Плохие люди

Саша возненавидел менеджмент с первого семестра. Эти бесконечные графики, отчёты, SWOT-анализы. Ему казалось, что его засунули в коробку и закрыли крышку. Он пытался говорить с отцом — пап, мне не нравится, я хочу перевестись. Отец отвечал — потерпи, сын, жизнь вообще не про «нравится». Саша терпел.

На втором курсе он начал пить. Сначала пиво по пятницам. Потом по четвергам. Потом каждый вечер. Он не напивался до потери сознания — просто выпивал две-три банки, чтобы стало легче. Чтобы голова перестала думать. Чтобы обида внутри стала меньше. Она не становилась меньше. Она росла.

На третьем курсе он встретил отца случайно в торговом центре. Отец шёл с какой-то женщиной. Не с мамой. Саша хотел подойти, но что-то остановило. Он стоял и смотрел, как отец смеётся, как кладёт руку ей на талию, как покупает ей духи. Женщина была молодая, красивая, совсем не похожая на маму. Саша развернулся и ушёл. Он ничего не сказал маме. Зачем? Она и так знала. Она всегда всё знала.

Мама умерла, когда Саше было двадцать два. Рак. Быстро, за полгода. Отец нанял лучших врачей, лучшую клинику, лучшие лекарства. Деньги лились рекой. Но рак не лечится деньгами. Саша сидел у маминой кровати и держал её за руку. Она была тонкая, как ветка. Говорила тихо, еле слышно. Говорила — не вини отца, он по-своему любит. Саша кивал, а сам думал — что значит «по-своему»? Есть только один способ любить — быть рядом. Всё остальное — не любовь.

Отец приехал в больницу за два дня до смерти. Посидел у кровати, посмотрел в телефон, ответил на письма. Потом сказал — мне надо в офис, срочное совещание. Саша сказал — конечно, пап, иди. Мама спала. Она не видела, как он ушёл.

На похоронах отец стоял с каменным лицом. Не плакал. Держал спину прямо. Кто-то сказал — смотрите, как он держится, настоящий мужик. Саша подумал — нет, ненастоящий. Настоящий мужик плачет, когда умирает жена. А этот держит спину, потому что ему стыдно показать слабость. Или потому что ему всё равно.

После похорон Саша запил по-настоящему. Неделю не выходил из квартиры. Отец звонил, Саша не отвечал. Отец приехал, долго стучал в дверь. Саша открыл. Отец вошёл, посмотрел на бардак, на пустые бутылки, на небритого сына.

— Соберись, — сказал он. — Матери бы это не понравилось.

Саша засмеялся. Смех был страшный, лающий.

— Ты сейчас серьёзно? Ты будешь мне говорить, что бы понравилось маме? Ты, который ни разу не пришёл в больницу, когда она умирала?

— Я нанял врачей, — сказал отец спокойно. — Я сделал всё, что мог.

— Всё, что мог, — повторил Саша. — Ты дал денег и умыл руки. А я сидел с ней. Я держал её за руку, когда она боялась. Я слушал, как она плачет по ночам, потому что ты опять где-то пропадаешь. Я врал ей, что ты скоро придёшь. Я врал ей, что ты её любишь.

Отец молчал. Потом сказал:

— Я её любил.

— Как? Как ты её любил? Покажи мне. Покажи хоть один раз, когда ты был рядом, когда было трудно.

Отец не ответил. Он повернулся и ушёл. Саша закрыл дверь и допил остатки виски из горла. Потом лёг на пол и лежал так до утра, глядя в потолок. Трещина на потолке напоминала трещину в его жизни. Она становилась всё шире, и он не знал, как её заделать.

Через месяц он устроился на работу. Не по специальности — курьером в доставку. Ездил на велосипеде по городу, возил еду. Деньги были смешные, но ему хватало на сигареты и выпивку. С отцом не общался. Тот иногда писал — как дела, нужны ли деньги. Саша отвечал — нет. Это было единственное слово, которое он мог сказать отцу.

Через год случайно встретил Аню. Она шла с коляской, внутри спал ребёнок. Она улыбнулась, спросила — как ты? Саша сказал — нормально. Она сказала — я замужем, это мой второй, старшему три года. Саша кивнул, поздравил. Они постояли ещё минуту, потом разошлись. Саша смотрел ей вслед и думал — вот как могла бы сложиться его жизнь. Но не сложилась. Потому что он так и не научился быть рядом. Как отец. Он стал тем, кого ненавидел.

