Береговой лежбище альбатроса

Глава первая

Остров лежал в океане как белая кость. Скалы поднимались из воды отвесно, и волны разбивались о них с монотонным гулом, который не смолкал никогда. Когда катер подошёл ближе, стали видны птицы. Их были тысячи. Они покрывали скалы сплошным белым ковром, и воздух над островом дрожал от их крыльев.

Михаил стоял на носу катера, держась за леер. Брызги летели ему в лицо, но он не отворачивался. Ему было сорок два, и он ждал этого момента три года — с тех пор как впервые прочитал отчёт норвежской экспедиции, которая обнаружила здесь крупнейшее лежбище северных альбатросов за пределами Антарктики. В отчёте было всего три страницы и четыре фотографии плохого качества, но Михаил перечитывал его десятки раз.

— Красиво, — сказал кто-то за спиной.

Михаил обернулся. Это был Волков, орнитолог из Москвы, молодой парень с вечно красными от недосыпа глазами. Михаил взял его в экспедицию по рекомендации, хотя видел его всего два раза. У Волкова была репутация человека, который может работать по восемнадцать часов и не жаловаться. Для этого острова это было главное требование.

— Птичий город, — сказал Михаил. — Они живут здесь круглый год. Не улетают на зиму.

— Я читал, — кивнул Волков. — Странно для альбатросов.

— Здесь тёплое течение. И рыбы много. Им незачем улетать.

Катер заглушил двигатель. Стало слышно птиц — резкие гортанные крики, хлопанье крыльев, шум, похожий на шум далёкого водопада. Запах ударил в нос — гуано, рыба, соль, что-то кислое, почти невыносимое. Михаил вдохнул глубже. Он знал этот запах. Он пах работой.

Они выгружались два часа. Шесть человек команды, плюс оборудование — ящики с камерами, датчиками, консервами, спальные мешки, генератор, топливо, две надувные лодки, бинокли, штативы. Капитан катера, молчаливый исландец с лицом, изрезанным ветром, смотрел на всё это с плохо скрываемым неодобрением.

— Три месяца, — сказал он Михаилу. — Я вернусь через три месяца. Если погода позволит. Если нет — через четыре.

— Мы знаем.

— Воды здесь плохие. Очень плохие. Если что-то случится, помощи не будет. Ближайшая станция — на Фарерах, шестьсот миль.

— Мы знаем, — повторил Михаил.

Исландец сплюнул в воду и отвернулся. Через полчаса катер уже был точкой на горизонте, а потом исчез совсем. Они остались одни.

Остров назывался Эйдисхольм. На картах он обозначался крошечной точкой, которую легко было пропустить. Никто не жил здесь, кажется, никогда. Ни стоянок древних людей, ни остатков хижин, ни могил. Только птицы. И скалы. И море, которое ревело день и ночь, не умолкая.

Первую неделю они обустраивали лагерь. Место выбрали на восточном склоне, где скала делала небольшую террасу, защищённую от ветра. Поставили две палатки — одну для жилья, вторую для оборудования. Протянули тросы, чтобы держаться в шторм. Сложили камнями очаг. Всё это делалось молча, сосредоточенно — каждый знал свою работу.

Михаил наблюдал за птицами. Он делал это каждый свободный час, сидя на краю скалы с биноклем и блокнотом. Альбатросы жили своей жизнью, не обращая на людей внимания. Они строили гнёзда из травы и перьев, откладывали яйца, сидели на них попеременно — самец и самка сменяли друг друга каждые несколько часов. Птенцы вылуплялись пушистыми серыми комками и начинали требовать еду почти сразу.

— Как часы, — сказал Волков на восьмой день. — Всё по расписанию. Удивительно синхронизированная колония.

Михаил кивнул. Он уже заметил это. Все пары в колонии делали одно и то же в одно и то же время. Кладка яиц заняла три дня. Вылупление — четыре. Сейчас сотни птенцов были примерно одного возраста, и родители кормили их отрыгнутой рыбой с одинаковыми интервалами.

— У них есть социальные связи? — спросил Волков.

— Есть. Соседние гнёзда. Пары узнают друг друга. Иногда помогают отгонять хищников, хотя хищников здесь нет.

