Тсс! или Дождь своих не отпускает
- -
- 100%
- +
Вера зажала уши ладонями, но звон не утихал, а шел откуда-то изнутри.
Она прижалась лбом к холодной стене, пытаясь унять дрожь. Внезапно подумала, что не помнит, как вышла из лифта. Совсем. Будто кто-то выключил ее на несколько секунд, а потом включил снова — уже здесь, на четвертом этаже, с ключами в руке. Точно провал во времени, чистый, гладкий, без следов сновидений. Так случается, когда засыпаешь на ногах, но она не спала и совершенно ясно помнила каждую секунду до этого: двери, свет, запах, а потом — пустота.
Ключи выпали из непослушных пальцев. Она опустилась на корточки, шаря ладонью по холодной плитке. Под дверью квартиры напротив — той самой, где жила старуха, умершая месяц назад, — натекла лужа. Темная вода сочилась из-под двери, медленно растекаясь по площадке. Черная и маслянистая, лужа пахла тиной, точь-в-точь как в лифте.
Вдруг вода дернулась сама по себе, будто под ней что-то проползло. Из-под двери высунулся палец — разбухший, белый, с облезлым ногтем. Он пошевелился, поскреб линолеум и начал выстукивать ритм. Три коротких, два длинных, три коротких. SOS.
Затем второй палец. Третий. Четвертый. Вся рука — распухшая, белая, со сломанными ногтями — высунулась на площадку. Из квартиры покойной старухи донесся тихий, булькающий голос, словно говоривший захлебывался водой.
— Вера-а… Вера-а… Открой две-е-ерь… Мне о-очень хо-олодно…
Вера сглотнула. Рука на полу шевельнулась, пальцы заскользили по полу, как паук перебирает лапками. Она резко вскочила, подхватила ключи, отперла замок и влетела в квартиру. Захлопнула дверь, дважды повернула замок, накинула цепочку. Прижалась к двери спиной, тяжело дыша.
Из-под двери снова потекла черная вода. Тонкая струйка пробралась в щель и медленно поползла по линолеуму прихожей, направляясь к Вере. Казалось, вода знала, где она стоит.
Вера отпрянула. Вода замерла, словно в раздумье, а затем потекла обратно — под дверь, наружу. Как будто передумала или ее позвали обратно.
— Да уж, — выдохнула Вера с облегчением, — такое официальные власти точно не будут комментировать, а меня сочтут за дуру…
И только после этого она заставила себя повернуться к зеркалу в прихожей.
Зеркало висело здесь с незапамятных времен — массивная деревянная рама, облупившаяся по углам, осталась от прежних жильцов. Мама советовала выбросить этот хлам: «Зачем тебе чужое зеркало? Мало ли что оно видело». Вера не выбрасывала — руки не доходили, да и нравилась ей эта потемневшая от времени вещица, пахнущая старым лаком и чем-то еще, напоминающим о бабушкиной квартире. О запахе пирожков с капустой, воскресных чаепитиях, когда вся семья еще собиралась за одним столом, мама смеялась, запрокинув голову, и все казалось осмысленным.
В зеркале отражалась почти вся прихожая. На крючках висели куртки: ее серая плащевка и старая джинсовая. В углу стояла обувная полка с разномастными сапогами и туфлями, рядом прислонился старый, сломанный в двух местах зонт, скрепленный изолентой. Все выглядело так, как и должно, — точно, выверенно, узнаваемо: каждая царапина, пылинка, изгиб проводов, свисающих с полки.
Кроме одного — ее самой.
И еще кое-чего.
В углу отражения виднелась фигура. Маленькая, сгорбленная, в знакомой красной куртке. Она стояла спиной, но Вера узнала бы эту спину из тысячи. Майя. Сестра стояла неподвижно, опустив голову, и с ее волос капала вода. Капли падали на пол — там, в отражении — и разбивались, оставляя мокрые следы.
— Боже…
Вера сделала шаг вперед. Затем еще один. Встала почти вплотную к стеклу — дыхание затуманило его поверхность. Майя не двигалась. Но когда Вера прижала ладонь к поверхности зеркала, сестра медленно начала оборачиваться. Голова поворачивалась рывками, неестественно, как у сломанной куклы. Сначала показался профиль — бледный, заострившийся, с посиневшими губами. Затем скула, ввалившаяся и с проступающей костью. Наконец, глаз — пустой, без зрачка, только белесая муть, в которой что-то лениво двигалось, как червь в иле.
