Древнейшая история Московского края. Мифы и реальность

Основные археологические культуры Московского края

Археологическая культура – это совокупность материальных памятников, которые относятся к одной территории и эпохе, и имеют общие черты. Обычно археологическую культуру называют по какому-либо характерному признаку, которым она отличается от других: по форме или орнаменту керамики и украшений (например, культура воронковидных кубков), обряду погребения (например, катакомбная культура) и т. д. или по той местности, где были впервые найдены наиболее типичные памятники данной культуры (например, днепро-донецкая культура). Понятие археологической культуры является основным при описании народов, о которых нет письменных источников.

Археологические находки – остатки древних поселений, сооружений, погребений, отдельные предметы, найденные на территории Московского края, свидетельствуют о том, что его заселение происходило с глубокой древности. В эпоху каменного века – палеолита, когда граница материкового льда, покрывавшего большую часть Европы, проходила по Верхней Волге, сюда вслед за отступающими на север льдами вместе с растительным и животным миром впервые пришёл человек. Недалеко от села Братцева, на берегу реки Сходни, археологи нашли следы Homo Sapiens, а рядом с ним кости первобытного быка, мускусного овцебыка и северного оленя. Это было время, когда по нашей земле бродили мамонты, о чём свидетельствуют раскопки в Рублёве и Крылатском. Учёные считают, что человек появился здесь примерно 22–25 тысяч лет назад. По другим данным, начало заселения Московского края человеком относится к периоду верхнего палеолита, а это около 17–23 тысяч лет назад. Самая древняя стоянка, Зарайская, относится к костенковско-авдеевской археологической культуре.

Откуда же пришли сюда кочевые племена? По мнению археологов, их движение началось с территории современной Моравии (Чехии). Вдоль долин Вислы, Припяти, Десны они добирались до бассейна Дона, следуя за животными, миграция которых была вызвана резким потеплением. Степные зубры – бизоны – стремились в приледниковую зону, сочетавшую тундровую и степную растительность. Охотники на бизонов жили и на Зарайской стоянке, где в 2001 году была найдена ритуальная статуэтка из бивня мамонта, изображавшая этого желанного промыслового зверя.

Эпоха мезолита (среднего каменного века) в Московском крае характеризуется окончательным стаиванием ледника и изменением флоры и фауны региона, появлением множества озёр и рек. Охотники и собиратели, жившие дарами реликтовых лесов, отличались друг от друга по технике обработки камня и изготовления кремнёвых орудий и, скорее всего, принадлежали к разным общностям (условно говоря, группам племён). Исследователи относят их к двум разным археологическим культурам – иеневской и бутовской, получившим названия по стоянкам в Тверской области. Одно из древнейших поселений иеневской культуры, VIII тысячелетия до нашей эры, открыто возле села Льялово в верховьях реки Клязьмы.

В неолите, новом каменном веке, происходит дальнейшее развитие присваивающего хозяйства с ориентацией на добычу лесных видов животных и рыболовство. Переход к оседлому образу жизни привел к появлению и широкому распространению керамики – сосудов из обожжённой глины. Среди неолитических памятников Подмосковья выделяются три последовательно сменяющие друг друга археологические культуры: верхневолжская, льяловская и волосовская. «Верхневолжцы» делали керамику из глины с примесью крупного шамота и помёта водоплавающих птиц. Специальными штампами с длинными или короткими зубцами на сосуды, имевшие заострённое донце, наносился орнамент. Он ярусами покрывал большую часть их поверхности. Стоянки (поселения) верхневолжской культуры датируются второй половиной VI – IV тысячелетиями до нашей эры .