— Вообще нет?

— Крыс нет. Кошек нет. Поморники есть, но они редко нападают на альбатросов — слишком крупные.

— Рай, — усмехнулся Волков.

Михаил промолчал. Он не верил в рай. Он верил в наблюдение и записи в блокноте.

К концу второй недели они наладили систему. Каждое утро Михаил обходил колонию по периметру, считал птиц, отмечал изменения. Волков работал с камерами — они расставили восемь автоматических камер в разных точках лежбища, которые снимали круглые сутки. Остальные члены экспедиции занимались пробами — гуано для анализа почвы, вода из ручья, образцы яичной скорлупы.

Вечерами они сидели у очага. Говорили мало. Михаил вообще не любил разговоров, а после целого дня среди птичьего гвалта тишина казалась почти физическим облегчением. Волков иногда рассказывал о прошлых экспедициях, но быстро замолкал, наткнувшись на молчание Михаила.

На семнадцатый день это произошло.

Михаил сидел на своём обычном месте, наблюдая за восточной частью колонии. Там было около трёхсот гнёзд, расположенных плотнее, чем в других частях лежбища. Птенцам было уже около трёх недель — они начали покрываться первым настоящим оперением, становились подвижнее.

Он заметил движение в стороне. Взрослый альбатрос — судя по размеру, самец — отделился от своей пары и пошёл через колонию. Он шёл медленно, переваливаясь, как ходят все альбатросы на земле — они неуклюжие на суше, не созданные для ходьбы. Михаил машинально отметил в блокноте время и номер птицы. У них была система мечения — они надели цветные кольца на несколько десятков особей в первые дни. Этот был с синим кольцом на левой лапе, номер 47.

Самец шёл мимо чужих гнёзд. Михаил ждал, что соседние птицы прогонят его — обычно альбатросы агрессивно защищают границу гнезда, особенно когда есть птенцы. Но они не реагировали. Странно. Михаил нахмурился и прижал бинокль плотнее.

Птица номер 47 подошла к гнезду, где сидел птенец. Взрослых не было — вероятно, оба ушли за рыбой. Птенец поднял голову и открыл клюв, ожидая кормления.

Альбатрос ударил его клювом.

Михаил вздрогнул. Удар был точным и сильным — прямо в голову птенца. Тот дёрнулся и упал на бок. Самец ударил ещё раз. И ещё. Он бил методично, молча, без крика. Птенец перестал двигаться. Альбатрос продолжал бить его в голову и шею, пока пух не пропитался кровью.

Михаил опустил бинокль. Его руки слегка дрожали. Он протёр глаза — может быть, что-то померещилось, усталость, напряжение. Снова поднял бинокль.

Альбатрос номер 47 стоял над мёртвым птенцом. Он не пытался его есть. Он просто стоял. Потом развернулся и пошёл обратно к своему гнезду тем же медленным переваливающимся шагом.

Михаил сидел неподвижно минуту, может быть, две. Потом встал и пошёл в лагерь.

— Волков.

Тот поднял голову от ноутбука.

— Что-то случилось?

— Иди за мной. Камеру возьми.

Они вернулись к месту наблюдения вдвоём. Михаил показал на гнездо. Даже без бинокля было видно тёмное пятно на сером фоне скалы.

— Там труп птенца, — сказал Михаил. — Его убил взрослый самец. Не для еды. Просто убил и ушёл.

Волков долго смотрел в бинокль. Потом опустил его.

— Может, птенец был больной?

— Может. Но это не объясняет, почему самец из другого гнезда убил его и бросил.

— Может, случайность. Может, он ошибся, принял за угрозу.

— Птенец лежал и открывал клюв для еды. Какая угроза?

Волков молчал.

Они поставили дополнительную камеру над этим сектором и вернулись в лагерь. Вечером Михаил пересмотрел запись с основной камеры — та захватывала край события. Всё было именно так, как он видел. Альбатрос номер 47 подошёл к чужому гнезду, убил птенца и ушёл.

— Надо написать в институт, — сказал Волков.

— Что написать? Что один альбатрос убил одного птенца? Скажут — естественное поведение, инфантицид у птиц известен, львы тоже убивают чужих детёнышей.