Вера смотрела в этот глаз не моргая. А потом он моргнул. Не веко опустилось, а белесая муть в глазнице дернулась, сжалась в точку и снова расширилась. Майя моргнула всем глазным яблоком сразу. В этом моргании сквозило что-то осмысленное, похожее на сигнал, азбуку Морзе: три коротких, два длинных, три коротких — SOS.
Вера отшатнулась. Отражение исчезло. В зеркале снова маячила только пустая прихожая, куртки на крючках, царапина от велосипеда на стене. Но на стекле, с той стороны, остался отпечаток. Маленькая ладонь, пять тонких пальцев и надпись, выведенная дрожащей рукой — не водой, а чем-то темным, илистым:
«Это он был на лестнице. Не ищи меня. Опасно».
Вера попятилась, пока спина не уперлась в холодную стену. Ноги подкосились, и она сползла вниз, села прямо на жесткий линолеум, обхватила колени руками и замерла, глядя в зеркало. От щели под дверью по ногам потянуло ледяным сквозняком, чьим-то присутствием. Казалось, кто-то стоял снаружи, прижавшись к двери, слушал ее дыхание. Ждал.
Зеркало дышало. Стекло выгибалось внутрь и наружу — чуть заметно, на долю миллиметра, но ритмично, в такт ее дыханию.
Тишина давила на голову, неся в себе что-то неизбежное и окончательное — приговор, которого она ждала с того момента, как Майя перестала отвечать на звонки.
За окном продолжал хлестать дождь, и в его ритме прорезался осмысленный порядок. Не хаос капель, а последовательность — рисунок, почти мелодия. Дождь выстукивал по стеклу одно и то же, снова и снова, терпеливо и настойчиво, точно вбивая послание. Среди этого ритма прорезалось слово — оно вертелось на границе восприятия, как имя, которое никак не можешь вспомнить. Ее имя. Дождь повторял его снова и снова. Уже двадцать три дня.
А следом — второе имя. Майя. Дождь повторял его, вплетая в ритм капель, как вплетают голос в музыку. Майя. Майя. Майя. И третье имя — она не сразу его различила. Илья. Ее бывший муж. Дождь звал и его — вода знала их и ждала всех.
Она не подошла к окну, чтобы понять, что скрывалось за этим ритмом. Просто закрыла глаза и стала ждать. Ждать, когда пройдет внутренний холод, который зародился в лифте и теперь заполнял ее всю изнутри.
Хотя уже знала наперед, что не пройдет. Холод пришел, чтобы остаться, занять все пространство, которое еще вчера принадлежало ей, и теперь будет обживать его — медленно, основательно, навсегда. Вера чувствовала, как он прорастает внутри — не как болезнь, а как второе сердце. Холодное сердце, бьющееся в такт дождю, в ритм шагов того, кто стоял сейчас за дверью.
А на самой границе слышимости, за шумом воды, зарождался звук — тихий, почти неразличимый. На другом конце города, в мокрой витрине, зеркальной луже или запотевшем оконном стекле, кто-то загадочно улыбался и прижимал палец к губам.
Москва, утопающая в дожде, шептала одно и то же по мокрым улицам, темным подъездам и пустым квартирам с зеркалами, в которых люди больше не отражались:
— Тсс…
Глава 5. Уязвимость
Вера не знала, сколько прошло времени — минут десять или целая вечность, — прежде чем в кармане завибрировал телефон.
Даже не сразу поняла, что это за звук. Просто механическая дрожь, отдающаяся в бедро, — чужая, инородная, пришедшая из мира, который только что перестал существовать. Потом дошло. Достала. На экране высветилось: «Илья Штормов». Бывший. Полгода тишины — с того самого дня, когда он собрал вещи и ушел, не выдержав ее горя, бесконечных вопросов без ответов, ночных бдений над картой города с отмеченными точками, где в последний раз видели Майю.
Она ответила без слов. Просто поднесла трубку к уху и стала слушать. В динамике дышали — часто, неровно, затравленно. А затем прорезался голос, уставший, с той особой хрипотцой, которая проступала у Ильи после бессонной ночи. Эта хрипотца отзывалась в ней тысячей утренних пробуждений, ночными разговорами на кухне, когда он возвращался с особо тяжелых дежурств и не мог уснуть. Но сильнее всего — последним скандалом, после которого ушел, громко хлопнув дверью, — так, что она едва не слетела с петель. С полки в прихожей тогда упала ее любимая чашка с голубым цветком и разбилась вдребезги. Осколки покоились в коробке на антресолях, завернутые в газету, — еще одна вещь, которую она не могла ни выбросить, ни починить.