В селе Льялово и в Серебряном бору есть и поселения льяловской культуры. Они датируются III-II тысячелетиями до н.э. (раскопки Жукова, 1923 г.). К этой же культуре относятся стоянки у д. Бережки Рузского района, у с. Никола-Перевоз на р. Дубне, в Щукино – на территории современной Москвы. Стоянки обычно располагались в долинах рек, на берегах озёр, потому что реки тогда служили дорогами, а основным занятием людей были рыболовство и охота. Об этом свидетельствуют археологические раскопки: четыре пятых находок пищевых остатков составляют остатки костей разных рыб, водоплавающих птиц, и лишь пятая часть костей принадлежит лесным зверям и птицам. Людям тогда были известны только орудия из камня и кости: топоры, ножи, рыболовные крючки, наконечники стрел. Из глины они делали сосуды для варки пищи, которые затем обжигали на костре и украшали причудливыми орнаментами, В зимнее время рыболовы и охотники жили в круглых землянках с коническими крышами, а летом в лёгких шалашах. Теперь там торфяник, а в неолите было озеро, и люди жили на настиле из жердей на берегу. Пыльцевой микроскопический анализ (в торфе много древесной пыльцы) определил дату этой стоянки. Как известно, сравнительное изучение пыльцы в разных археологических слоях позволило палеоботаникам установить, как в Северной Европе менялись климатические периоды. Льяловская стоянка относится по составу пыльцы к концу влажного и тёплого атлантического периода, т.е. к концу IV или началу III тысячелетия до н.э. Таким образом, эта стоянка старше почти всех других неолитических стоянок нашей страны. Исследователь этой стоянки Б.С. Жуков отметил, что на архаизм Льялова указывает и характер кремнёвых орудий. Там ещё обычны массивные орудия миндалевидной формы, так называемые макролиты, характерные для позднего мезолита, хотя наряду с ними часты скребки и стрелы типов уже вполне неолитических. Полированных орудий ещё нет. Но керамика уже покрыта ямочно-гребенчатыми узорами, характерными для всех стоянок нашей лесной полосы неолита и бронзового века. Черепки с ямочными и гребенчатыми вдавлениями во множестве находились на стоянках, окружающих Москву со всех сторон. Надо полагать, что они будут попадаться и на территории самой столицы, где стоянки неолитического типа тоже вероятны. Остатки одной из них исследовал в 1924 г. Б.А. Куфтин в черте города, в Щукине, на левом берегу Москвы-реки, возле устья реки Химки. Там была собрана целая коллекция черепков всё с теми же узорами. Как известно, основная масса наших стоянок хронологически относится уже к бронзовому веку, ко II тысячелетию до н.э., являясь неолитическими только по культурному облику. По-видимому, к этому же периоду можно отнести и Щукинскую стоянку, хотя материалы для датировки там слишком скудны. Климатически это уже суббореальный период, датируемый 2500-500 гг. до н.э. Климат стал значительно суше и остался довольно тёплым (немного теплее, чем теперь). Граница степи и леса проходила гораздо севернее, чем сейчас. Степь заходила на Оку, а берега Москвы-реки оставались лесистыми.

В бронзовом веке (II тысячелетие до н.э.) на московских землях начинает развиваться фатьяновская культура, получившая своё название от села Фатьяново под Ярославлем, где были сделаны первые находки её памятников. В этот период фатьяновские племена занимали почти всю центральную (лесную) часть европейской территории России от Псковского озера до реки Вятки, от верховьев Десны до устьев Суры, Свияги и Цивиля и от границ Вологодской области до Пензы.

В 8 томе серии «Археология СССР», изданном в 1987 году под редакцией академика Б.А. Рыбакова «Эпоха бронзы лесной полосы СССР» сказано: «Сейчас фатьяновская культура заняла значительное место в древнейшей истории центра Русской равнины. Огромная территория распространения фатьяновских памятников в Европейской части СССР, влияние фатьяновской культуры на дальнейшие исторические судьбы древних племён Волго-Окского междуречья… связь последней с вопросами этногенеза славян, балтов и германцев поставили фатьяновскую проблему в ряды исторических проблем общеевропейского значения…».