— Но этот не занял гнездо. Не получил самку. Просто убил и ушёл.

— Вот именно, — сказал Михаил. — Давай подождём. Может, это правда случайность. Аномалия. Больная особь.

Прошло три дня. Михаил почти не спал — он проводил у колонии всё светлое время, а ночами просматривал записи с камер. Он стал худее, глаза запали, но двигался он быстрее обычного, почти лихорадочно. Он чувствовал что-то. Что-то, чему ещё не было названия.

На четвёртый день это случилось снова. Другая птица, на этот раз самка, убила двух птенцов в разных гнёздах с интервалом в два часа. Запись показывала то же самое — целенаправленное, спокойное убийство без всякой видимой причины.

На пятый день они зафиксировали три случая.

— Процент, — сказал Михаил. — Какой процент популяции это делает?

Они стали считать. Михаил разработал методику — они разбили колонию на сектора и организовали непрерывное наблюдение за каждым. Спали по очереди, по четыре часа. Записи с камер пересматривали дважды — сначала в ускоренном режиме, потом, если находили подозрительный эпизод, покадрово.

Через две недели у них были цифры.

— Девять и семь десятых процента, — сказал Волков. Голос у него был глухой. — Примерно каждая десятая птица в колонии хотя бы раз убила птенца. Некоторые — несколько раз.

— Выборка?

— Мы наблюдали за четырьмястами двенадцатью взрослыми особями. Из них сорок совершили инфантицид. Не для еды. Не для захвата территории. Не для спаривания. Просто убили и ушли.

Михаил сидел на ящике с оборудованием и смотрел на свои руки. Они были в мелких порезах от скал, с грязью под ногтями, которую не брала никакая вода. Он думал. В голове крутились цифры — девять и семь, девять и семь.

— У людей, — сказал он тихо, — процент психопатов в популяции — от одного до четырёх, по разным оценкам. Но психопатия — это не только насилие. Это отсутствие эмпатии вообще. А если выделить только тех, кто совершает насилие без прагматической цели садистов, если называть вещи своими именами

— Ты серьёзно? — Волков смотрел на него. — Ты сравниваешь альбатросов с людьми?

— Я не сравниваю. Я смотрю на цифры.

— Это птицы.

— Мы тоже животные, Волков. Просто с большим мозгом и способностью к самообману.

Волков покачал головой и вышел из палатки. Михаил остался сидеть. Он достал блокнот и начал писать. Он писал быстро, почти не глядя на бумагу. Идея, которая пришла к нему в голову, была слишком большой, чтобы держать её в себе. Она была страшной. Она была такой страшной, что он не мог её отпустить.

Суть была проста. Если у альбатросов есть фиксированный процент особей, склонных к беспричинному насилию, и если эти особи не отличаются от остальных ничем, кроме поведения — значит, это не патология. Это не болезнь. Это не ошибка природы. Это норма. Часть нормы. Видовая характеристика.

И если это так у птиц — почему у людей должно быть иначе?

Человек — единственное животное, которое убивает ради удовольствия. Так считалось всегда. Так говорили философы, моралисты, теологи. Человеческая жестокость — это продукт культуры, цивилизации, грехопадения, классового общества — выберите теорию по вкусу. Но если альбатросы делают то же самое? Просто потому что у них мозг так устроен? Просто потому что определённый процент особей рождается с этим?

Михаил закрыл блокнот. Он пошёл к скале и сел на своё обычное место. Солнце садилось в океан, птицы успокаивались на ночь, их крики становились реже, тише. Пахло солью и гуано. Где-то далеко ревел прибой.

Он думал о том, что всю жизнь искал объяснения. Почему люди делают то, что делают. Почему он сам — человек, который никогда не поднимал руку на другое существо, даже на насекомое без нужды, — чувствовал иногда вспышки ярости, которые пугали его самого. Почему его отец, тихий инженер из Воронежа, однажды сломал соседу рёбра в пьяной драке и потом плакал, сидя на кухне, и говорил: «Я не знаю, что на меня нашло».

Может быть, ничего не «находило». Может быть, оно всегда там было. Просто спало.