— Вера, слушай. Это звучит безумно, но…
Пауза. По звуку она восстанавливала каждое его движение и в эту минуту Илья наверняка тер переносицу. Привычка, въевшаяся за годы работы следователем, — проявлялась всякий раз, прежде чем сообщить родственникам то, что те боялись услышать.
— Ты сегодня не смотрелась в лужи? В витрины? Во что-нибудь мокрое, стеклянное или зеркальное?
В горле у Веры стоял ком размером с кулак. Она молчала, прижимая трубку к уху. Сердце тяжелыми неровными толчками колотилось везде одновременно — в горле, в висках, в кончиках пальцев.
— Вера?
— В лифте, — ее голос прозвучал сухо, механически, словно записанный на пленку и воспроизведенный с чужой скоростью. — В лифте. Там сталь. Полированная. Оно… она…
Договорить не смогла. Слова застряли на полпути между мозгом и языком, и вместо них вырвался только судорожный выдох — рваный и влажный, почти всхлип.
В трубке повисла долгая пауза — такая глубокая, что Вера услышала, как на заднем плане у Ильи бормочет телевизор. Передача про погоду. «Аномальные осадки, — вещал диктор с совершенно неуместной бодростью. — По прогнозам синоптиков, дождь продлится до конца недели, однако наши эксперты полагают, что циклон может задержаться…»
Илья выдохнул — так выдыхают, когда подтверждается самое страшное из опасений.
— Никуда не выходи. Не подходи к окнам. Не смотри в зеркала. Я еду.
— Что происходит? — вытолкнула Вера из себя, и голос наконец обрел силу, прорвавшись сквозь спазм. — Я вижу такое, что… поверить невозможно.
— Я не знаю, как это объяснить. Но это забирает людей. Оставляет только… — Илья осекся на полуслове, и Вера услышала, как он сглатывает. — Только отражения. Только то, что в воде. В любой мокрой поверхности или в стекле. И ты не первая, кто видит себя другой в этих отражениях. Просто сиди и жди, никуда не выходи и никому не открывай. Я скоро.
Он отключился, не попрощавшись.
Вера осталась сидеть на полу. Рука с телефоном опустилась на колени. Экран погас. В пустом и темном зеркале отражалась прихожая — то ли вход в несуществующую комнату, то ли выход из той, в которой Вера оказалась заперта.
Ей вдруг вспомнился тот самый апрельский вечер — солнечный, теплый, с запахом тополиных почек из открытого окна. Майя приехала без звонка, с бутылкой белого вина и дурацкой историей про соседа, который завел попугая, орущего по утрам матом. Они сидели на кухне, и Майя, раскрасневшаяся от вина, говорила: «Знаешь, Вер, мне иногда кажется, что мы живем не свою жизнь. Как будто кто-то другой должен все это прожить, а мы так, дублеры. Клево, да?».
Вера тогда засмеялась — легко, беззаботно. Лопасти вентилятора под потолком лениво месили густой от тополиного пуха воздух, и тени скользили по лицу Майи, дробя его на свет и тьму.
Эта встреча — последний раз, когда они говорили. Через три дня погода сломалась, и Майя исчезла — ушла из дома под дождем и не вернулась.
Теперь эти слова Майи звучали иначе. Совсем иначе.
Вера закрыла глаза. По стеклу монотонно барабанил дождь — рассказывал свою историю, выстукивая настойчивый, осмысленный, почти расшифрованный ритм.
На другом конце города Илья Штормов сел в машину, включил дворники на полную и поехал сквозь стену дождя. Он спешил спасти женщину, которую не сумел спасти полгода назад. Или чтобы увидеть, что от нее осталось.
Вера открыла глаза — ничего не изменилось. В зеркале напротив по-прежнему никого. Только пустая прихожая, куртки на крючках, царапина от велосипеда на стене. Дождь по-прежнему заполнял мир монотонным шорохом, а зеркало упрямо хранило свою тайну: ни намека на движение, ни отблеска чужого присутствия.
Минуты тянулись, растягиваясь в вязкую массу, где прошлое и настоящее сливались в одно тревожное целое. Вера вдруг поняла, что прислушивается не столько к звукам снаружи, сколько к тому, что происходит внутри нее: к глухому стуку сердца, к холоду, пробирающему до костей, к призрачному эху собственных воспоминаний. В батарее что-то щелкнуло — сухо, отрывисто, — и этот треск на секунду вернул ей ощущение собственного тела.