В двадцать пять он попытался покончить с собой. Выпил таблетки, запил водкой. Повезло — соседка вызвала скорую, услышала, что музыка играет слишком громко, а дверь не открывают. Сашу откачали. Он лежал в больнице и смотрел в потолок. Трещина была и там.

Отец приехал на второй день. Сел на стул, положил на тумбочку апельсины.

— Зачем? — спросил он.

Саша молчал.

— Я спрашиваю — зачем?

— А тебе не всё равно?

Отец сжал кулаки. Саша видел, что он злится, но злость эта была странная — не на сына, а на что-то ещё. Может, на себя. Хотя вряд ли. Он не умел злиться на себя.

— Ты мог позвонить мне, — сказал отец. — Если трудно — надо звонить.

— Я не хотел тебе звонить.

— Потому что ты бы сказал то же самое. Соберись. Потерпи. Жизнь не про «нравится».

Отец ничего не ответил. Посидел ещё немного, потом встал.

— Я оплатил палату. И психотерапевта. Сходи к нему, когда выпишут.

— Деньгами решаешь?

Отец остановился в дверях.

— По-другому я не умею.

И ушёл.

Саша пролежал в больнице ещё неделю. Психотерапевт, которого оплатил отец, оказался хорошим. Они говорили о детстве, о маме, об отце. Саша плакал на этих сеансах. Он не плакал уже десять лет. Слёзы были горячие и солёные, как море, в которое он однажды ездил с классом. Тогда отец тоже не поехал — работа.

После выписки Саша переехал в другой город. Маленький, провинциальный, где никто не знал его отца. Устроился работать в библиотеку. Зарплата копеечная, но там было тихо. Книги пахли пылью и временем. Ему нравилось расставлять их по полкам, чинить порванные корешки, записывать формуляры. Это была работа, в которой не было отца.

Он не женился. Не завёл детей. Боялся, что станет таким же. Что однажды уйдёт, оставит ребёнка на скамейке с недоеденным мороженым, и всё повторится. Он не хотел, чтобы всё повторилось.

Отцу он не звонил. Тот иногда присылал деньги — просто так, без объяснений. Саша не тратил их. Складывал на отдельный счёт. Счёт рос, а обида не уменьшалась. Она стала частью его, как родинка или шрам.

В тридцать лет Саша поехал в Москву по каким-то делам. Случайно увидел отца в кафе. Тот сидел с какой-то женщиной и пил кофе. Смеялся. Выглядел моложе своих лет. Саша подумал — он даже не знает, что я здесь. Он вообще ничего не знает обо мне. И ему всё равно. Это было горькое, но честное признание. Отец не злой человек. Он просто пустой. Как колодец, в который можно кричать бесконечно — не долетит до воды.

Саша вышел из кафе, не подойдя. Он понял, что не хочет ничего говорить. Не хочет объяснять, обвинять, доказывать. Это уже ничего не изменит.

Вечером он сидел в гостинице и смотрел на фотографию мамы. Единственная, которую он сохранил. Мама смеётся, в руке букет ромашек. За спиной — дача, которую отец купил, но никогда не приезжал. Мама сажала цветы, красила забор, варила варенье. Одна. Всегда одна.

Саша подумал — а ведь она тоже ждала. Ждала, что он изменится. Что однажды придёт домой рано, сядет рядом на диван, спросит — как прошёл день? Не спросил ни разу.

Перед сном Саша написал письмо. Не отцу — себе. «Ты не виноват. Ты был ребёнком. Ребёнок не должен заслуживать любовь. Любовь — это то, что дают просто так. Если тебе не дали — это не твоя вина. Это вина того, кто не дал».

Он перечитал письмо и сжёг его в пепельнице. Дым поднялся к потолку, покружился вокруг лампы, растаял. Саша лёг и впервые за много лет уснул спокойно. Ему приснился парк, листья, мороженое. Только теперь на скамейке никого не было. Просто пустая скамейка под осенним небом. И это было хорошо. Пустая скамейка лучше, чем та, на которой ждут и не дожидаются.

Он проснулся утром, собрал вещи, поехал на вокзал. Купил билет до своего маленького города. Поезд отходил в полдень. Он стоял на перроне, курил и смотрел на рельсы. Рельсы уходили вдаль, сливались в точку. Где-то там был его отец. Где-то там была его детская обида. Где-то там была жизнь, которая не сложилась.

Он затушил сигарету и сел в вагон. Поезд тронулся. Саша закрыл глаза и подумал — я никогда не прощу его. Но я перестану ждать. Это всё, что я могу сделать.