Через месяц они отправили первый отчёт. Михаил писал его пять дней, тщательно подбирая слова. Он описал факты — только факты, без интерпретаций. Инфантицид у северных альбатросов. Частота. Методы. Отсутствие видимых причин. Он намеренно не проводил параллелей с человеческим поведением. Статья была сухой, академичной, безупречной в своей осторожности.

Ответ пришёл через две недели, по спутниковой связи. Рецензент из орнитологического института в Осло оценил наблюдения как «интересные, но требующие дополнительной проверки». Он предположил, что убитые птенцы могли быть потомством от предыдущего партнёра — известный феномен у некоторых видов. Или что птицы могли страдать от какого-то заболевания, влияющего на поведение. «Автору рекомендуется избегать поспешных обобщений».

Михаил прочитал письмо дважды и удалил.

— Что я тебе говорил, — сказал Волков.

— Мы продолжим наблюдения.

— Три месяца почти прошли. Катер придёт через две недели.

— Я останусь.

Волков долго смотрел на него. Потом сел рядом.

— Ты понимаешь, что это звучит как одержимость?

— Это наука.

— Это одержимость, Михаил. Ты видишь то, что хочешь видеть.

— Я вижу то, что видят камеры. Это не интерпретация. Это записи.

— Интерпретация — это когда ты говоришь, что альбатросы как люди.

— Я этого не говорил. Пока.

Волков вздохнул. Он был молодым и хорошим специалистом, но у него не было того, что было у Михаила — готовности идти до конца, даже если конец этот никому не понравится. Даже если он тебе самому не понравится.

Катер пришёл через две недели, как обещали. Трое членов экспедиции уплыли с ним. Волков остался. И Михаил. И ещё один — техник по имени Петерсен, датчанин лет пятидесяти, который мало говорил и много работал. Они перезаключили договор с капитаном — ещё на четыре месяца. Институт в Осло выделил дополнительное финансирование, хотя и с явной неохотой.

Они продолжили работу.

К концу пятого месяца у них были данные по двум сезонам размножения. Процент убийств оставался стабильным — от девяти до одиннадцати. Михаил выделил группу «убийц» — птиц, которые совершали инфантицид повторно. Он снимал их поведение во всех контекстах — кормление, спаривание, взаимодействие с партнёром, с соседями. Он искал отличие. Любое отличие — в гормональном фоне, в реакциях на стресс, в социальном статусе.

Отличий не было. Птицы-убийцы были такими же, как все остальные. Они нормально спаривались, нормально высиживали яйца, нормально кормили собственных птенцов. А потом в какой-то момент шли и убивали чужих. Как будто что-то переключалось у них в голове. Или, наоборот, что-то, что у нормальных птиц блокирует агрессию против птенцов, у них отсутствовало.

— Это похоже на неврологическую особенность, — сказал Михаил однажды вечером. — Не болезнь, а особенность строения мозга. Что-то в миндалевидном теле, может быть. Или в префронтальной коре.

— У альбатросов нет префронтальной коры в нашем понимании, — заметил Волков.

— Аналог. Гомолог. Неважно. Важно, что это врождённое. Они рождаются такими.

— Мы не знаем этого.

— Узнаем. Нужно растить птенцов в изоляции и смотреть, проявится ли поведение.

Волков покачал головой.

— Это годы работы. И лабораторные условия.

— Значит, будут годы работы.

Михаил встал и вышел к скалам. Ночь была ясной, звёзды висели низко, как бывает только в северных широтах. Птицы спали. Только некоторые — он знал, что некоторые — нет. Может быть, прямо сейчас одна из птиц шла через колонию к чужому гнезду.

Он думал о статье, которую напишет. Не сейчас — сейчас ещё рано, слишком мало данных, слишком много возможных возражений. Но через год? Через два? Он напишет её. И она изменит всё. Она скажет людям то, что они не хотят слышать. То, что они всегда подозревали, но боялись произнести вслух.

Что чудовище не снаружи. Что оно внутри. В генах. В мозге. В самой природе вещей.