Илья приехал через сорок минут — бесконечных три четверти часа, спрессованных из холода и ожидания. Она продрогла до костей, сидя на линолеуме, не решаясь дотянуться до куртки. Несколько раз проваливалась в странное оцепенение — не сон, не явь, а пограничную муть, где шум дождя расслаивался на голоса, а пустое зеркало начинало слабо поблескивать по краям. Вера не знала, происходит ли это на самом деле или только мерещится, но и проверять не хотела. Просто сидела, обхватив колени, и считала секунды по каплям, разбивающимся о карниз.
Звук мотора старой «Шкоды» узнала раньше, чем он заглох. Машина издавала характерный звук глушителя — низкое, густое урчание, которое ни с чем не спутаешь.
Вера услышала, как автомобиль остановился во дворе, прямо под окнами, и представила его парковку до мельчайших деталей: резко, под углом, почти заезжая на бордюр. Илья всегда так ставил машину, и она всегда делала ему замечания, а он отмахивался: «Я следователь, а не водитель катафалка».
Илья поднимался по лестнице пешком. Не на лифте — пешком, через ступеньку, и Вера слышала каждый его шаг. Четвертый этаж — невысоко, но на площадке между вторым и третьим он остановился. Перевести дыхание? Или заметил что-то?
Тишина на лестничной клетке давила на барабанные перепонки. Вера задерживала дыхание, вслушиваясь, и отсчитывала частые и неровные удары сердца.
Потом шаги возобновились, и почти следом — три коротких звонка. Их старый условный сигнал. Надо же, помнил!
Вера заставила себя подняться. Ноги затекли, пришлось опереться о косяк, чтобы не рухнуть. Колени дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения, скрутившего мышцы в тугие жгуты. Заглянула в глазок.
Илья стоял на площадке — высокий, широкоплечий, но сейчас его фигура казалась какой-то ссутулившейся, потерявшей прежнюю стать. Темные волосы с проседью на висках прилипли ко лбу, капли дождя стекали по лицу. Глаза — серые, когда-то пронзительно-серые, — теперь потускнели, в них томилась усталость. Черты лица заострились: скулы выдавались резче, чем раньше, а щеки впали, подчеркивая тени под глазами. В мокром плаще он выглядел изможденным и продрогшим. Год назад Вера этих теней у него не замечала — в последние месяцы брака она вообще мало что замечала вокруг себя.
Непослушной рукой открыла замок, сняла цепочку, потом еще один замок. Пальцы скользили по металлу, срывались. С третьей попытки цепочка поддалась, звякнула, и дверь наконец открылась.
Он вошел — не просто худой, а будто утративший былую мощь, но все еще сохраняющий намек на прежнюю стать. С запахом дождя, табака и чего-то неуловимого, горьковатого. Вера невольно вдохнула этот аромат, узнавая его как старую, полузабытую мелодию. Сначала молча оглядел ее — с головы до ног. Проверял, наверное, или искал что-то. Не нашел — или нашел, но промолчал. Потом шагнул в прихожую, снял мокрый плащ, повесил его на крючок — машинально, по старой памяти, на тот самый, который когда-то считался «его». Плащ тут же начал капать, и по линолеуму растеклась лужица.
— Зеркало на том же месте? — спросил он.
Вера молча кивнула в сторону прихожей. Илья подошел к старому зеркалу в деревянной раме, встал напротив. Его отражение появилось сразу — взлохмаченное, мокрое, с тенями под глазами. Он поднял руку, и отражение повторило движение. Опустил руку — отражение сделало то же самое.
Илья выдохнул с облегчением. Его кадык дернулся, а руки, некогда сильные и уверенные, теперь слегка дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Вглядываясь в зеркало, он явно ожидал чего-то неприятного, чего боялся увидеть.
Потом посмотрел на Веру:
— У тебя чисто, — и добавил вполголоса:
— Пока.
Глава 6. Стеклянная Майя
На кухне все дышало старой знакомостью: продавленный табурет, на который Илья сел не глядя, щербатая турка на плите, банка с растворимым кофе — Вера не открывала ее полгода, но и не выбросила.
Илья машинально, по-хозяйски, потянулся к чайнику, но тут же одернул руку. Она сделала вид, что не заметила. Сама включила чайник, чтобы занять руки, не смотреть на бывшего мужа и не задавать вопросов — ответы уже сами вызревали внутри ледяной крошкой. Тишина между ними стала почти невыносимой. Каждый шорох или скрип половиц вызывал напряжение.
