, выше, левее - тишина! Не верю себе самому - снимаю трубку и проверяю, не забита ли она. Вроде бы, все в порядке - прикладываю и опять тишина, мертвая, гнетущая. Хорошая мысль возникла - зачем зря мучиться, надо сказать так, как Саша или Ирина - вот и вся проблема.