Михаил стоял на краю скалы и смотрел в темноту. Ветер трепал его волосы. Он чувствовал странное спокойствие — спокойствие человека, который нашёл ответ на вопрос, мучивший его всю жизнь. Ответ ему не нравился. Но он был правдой.

А правда — это единственное, ради чего стоило жить.

Он повернулся и пошёл обратно в лагерь. Завтра начинался новый день наблюдений. Нужно было спать. Завтра будет много работы.

Глава вторая

Первый год на острове закончился без фанфар. Катер пришёл в конце ноября, когда море стало серым и злым, и забрал всех, включая Михаила. Волков улетел в Москву, Петерсен — в Копенгаген. Михаил вернулся в Осло.

Институт встретил его вежливо. Заведующий кафедрой, профессор Ларссон, сухой швед с привычкой щуриться, когда он слушал что-то неприятное, прочитал предварительный отчёт и отложил его на край стола, как откладывают вещь, к которой не хочется прикасаться.

— Интересные наблюдения, — сказал он. — Но вы понимаете, Михаил, что инфантицид у птиц — тема, которая требует очень осторожного подхода?

— Я осторожен.

— Ваши данные говорят о беспричинном убийстве. Это сильное утверждение. Очень сильное. Вы уверены, что исключили все возможные альтернативные объяснения?

— Мы исключили голод. Исключили конкуренцию за гнездо. Исключили месть за предыдущее вторжение. Мы исключили всё, что можно было исключить.

Ларссон помолчал. Он смотрел в окно, за которым падал мокрый снег — обычная осенняя погода в Осло.

— Я читал ваши записи. Все. Вы провели хорошую работу. Но я не могу одобрить продолжение в том виде, в каком вы предлагаете.

— В каком?

— Изоляционный эксперимент. Вы хотите отловить две сотни альбатросов, перевезти их в вольер на материке, создать искусственную колонию и наблюдать пять лет. Вы представляете бюджет? Вы представляете логистику? Вы представляете, сколько разрешений для этого нужно?

— Я всё посчитал. Смета в приложении семь.

— Я видел смету. Она сравнима с бюджетом небольшой арктической станции. Никто не даст таких денег под гипотезу, которую большинство коллег считает как минимум спорной.

Михаил сидел на стуле прямо, положив руки на колени. Он знал, что этот разговор будет трудным. Он готовился к нему.

— Большинство коллег не видели данных. Они видели только краткую публикацию.

— Они видели достаточно, чтобы задавать вопросы. Например, почему вы сравниваете альбатросов с людьми. В вашем черновике статьи есть абзац, который вы потом вычеркнули. Я его видел. Вы писали о психопатии у людей.

— Это был черновик.

— Это опасно, Михаил. Наука не делается в вакууме. Если вы опубликуете материал, в котором утверждается, что склонность к насилию — врождённое качество высших животных, включая человека, вас разорвут. Не только научное сообщество. Пресса. Политики. Обычные люди. Вы готовы к этому?

Михаил молчал. Ларссон вздохнул и снял очки.

— Я дам вам совет. Не как начальник, а как старший коллега. Опубликуйте наблюдения по инфантициду у альбатросов. Чистая этология. Факты, цифры, без интерпретаций. Это будет хорошая статья, её примут в приличном журнале. И забудьте про параллели с человеком. Это не ваша область, и вы там утонете.

— Это моя область, — сказал Михаил. — Я этолог. Я изучаю поведение животных, чтобы понять поведение человека. В этом весь смысл этологии.

— Этология Конрада Лоренца закончилась в семидесятых. Сейчас не принято объяснять человеческое поведение инстинктами. Это считается редукционизмом.

— Я знаю, что сейчас принято. Меня не интересует, что принято.

Ларссон надел очки и посмотрел на Михаила долгим взглядом. Потом кивнул, как будто принял решение.

— Хорошо. Я подпишу вам продление полевых работ на острове. Ещё один сезон. Но без вольера. Без изоляции. Только наблюдение. И никаких публикаций о связи с человеком без моего одобрения. Это условие.

— Согласен.