— Вот, — Илья достал из внутреннего кармана планшет и положил на стол.
Вера заметила грязь по краям защитной пленки на темном экране. Тихонько вздохнула — бывший муж никогда не отличался аккуратностью.
— Двадцать три человека, — произнес он без предисловий, глядя не на нее, а на планшет. — За последний месяц. Может, больше. Это только те, кого кто-то искал. Те, кто числится пропавшими. А есть еще те, кого никто не ищет. Бомжи. Нелегалы. Люди без родственников. Они исчезают тихо, и никто не подает заявлений.
— При чем здесь отражения? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.
— Я собирал показания. Родственники, соседи, коллеги. Знаешь, что их объединяет? — Он поднял на нее воспаленные глаза. — Все пропавшие в последние дни перед исчезновением странно себя вели. Отводили взгляд от зеркал. От окон. От любых отражающих поверхностей. Одна женщина заклеила все зеркала в квартире фольгой — кухонной, пищевой, представляешь? Муж перестал бриться, потому что не мог смотреть на себя в ванной. Говорил, что отражение за ним наблюдает, следит, поджидает удобного момента.
— Может, это психоз. Массовый.
— Ага, может, — почесал он переносицу резко, тремя пальцами. — Я сам так думал первые две недели. А потом поднял записи с камер. Смотри.
На экране планшета загрузился видеофайл — ночная улица, камера над входом в продуктовый магазин. Мокрый асфальт, редкие прохожие, свет фонарей, разбитый лужами на тысячи осколков. Вера смотрела на экран, и внутри что-то сжималось в тугой холодный узел.
По улице шел человек — мужчина в темной куртке, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Подошел к большой луже на асфальте и остановился. Стоял долго — секунд тридцать, не меньше. Просто смотрел в воду. Его спина под курткой застыла в неестественном напряжении, и по чуть заметному наклону плеч Вера поняла, что он внимательно всматривается в глубину, ищет кого-то или, может, ждет.
Незнакомец наклонился и протянул руку к воде. Из лужи, из отражения, к нему потянулась другая рука. Чужая. Или своя, но живущая по своим законам. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и человек исчез. Просто погас, как пиксель на битом мониторе. На асфальте осталась лежать одежда — куртка, джинсы, ботинки. Пустая оболочка, сброшенная кожа. Вода в луже забурлила, но почти сразу успокоилась. Дождь, равнодушный и монотонный, продолжал идти.
Вера сжала губы и глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение.
— Их двадцать три, — повторил Илья. — Кто-то у витрин. Кто-то у луж. Один — в метро, на «Маяковской», у колонны из нержавейки. Просто прислонился к ней спиной и… исчез. Отрабатывал все версии. Ни одна не сошлась. Думал сначала — секта или новый наркотик, или, как ты говоришь, массовый психоз.
— Или что? — почти шепотом спросила Вера.
Он поднял на нее глаза. Илья Штормов, следователь с двадцатилетним стажем, всегда находивший ответы, сейчас чувствовал себя загнанным в тупик. И это пугало сильнее любой мистики, больше, чем запись на планшете. Потому что если не знал он — значит, не знал никто.
— Или это то же самое, что случилось с Майей.
Чайник закипел и отключился с глухим щелчком. Вера не пошевелилась. Имя сестры, произнесенное вслух, ударило ее сильнее, чем она ожидала. За полгода она так и не привыкла к тому, что Майя — «пропавшая», «исчезнувшая», «потерянная». Эти слова не подходили к ней, всегда живой, слишком громкой, яркой и всеобъемлющей — даже теперь, в той пустоте, которую она оставила после себя.
— Майя пропала полгода назад. Это не две недели и не месяц, Илья. И при чем здесь…
— Да, знаю, — кивнул он, достал из кармана мятую пачку сигарет и повертел в пальцах, не закуривая. — Она пропала в дождь. Я пересмотрел все ее дела. Поднял свидетельские показания. Последняя, кто видел Майю, — продавщица в булочной на «Бабушкинской» — рассказала странную вещь. Она сказала, что Майя стояла у витрины и, не отрываясь, смотрела внутрь. Только не на хлеб. Она смотрела в стекло, в его глубину, будто там кто-то находился и этот кто-то тоже смотрел на нее.
Вера вздрогнула от холода, пробежавшего по спине. Тот самый, из лифта, осевший внутри навсегда, бился в такт сердцу, растекаясь по позвоночнику, отчего немели кончики пальцев.
