Чернокапище. Ядвига-чародейка

Не созидает — хранит, не дает — отводит. Разница огромная, а поп только сейчас ее разглядел.

Сидел он над тетрадью, и в голове его зрела мысль, от которой хотелось перекреститься: а если беда, которую она отводит, послана свыше? Что, если смерть ребенка, тоска матери, нож в руке мужика — все это части Божьего промысла, которые она, сама того не ведая, нарушает?

Он поднял глаза к иконе. Лик Спасителя глядел строго, но без осуждения. Поп хотел молиться и не мог. Слова застревали в горле.

Снова сел к столу, взял перо и дописал внизу страницы, уже не стараясь выводить буквы красиво:

«Молился о ней и не мог договорить. Или она моей молитвы не требует, или я не той молитвой молюсь».

Время шло, а поп продолжал писать. Его тетрадь росла, пухла, страницы покрывались ровным, убористым почерком. Он вписывал в нее не только чудеса, но и свои сомнения, вопросы, страхи. Порой, перечитывая написанное, сам удивлялся: откуда в нем, старом сельском попе, столько слов?

Одну запись он сделал после разговора со стариком Потапом, что жил на краю села. Потап слыл человеком безбожным, в церковь не ходил, но знал многое из того, чего поп слыхом не слыхивал.

Встретились они у моста, и Потап сказал, глядя в воду:

— Ты, батюшка, девку ту не суди. Она не ведьма и не святая. Она — межа.

— Что значит «межа»? — не понял поп.

— А то и значит. По одну сторону — живые, по другую — мертвые. А она посередке стоит и глядит, чтобы никто не перепутал, кому куда ходить положено.

Поп молчал. Смотрел на воду и видел только рябь. А в голове слово «межа» звенело, как колокольчик.

В церковь вернулся и все, что Потап ему поведал, записал слово в слово. Потом сидел и долго думал.

Мысль о «меже» не давала ему покоя. Она оказывалась проще и страшнее всего, что слышал про Ядвигу раньше. Не ведьма, не святая, а та, кто стоит на границе и не дает мирам смешаться. И неизвестно еще, какая ноша тяжелее — колдовать или межевать.

В записях своих поп отмечал не только то, что видел сам, но и слухи, что доходили до него через прихожан. Кто-то говорил, что Ядвига сняла порчу с коровы — пошептала над ведром, и молоко вернулось. Кто-то уверял, что она ночью разговаривала с покойным мельником и тот указал ей, где спрятаны деньги. Поп проверять не ходил — только записывал, помечая на полях: «Слух. Доподлинно неведомо».

Он вел свою тайную книгу и сам про себя называл ее «Летопись чудес и страшных дел девицы Ядвиги». Называл-то со смешком, а когда писал, перо дрожало со страху.

Многое поп умом не постигал, а нутром чуял. Все, что через Ядвигу вершится, не зря на бумагу ложится. Придет срок, и глянет на те записи другой глаз, тогда и сгодится ему то писанье.

В одну из ночей, когда осень уже перевалила за середину и ветер носил над селом запах первого снега, поп сидел над тетрадью дольше обычного. Перечитывал записи с самого начала и вдруг поймал себя на мысли, которой раньше стыдился: ему интересно. Не просто как священнику, обязанного следить за паствой, а как человеку. Ему хочется знать, что будет дальше. Какую еще беду отведет эта девка, чей сон облегчит, какого мертвого упокоит. И от этого интереса становилось не по себе.

Он закрыл тетрадь, спрятал под ящик и пошел в храм.

Там, в темноте, перед единственной горящей лампадой, опустился на колени и попробовал молиться. Но слова опять не шли. Вместо молитвы в голове стоял образ: Ядвига на краю кладбища, и вокруг нее — не то живые, не то мертвые, и все они глядят на нее с ожиданием.

Тогда поп встал с колен, подошел к аналою и громко, в пустоту храма, сказал то, чего никогда не сказал бы никому из живых:

— Господи, если она — Твое орудие, дай мне силы принять сие. А если нет — дай мне смелости ее остановить. Но покуда я не знаю, то буду записывать. Может, через это писательство Ты мне ответ и дашь.

Ответа он не услышал. Но лампада перед иконой мигнула — ровно, спокойно, как мигает глаз, глядящий с пониманием.

И поп принял это как знак.

Вернувшись в закуток, снова раскрыл тетрадь и дописал последнюю за сегодня запись. Не о чудесах — о решении своем:

«Более не сужу и не гадаю, ибо не дано мне видеть суть вещей. Только наблюдаю и пишу, дабы не изгладилось из памяти то, чему быть суждено. А суд — Господень, и да будет он милостив ко всем нам».

Дописал и свечу задул. Темнота приняла его, спокойная, родная почти.