Михаил вышел из кабинета и пошёл по коридору, устланному линолеумом в мелкую крапинку. В институте пахло пылью и старой бумагой. На стенах висели портреты учёных, которых уже никто не помнил. Ему было сорок три, и он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как вода сквозь сеть. Каждый год, потраченный на уговоры и компромиссы, был годом, который он не проведёт на острове, с птицами, с данными, которые нужны ему как воздух.

Он не сказал Ларссону всей правды. Он вообще мало кому говорил правду. Но в блокноте, который он носил во внутреннем кармане, уже был план изоляционного эксперимента. Не на двести птиц. На пятьдесят. И не на материке. На острове, на дальнем конце, за скальной грядой, где была небольшая лагуна, закрытая от основной колонии. Он присмотрел это место ещё летом. Там можно построить вольер из сетки. Нужны только деньги и время. Деньги у него были — наследство от матери, небольшая квартира в пригороде Осло, которую он мог продать. Время — он заставит время работать на себя.

Зимой он работал в библиотеке. Институтская библиотека была старой, с высокими потолками и деревянными стеллажами, которые пахли воском и временем. Он читал всё, что мог найти по нейробиологии насилия. Исследования на мышах. На крысах. На обезьянах. Работы по миндалевидному телу, по серотонину, по тестостерону, по эпигенетике агрессии. Он читал криминальную психологию — профили серийных убийц, статистику рецидивов, отчёты комиссий по насилию. Он читал философию — Гоббса, Руссо, Ницше, Арендт. «Банальность зла» он перечитал трижды, делая пометки на полях карандашом, который почти не оставлял следа.

К весне у него была теория. Не гипотеза — пока ещё не гипотеза в научном смысле, — но связная картина, которая объясняла слишком многое, чтобы быть просто фантазией.

Суть была в следующем. У всех социальных животных — от муравьёв до приматов — существует внутривидовое насилие. Большая часть этого насилия функциональна: конкуренция за ресурсы, за статус, за самок, защита территории. Это понятно. Это вписывается в дарвиновскую логику. Но есть небольшой процент насилия, который не имеет функции. Он не даёт преимущества. Он не помогает выживанию. Он существует сам по себе, как шум, как побочный продукт какого-то другого эволюционного механизма.

Какого? Михаил думал об этом месяцами. Ответ пришёл к нему ночью, в общежитии института, когда он лежал без сна и слушал, как ветер стучит в окно.

Агрессия — это инструмент. Как любой инструмент, у него есть порог срабатывания. У большинства особей этот порог высок — нужен серьёзный стимул, чтобы агрессия включилась: угроза, голод, соперник. Но в любой популяции есть разброс. У кого-то порог ниже, у кого-то выше. Это нормальное распределение, гауссова кривая. И небольшой процент особей рождается с порогом агрессии настолько низким, что стимул не нужен вообще. Агрессия включается сама. Как зуд, который нужно почесать.

Это не патология. Это край нормального распределения. Левый край колокола. Но он всегда есть. У всех. У альбатросов. У шимпанзе. У людей.

Если эта теория верна, то десять процентов альбатросов-убийц — не ошибка, не болезнь, не аномалия. Это математика. Простая математика биологии.

Он записал всё это в отдельную тетрадь, которую не показывал никому. Он понимал, что пока это только спекуляция. Нужны были доказательства. Нужен был эксперимент.

В мае он вернулся на Эйдисхольм.

Остров встретил его тем же запахом — гуано, соль, рыба. Птицы вернулись на гнездовья после зимы, которую они проводили в открытом море. Колония гудела. Михаил шёл по тропе от места высадки к старому лагерю и чувствовал, как напряжение последних месяцев уходит из плеч, из шеи, из челюстей. Здесь всё было просто. Здесь были факты. Птицы и их поведение. Всё остальное — институты, комитеты по этике, рецензенты, насмешки коллег — осталось там, на материке, вместе с мокрым снегом Осло.

С ним приехали двое. Волков, который отказался от места в московском институте ради второго сезона на острове — Михаил не спрашивал почему, но подозревал, что Волкову тоже нужно было что-то доказать, кому-то, может быть, себе. И новый человек — нейробиолог из Тромсё, женщина по имени Анна, лет тридцати пяти, с коротко стриженными волосами и манерой говорить прямо, без обиняков.