Фатьяновская культура известна нам в основном по раскопкам могильников (захоронений). На территории Московской и Калужской областей открыто свыше 30 могильников, а всего их известно около 300. Поселения фатьяновцев встречаются крайне редко. В Москве фатьяновские могильники обнаружены в Спас-Тушине и Давыдкове. В Московской области известны Абушковский, Новлянский, Баланинский, Солнечногорский, Трусовский (Истринский), Икшанский, Верейский и другие могильники. Найденные в Московском крае могильники содержат от 2 до 10 погребений и расположены сравнительно далеко друг от друга. Небольшое количество фатьяновских вещей на стоянках Московской области, а также малое число погребений в могильниках позволяет предположить большую подвижность московско-клязьминских племён фатьяновской культуры и наличие здесь небольших кратковременных поселений.

Фатьяновские грунтовые могильники представляли собой родовые кладбища. Располагались они обычно на высоких холмах или на береговых склонах рек и озёр. Выбор высоких мест для погребения умерших имел не только религиозное значение, связанное с культом Солнца, но и практическое: с высоких холмов открывался обзор окружающей местности, и сами холмы были видны издалека. Наружных признаков, свидетельствующих о погребениях, могильники не имеют; открыты они были случайно при проведении земляных работ. Этим фактором объясняется небольшое число найденных могильников.

Фатьяновская культура сформировалась на основе так называемой культуры боевых топоров, создателями которой были древние индоевропейские племена. Название культуры возникло из обычая этих людей класть в мужские могилы каменный боевой топор. Другие названия этой культуры («шнуровой керамики» и «одиночных могил») основаны на характерном способе орнаментации керамики и погребальном обряде. Но настолько ли важна фатьяновская культура в изучении прошлого именно нашей страны?

Вот как о фатьяновской культуре и культуре шнуровой керамики (КШК) в своей новой книге «Народы и личности. Что показал ДНК-анализ» (2022) написал основатель ДНК-генеалогии, доктор химических наук, биохимик Анатолий Алексеевич Клёсов: «Эти две археологические культуры выступают историческим и культурным тандемом: КШК (5200–4300 лет назад) из Центральной и Восточной Европы со временем переходит в фатьяновскую культуру (4900–4000 лет назад), неся историческую, культурную и генеалогическую преемственность». Еще ранее А.А. Клёсов очень показательно и доходчиво говорил на этот счёт: «Много копий сломано вокруг того, кто такие русы и откуда они появились. Немало напридумывали интерпретаций, в которых отсутствие фактов «компенсируют» буйной фантазией. ДНК-генеалогия получила точный ответ на этот вопрос. «Точный» здесь – это тот, который в максимальной степени согласуется с объективными научными данными. Итак, напомню, что для истории Русской равнины ключевое значение имеют культура шнуровой керамики (КШК) и фатьяновская культура. Первая зародилась примерно 5200 лет назад, а закончилась 4500 лет назад. Именно она перешла в фатьяновскую культуру, простиравшуюся от Белоруссии до территории нынешнего Татарстана и Чувашии. Так вот, фатьяновцев никогда русами не называли только потому, что по понятиям многих историков славяне древними быть не могут. Якобы у славян и русских практически нет корней. Иначе говоря, по умолчанию принимается, что древних предков у славян вообще и русских, в частности, нет и не было. Об антах и склавенах еще можно найти некоторые сведения в литературе, но о том, кем были фатьяновцы, нет ничего. Типа, непонятно, кто же это такие. Однако ДНК-анализ показал, что фатьяновцы принадлежат к гаплогруппе R1a, а половина современных этнических русских тоже – R1a».