А отец в это время допивал кофе в кафе и не знал, что его сын только что прошёл мимо. Не знал, что сын живёт в другом городе. Не знал, что сын пытался умереть. Не знал, что сын до сих пор помнит тот футбольный матч, на который он не пришёл. И выпускной. И день рождения. И мамину смерть. Он не знал ничего. Потому что никогда не спрашивал.

И это было самым страшным наказанием. Не для него — для Саши. Потому что наказывали не того. Тот, кто не спрашивает, не страдает. Страдает тот, кто ждёт вопроса.

Саша смотрел в окно на проплывающие поля. Они были серые, ноябрьские, мокрые. Скоро должен пойти снег. Первый снег всегда пахнет надеждой. Но Саша уже не верил в запахи.

Он достал телефон, нашёл контакт «Отец». Долго смотрел на экран. Палец завис над кнопкой «Удалить». Потом убрал телефон в карман. Не удалил. Оставил. Не потому что надеялся на звонок. Просто привык. К плохому тоже привыкаешь. Это единственное, чему научил его отец.

Поезд уносил его всё дальше. Туда, где не было отца. Туда, где можно жить, не оглядываясь. Почти.

Почти.

В больничной палате, опутанный трубками и проводами, Олег проживал эту жизнь минута за минутой. Он чувствовал, как шестилетний Саша сидит на скамейке и смотрит на тающее мороженое. Как у него внутри что-то ломается — не кость, не орган, а что-то важнее. То, что потом не соберёшь. Он чувствовал, как двенадцатилетний Саша выбрасывает папку с футболистами — каждую фотографию, каждую карточку, каждую мечту. Он чувствовал холод больничного коридора, когда умерла мама, и никто не пришёл. Он чувствовал вкус таблеток, растворённых в водке — горький, тошнотворный, последний вкус в жизни, которую не хотелось продолжать.

Олег кричал внутри своей комы. Он хотел сказать сыну — прости, я не знал, я дурак, я всё исправлю. Но слова не доходили. Саша его не слышал. Потому что Саша жил своей жизнью, отдельной, в которой отца не было уже много лет.

И это было правильно. И неправильно. И никак иначе.

Потому что некоторые вещи не исправить. Некоторые слова не вернуть. Некоторых людей не дождаться.

Саша знал это. Теперь Олег тоже начинал понимать. Но понимание — это ещё не прощение. Понимание — это только начало ада, в который он погружался с каждой новой жизнью. А впереди было ещё тридцать пять.

Антон

Антон Сергеевич повесился в гараже собственной тёщи. Гараж был старый, кирпичный, с протекающей крышей. Тёща хранила там банки с соленьями и зимнюю резину от «Жигулей», которые уже три года стояли на приколе. Антон выбрал этот гараж не потому, что имел что-то против тёщи. Просто больше было негде.

Ему было сорок два года. Он проработал в компании «ТехПромСнаб» двенадцать лет. Сначала монтажником, потом бригадиром, потом начальником участка. Он знал каждый винт, каждый кабель, каждый чертёж. Он мог с закрытыми глазами собрать распределительный щит и на ощупь определить неисправность. Он не был гением. Он был хорошим работником. Надёжным. Таким, на которых всё держится, но которых никто не замечает, пока они не сломаются.

Олег был его непосредственным начальником последние четыре года. Антон не любил Олега, но терпел. Терпел, потому что была ипотека, жена в декрете, маленький сын, потом второй. Терпел, потому что Олег умел говорить так, что ты чувствовал себя виноватым за всё сразу — за низкие продажи, за плохую погоду, за то, что солнце встаёт на востоке, а не на западе. Антон часто думал — как у него это получается? Вроде ничего такого не говорит, обычные слова: «Антон Сергеич, надо поднажать», «Антон Сергеич, вы же понимаете, ситуация сложная», «Антон Сергеич, я на вас рассчитываю». Но после каждого разговора оставался осадок, как после плохого кофе. Горький и липкий.

В тот год компания пошла вниз. Не из-за Олега и не из-за Антона. Рынок просел, поставщики подвели, два крупных контракта сорвались. Акционеры требовали сокращений. Олег вызвал Антона в кабинет в пятницу вечером. Антон помнил этот вечер до мельчайших подробностей. На столе у Олега стояла фотография семьи — жена, дети, всё как положено. Рядом кружка с надписью «Лучшему менеджеру». На мониторе открыта таблица Excel с какими-то цифрами.

— Антон Сергеич, присаживайтесь, — Олег указал на стул. — Разговор есть.

Антон сел. Он чувствовал себя неуютно в этом кабинете. Тут всегда было слишком тепло и слишком тихо. Кондиционер гудел ровно, успокаивающе, как змея.