— Ты мне этого не рассказывал, — в ее голосе прозвучал легкий упрек.
— Нет, не рассказывал. Потому что это звучало как бред. А следователь, который верит в бред, долго не работает. Я уговаривал себя, что продавщица напридумывала, что показания — мусор. Но теперь это бред двадцати трех человек. Двадцати четырех, если считать тебя. Ты ведь сказала, что тоже видела что-то.
Они замолчали. За окном тускло светился мокрый асфальт. Илья смотрел в стол, вертя в пальцах незажженную сигарету. Вера смотрела в окно, где капли ползли по стеклу, но все еще вниз, еще нормально, подчиняясь законам физики. За окном качнулась ветка, сбрасывая воду. Законы пока действовали. По крайней мере, здесь и сейчас.
— Почему ты мне позвонил? — спросила она наконец.
— Потому что сегодня днем позвонила твоя мать.
Вера резко обернулась. Сердце замерло, а затем бешено заколотилось.
— Что?
— Она сказала, что Майя приходила к ней. Прошлой ночью. Стояла под окном.
— У матери пятый этаж. Как она могла…
— Я в курсе. Но это слова твоей матери.
Вера опустилась на табурет, стараясь унять сердцебиение.
Мать — в Медведково, в старой двушке с видом на пустырь. После исчезновения Майи она начала рассказывать странные вещи — сначала путанные, потом все более конкретные. Говорила, что Майя не умерла, что просто «ушла», но обязательно вернется, когда кончится дождь. Потом замкнулась, занавесила зеркала и перестала выходить из дома. Вера списывала это на горе, возраст и одиночество. На что угодно, кроме правды, которую боялась услышать и признать.
Илья виновато посмотрел на нее и негромко произнес:
— Она сказала, что Майя сейчас живет в стекле. Не за окном. Внутри стекла. Будто стекло — это комната, и Майя стучала изнутри. Мать слышала стук. Тихий, частый — костяшками пальцев. Она открыла шторы и увидела ее там. За прозрачной преградой. Живую. Майя смотрела прямо на нее.
Вера опустила глаза. На мгновение внешний мир — разбитый асфальт за окном, мятая пачка сигарет в его пальцах, мертвенный свет планшета — отступил, превратившись в размытый фон. Она прислушалась к себе, к тому, что жило под ледяной коркой ужаса. Там, в глубине, где еще оставалось тепло, шевелилось другое чувство — острое, неостывшее. Илья. Даже сейчас, посреди этого кошмара, его присутствие волновало ее. Вытравить это из сердца за год одиночества ей так и не удалось.
Воздух на кухне, казалось, дрожал от его близости, и Вера с пугающей ясностью поняла, что если бы он сейчас прервал свой бесконечный монолог о мертвых и пропавших, если бы просто посмотрел на нее иначе и сделал хотя бы шаг навстречу — она бы не устояла. Бросилась бы в его объятия, уткнулась бы лицом в грудь, вдохнула бы родной запах и забыла обо всем — о зеркалах, дожде, живущей в стекле сестре. Сбежала бы в это тепло, как в последнее убежище. Но Илья не сделал шага. Он смотрел в пустоту, держа оборону, и его пальцы нервно мяли фильтр сигареты, разрушая ее последнюю надежду на простое человеческое утешение.
Вера закрыла лицо руками и сжала пальцами виски. Под диафрагмой шевельнулась острая ледяная грань.
— Хватит.
— Вера.
— Хватит, я сказала! — повысила она голос и выпрямилась, табурет с грохотом опрокинулся на пол.
Илья не шелохнулся. Сидел, смотрел на нее снизу вверх спокойно, терпеливо. В тот момент ей хотелось, чтобы он взорвался: закричал, ударил кулаком по столу. Чтобы показал, что тоже живой, что чувствует этот ужас, а не скрывает эмоции за профессиональной маской.
— Ты не веришь, — произнес он вместо всего этого ровно, констатируя факт. — Понимаю. Я бы сам себе не поверил. Но ты видела это в лифте. Я знаю, что видела, потому что слышал твой голос в трубке. Ты не умеешь притворяться. Никогда не умела.
Глава 7. Не из-за нее
Вера промолчала. Этот холод она ощущала до сих пор — не снаружи, а внутри, где-то за грудиной, где раньше, казалось, билось сердце. Ладонь все еще помнила прикосновение к ледяной стали лифта — то самое прикосновение, которое повторил двойник. Воспоминание о нем въелось в кожу химическим ожогом.