Следующей по времени была дьяковская культура раннего железного века, существовавшая в VII до н.э. – VII веках на территории Московской, Тверской, Вологодской, Владимирской, Ярославской и Смоленской областей. Название культура получила по Дьякову городищу у села Дьяково (около Коломенского) в черте современной Москвы. Двигаясь на запад, дьяковцы подчинили абашевскую и фатьяновскую культуры – с большой степенью достоверности индоевропейские. Дьяковцы – предки упоминающихся в летописи муромы, мери, веси и других, составлявших группу финно-угорских племён, родственных современным финнам и карелам. Дьяковская культура в Московском крае представлена остатками укреплённых поселений (городищами) и неукреплёнными селищами. Известно множество дьяковских городищ на территории Москвы – в Кунцеве, Мамонове, Тушине, Котлах, Капотне. В Подмосковье известно около 150 дьяковских городищ. Самыми известными являются Старшее Каширское, Щербинское (на реке Пахра под Подольском), Троицкое (на правом берегу реки Москва у Можайска), Михайловское (на реке Озерне – правом притоке реки Руза в Волоколамском районе), Кузнечики (в Подольском районе на реке Петрица – притоке реки Моча, являющейся, в свою очередь, правым притоком Пахры), Неждинское (на реке Руза в Волоколамском районе). Кроме того, существовали незащищённые селища, как, например, в Москве – Филёвское, Дьяковское (рядом с городищем), Андреевское – у Воробьёвых гор. Плотность заселения этих земель постоянно увеличивалась.

Артемий Владимирович Арциховский (1902–1978), доктор исторических наук, член-корреспондент АН СССР, профессор, археолог, специалист в области славяно-русской археологии, основатель Новгородской археологической экспедиции, в своей работе «Основные вопросы археологии Москвы. Материалы и исследования по археологии СССР, №7, М.-Л., 1947», упоминавшейся уже мною ранее, так говорит о принадлежности дьконовцев к славянам: «Этническая принадлежность дьяковских городищ до последнего времени не могла даже обсуждаться: пути для её определения не были намечены. Положение изменили знаменитые раскопки, произведенные П.Н. Третьяковым на городище у устья реки Сонохты на Верхней Волге в 1934–1935 гг. Совершенная археологическая методика позволила там выяснить хозяйство и быт древних людей с неслыханной для археологии науки полнотой. Здесь не место специально рассматривать это городище: оно слишком удалено от Москвы. Инвентарь его чисто дьяковский. После этих работ П.Н. Третьяков смог соединить убедительными связями дьяковские древности с раннеславянскими как по керамике, так и – особенно – по погребальным обрядам. Открытый им на Сонохте домик мёртвых, где хранились на подставках остатки трупосожжений (чем попутно объяснено отсутствие дьяковских могильников), генетически связан с подобными сооружениями, открываемыми в славянских курганах. Дьяковские городища Верхней Волги принадлежали, таким образом, ранним северо-восточным славянам. Ещё не известно, можно ли утверждать то же самое о дьяковских городищах в целом, в частности о подмосковных. Чем дальше, тем больше такое решение представляется вероятным».