— Антон Сергеич, вы же знаете ситуацию. Компания переживает не лучшие времена. Мы вынуждены оптимизировать расходы. Сокращать штат.

Антон кивнул. Сердце забилось быстрее, но он держал лицо.

— Я понимаю, Олег Викторович.

— Вы хороший специалист, — продолжил Олег. — Правда. Один из лучших. Но ваша должность... как бы это сказать... дублируется. Мы можем перераспределить обязанности. Оставить одного начальника участка вместо двух. И, учитывая показатели...

Он развёл руками. Антон знал эти показатели. Последние полгода они шли вниз. Не потому что он стал хуже работать. Потому что работы стало меньше. Но Олегу нужны были цифры, чтобы обосновать решение. И он их нашёл.

— Вы меня увольняете?

— Мы предлагаем вам уйти по соглашению сторон. С выплатой двух окладов. Это хорошее предложение в текущей ситуации.

Два оклада. Сто шестьдесят тысяч рублей. На эти деньги можно прожить месяц. Может, два, если затянуть пояса. Но у Антона была ипотека — сорок две тысячи в месяц. Кредит за машину — пятнадцать. Дети — одному три года, другому восемь месяцев. Жена в декрете, пособие копеечное. И сто шестьдесят тысяч — это насмешка.

— А можно как-то... может, на другую должность? Я готов на меньшую зарплату.

Олег покачал головой.

— Вакансий нет, Антон Сергеич. Сами понимаете, кризис. Мы всех сокращаем. Я бы рад помочь, но...

Он снова развёл руками. Этот жест Антон запомнил навсегда. Руки в стороны, как будто он не при чём, как будто обстоятельства сильнее, как будто это не он сидит в тёплом кабинете с фотографией семьи и кружкой «Лучшему менеджеру», а кто-то другой, злой и бездушный.

— Когда нужно уволиться?

— С понедельника можете уже не выходить. Отдел кадров всё оформит. Пропуск сдадите на охрану.

Пятница, вечер. Антон вышел из кабинета и пошёл по коридору. В коридоре пахло офисной пылью и перегоревшим кофе. Стены были увешаны мотивирующими плакатами: «Команда — это сила», «Вместе мы достигнем большего», «Каждый сотрудник важен». Антон подумал — кроме меня. Я уже не сотрудник. Я уже сокращённая штатная единица.

Он собрал вещи со своего стола. Кружка с надписью «Папе от Лизы» — дочка подарила на прошлый день рождения, кривые буквы, расплывшаяся глазурь. Фотография жены и детей. Маленький кактус, который подарила коллега на 8 Марта в шутку — «чтобы ты был такой же колючий». Блокнот с записями, ручка, степлер. Всё уместилось в одну коробку. Двенадцать лет жизни в одной коробке.

Он шёл к метро и думал — что сказать жене? Как посмотреть ей в глаза? Она верила в него. Она говорила — ты сильный, ты справишься, у тебя золотые руки. Золотые руки, которые никому не нужны.

Дома пахло борщом. Жена варила борщ по средам и пятницам. Дети играли в комнате, слышался смех, какой-то писк, топот маленьких ног. Антон разделся в прихожей, долго мыл руки, смотрел на себя в зеркало. Лицо было чужое — серое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.

— Ты чего такой? — спросила жена, выглянув из кухни. — Случилось что?

— Меня сократили.

Она замолчала. Полная ложка борща застыла в воздухе. Потом она медленно положила её обратно в кастрюлю, вытерла руки полотенцем, подошла к нему.

— Как сократили? Почему?

— Оптимизация. Кризис. Два оклада выходного пособия.

— И что теперь?

— Не знаю. Буду искать.

Она обняла его. Он стоял как деревянный. Ему хотелось плакать, но он не мог. Слёзы как будто замёрзли внутри и превратились в лёд. Тяжёлый, холодный, давящий на грудь.

Первые две недели он искал работу. Разослал резюме в тридцать компаний. Ответили из четырёх. Три отказа, одно приглашение на собеседование. Он поехал. Собеседование проводила девочка лет двадцати пяти, которая спрашивала про «кейсы» и «скиллы», а он не понимал этих слов. Он умел работать руками, а не языком. Девочка обещала перезвонить. Не перезвонила.

Через месяц закончились деньги. Те сто шестьдесят тысяч ушли на ипотеку, кредит, еду, памперсы, лекарства — младший заболел, температура, кашель, антибиотики. Антон считал каждую копейку. Перестал покупать сигареты, хотя курить хотелось до дрожи. Перестал обедать — говорил жене, что поел в городе, а сам ходил голодный, чтобы детям досталось больше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.