Как известно, при формировании различных восточнославянских этнических групп немалое значение сыграл, наряду с другими факторами, аборигенный этнический субстрат, в разной степени влиявший как на антропологические, так и на культурные, и даже на их лингвистические особенности. Славянам на рассматриваемой территории (бассейн Верхней Оки и прилегающие к нему земли) предшествовал этнос (этносы), соотносимый современной исторической наукой с мощинской археологической культурой. Мощинская археологическая культура считается последним неславянским предшественником вятичей на территории бассейна Верхней Оки. Географические границы распространения этой культуры и более позднего вятичского ареала во многом совпадают, как, впрочем, и ряда более древних археологических проявлений. До настоящего времени исторической наукой не выработана единая точка зрения на место ранних вятичей по отношению к мощинской археологической культуре. Долгое время главенствовала точка зрения, утверждавшая, что временной разрыв между роменской (боршевской) культурой вятичей и мощинской (по всей видимости, балтской) составлял не менее двух-трёх столетий, а потому постановка вопроса о какой-либо преемственности представлялась необоснованной и ненаучной. Одним из крупнейших современных специалистов по этой археологической культуре Г.А. Массалитиной был вполне доказательно обоснован тезис об отсутствии генетической преемственности между мощинской культурой и памятниками боршевского типа: «К этому склоняет выявление ошибочности оснований для такого вывода и наличие более чем 300-летнего разрыва между древностями обеих культур» (Массалитина, 1994). До недавнего времени почти доказанным считалось, что время существования мощинской археологической культуры в верховьях Оки было ограничено II–V вв., а потому она не может быть никак связана с роменско-боршевской культурой вятичей. Хронологический разрыв между ними полагался непреодолимым. Особенно говорящим был ярко выраженный разрыв между археологическими находками мощинской культуры и первыми славянскими артефактами: развитое производство железа, характерные фибулы, лощёная керамика, бронзовое литьё и неплохой уровень ювелирного дела мощинцев (их выемчатые эмали в XIX – начале XX вв. довольно часто принимали за готские и египетские изделия) явно не походили на поделки первых славянских поселенцев (Болдин и др., 1999). Грубость и относительная примитивность славянских орудий, керамики, прочих находок наряду с отсутствием следов хронологически близких мощинских и ромено-боршевских поселений представлялись явными доказательствами отсутствия контактов и, тем более, какой-либо преемственности. Впрочем, к иным выводам, из-за отсутствия необходимых материальных доказательств, прийти было тогда, по всей видимости, нельзя. В последние годы гипотеза о возможности прямого взаимодействия двух этносов, проживавших в разное время на одной территории, получила новое подкрепление: «после обработки керамических коллекций с верхнеокских памятников роменской культуры IX–X вв. появились свидетельства о сохранении традиций мощинской культуры в их керамическом комплексе» (Воронцов, 2011). Конечная датировка ряда мощинских поселений отнесла их уже не к V в, а к VI–VII вв. (Краснощёкова, Красницкий, 2006). Такого рода находки стали косвенным аргументом, подтверждающим гипотезу «об участии носителей позднемощинских традиций в формировании славянского населения Верхнего Поочья» (Воронцов, 2011). Помимо прочего, лингвистические исследования позволили выявить здесь наличие ярко выраженного верхнеокского субареала балтской гидронимии, что также является весомым доводом в пользу возможности межэтнических контактов вятичей и мощинцев, ибо передаваться иноязычные наименования водных объектов в те времена могли лишь изустно (ввиду отсутствия письменной фиксации). Дополнительным доводом может служить отсылающий к проживавшим там вятичам и мощинцам верхнедонской «локус балтийской гидронимии, обнаруженный в самое последнее время» (Топоров, 2000). Таким образом, значительно возросла вероятность продолжения существования небольших мощинских поселений вдали от разрушенных городищ, на берегах небольших рек и ручьёв верхнеокского бассейна. Данная гипотеза позволяет дать достоверное объяснение факту отсутствия у вятичей традиций изготовления знаменитых мощинских лощёных керамических изделий и художественных украшений, сохранение которых было бы более вероятным внутри более крупных и населённых поселений. В то же время погребальные обряды, в отличие от приёмов и навыков производства, естественным образом сохранились гораздо лучше в силу своего широкого распространения в поселениях всех масштабов. Именно их могли частично позаимствовать пришедшие на эти земли славяне, позже ставшие вятичами.

Согласно современным представлениям, вятичи являлись носителями одной из ветвей роменской (ромено-боршевской) славянской археологической культуры, научно выделенной в середине XX в. (Ляпушкин, 1947). К числу её носителей также относятся другие восточнославянские группировки – радимичи и северы (северяне). Истоки собственно роменской культуры по-разному трактуются разными специалистами. Наиболее древней из участников этого триединого культурного сообщества общепризнанно считаются северы (северяне), что подтверждается более высокой плотностью их населения и многочисленностью археологических памятников. Были и иные мнения, обосновывающие общее движение славян-колонистов с севера на юг, что в настоящее время не является ведущим трендом, хотя данные о наличии «неюжных» признаков у различных географически южных восточнославянских группировок ценны и должны быть отмечены (Третьяков, 1970). Таким образом, данные, полученные археологами, наводят на мысль о существовании южных и западных маршрутов первоначального расселения славян в бассейне Верхней Оки.