Сломанные крылья

Белый потолок

Потолок был белым. Он был белым уже два года. Не просто белым, а выцветшим, с микроскопической сеткой трещин в левом углу над окном, которую Виктор изучил лучше, чем линии на собственных ладонях. Трещина номер один шла от вентиляционной решетки к люстре и напоминала русло пересохшей реки Амазонки, которую он когда-то видел с высоты одиннадцати тысяч метров. Трещина номер два была тоньше, она раздваивалась, как змеиный язык. Трещина номер три никуда не вела. Она просто была.

Он лежал и думал о том, что человек может лежать очень долго. Дольше, чем ему кажется. Дольше, чем позволяют врачи. Дольше, чем позволяет сама жизнь. Можно лежать год, два, десять лет и смотреть в потолок, и если потолок достаточно интересный, этого хватит. Но его потолок не был интересным. Он был просто старым советским потолком с побелкой, которую не меняли с момента постройки больницы, а больницу построили при Брежневе. Тогда еще летали другие самолеты, и Виктор был молод и верил, что небо принадлежит ему.

Теперь ему принадлежал только этот квадрат побелки два на два метра и еще окно, которое выходило на парковку для скорых. Иногда он слышал сирены. Сначала сирены заставляли его вздрагивать — рефлекс пилота, привыкшего к звуковым сигналам опасности. Теперь он их не замечал. Человек привыкает ко всему, даже к аду. Особенно если ад выглядит как больничная палата с советским потолком.

За два года он научился различать шаги медсестер. У Зинаиды шаг был тяжелый, шаркающий — она весила сто килограмм и носила ортопедическую обувь, которая скрипела на линолеуме с частотой раз в полторы секунды. У Леночки — легкий, быстрый, она носила кроссовки на мягкой подошве, и ее приближение можно было угадать только по звону инструментов на каталке. У санитара Василия шагов не было слышно вообще — он передвигался как призрак и появлялся всегда неожиданно, отчего Виктор каждый раз вздрагивал, хотя, казалось бы, за два года можно привыкнуть.

Сегодня дежурила Зинаида. Он слышал, как она идет по коридору — шарк-шарк, пауза, скрип двери в седьмую палату, голос: «Иваныч, просыпайся, укол», шарк-шарк дальше. Сейчас она войдет к нему.

Он лежал и смотрел в потолок и ждал укола. Это было единственное событие дня — утренний укол, обед, вечерний укол, отбой. Между ними были промежутки, заполненные ничем. В эти промежутки он думал.

Думать было плохо. Лучше было не думать. Когда ты не думаешь, ты просто существуешь, как растение на подоконнике — герань, которую иногда поливает Леночка. Герань не думает о том, что она герань и что ее жизнь проходит на больничном подоконнике. Герань просто растет и цветет мелкими розовыми цветочками, которые пахнут детством и бабушкиной квартирой где-то в Подольске. Виктор тоже хотел бы пахнуть детством, но от него пахло больницей — хлоркой, старыми бинтами, застоявшимся воздухом и еще чем-то неуловимым, что бывает только в палатах для лежачих больных.

Дверь открылась. Зинаида вплыла в палату, как айсберг — медленно и неотвратимо. В руках у нее был поднос с шприцом и ваткой, пропитанной спиртом.

— Викторыч, просыпайся, — сказала она, хотя он не спал. Она всегда говорила «просыпайся», даже если он смотрел на нее открытыми глазами.

— Я не сплю.

— А я говорю просыпайся. Давай руку.

Он протянул левую руку. Правую кололо уже неделю, и вена на ней вздулась синим узлом. Зинаида ловко, как мясник, нащупала вену, протерла ваткой и всадила иглу. Было больно, но он давно перестал замечать эту боль. Была другая боль, которая приходила по ночам, когда фантомные ноги начинали гореть и чесаться, и он пытался их почесать, но руки хватали пустоту. Это было хуже всего — когда чешется то, чего нет. Мозг отказывается верить, что конечности больше не существует, и посылает сигналы, и ты чувствуешь пятку, чувствуешь, как пальцы ног сводит судорогой, как болит колено, которое размозжило при ударе о землю, — но ничего этого нет, есть только обрубки, замотанные в бинты, и боль, которую не снять никаким анальгином.

— Сегодня к тебе посетитель, — сказала Зинаида, выдергивая иглу.

Виктор повернул голову. Это было неожиданно. К нему давно никто не приходил.

— Кто?

— Не знаю. Какая-то женщина. Сказала, что придет после обеда.

Зинаида вышла так же величественно, как вошла, оставив после себя запах пота и дешевых духов «Красная Москва». Виктор снова остался один с потолком.

Посетитель. Женщина. Это не могла быть Лена — Лена не придет, она ушла год назад, когда врачи сказали, что он никогда не будет ходить. Она ушла не сразу. Сначала она приходила каждый день — сидела у кровати, плакала, держала его за руку, говорила что-то ободряющее, но в глазах у нее был страх. Потом через день. Потом раз в неделю. А потом пришла с адвокатом и документами на развод.

Он помнил этот разговор. Вернее, он помнил отдельные фразы, которые до сих пор крутились в голове, как заевшая пластинка. «Витя, я больше не могу». «Детям нужен отец, а не инвалид в коляске, которого они стыдятся». «Врачи сказали — ты никогда не встанешь. Никогда, понимаешь? Я не готова посвятить остаток жизни уходу за парализованным». Она говорила, а он смотрел в потолок и молчал. Что он мог сказать? Что он обязательно встанет? Что он будет ходить? Что он снова будет летать? Это были пустые слова, а Лена всегда была практичной женщиной. Она вышла замуж за пилота первого класса, за героя, который сажал самолеты в грозу и на обледенелые полосы, а осталась с обрубком человека, который даже в туалет сам сходить не может.

Он подписал документы не глядя. Зачем читать? Там было написано одно и то же: раздел имущества, алименты, отказ от претензий. Ему не нужно было имущество. Ему нужно было небо, а небо у него отобрали вместе с ногами.

Дети. Сын Андрей, четырнадцать лет, и дочь Маша, десять. Они пришли один раз через три месяца после катастрофы. Стояли в дверях палаты и смотрели на него, как на чужого. Маша заплакала, уткнулась в Лену. Андрей сказал: «Пап, ты как?» — и тут же отвел глаза. Он не знал, как смотреть на отца, у которого ноги заканчиваются выше колен и который лежит на кровати, как сломанная кукла. Больше они не приходили. Лена потом сказала, что им тяжело, что детская психика не готова к такому зрелищу, что психолог посоветовал оградить детей от травмирующего опыта. Травмирующий опыт. Красивое словосочетание. Он сам был теперь сплошным травмирующим опытом.

Если это не Лена, то кто? Может, из авиакомпании? Приходили пару раз — следователи, страховые агенты, какой-то чиновник из профсоюза, который долго мялся и говорил о компенсации. «Вы герой, Виктор Сергеевич. Вы спасли четырнадцать человек. Мы все вами гордимся». Гордость. Гордость не помогает встать с кровати. Гордость не заменяет ноги. Гордость — это просто слово из четырех букв, которое ничего не значит, когда ты лежишь и смотришь в потолок.

Обед принесли ровно в час. Суп-пюре из кабачков, который он ненавидел, и котлета с картофельным пюре. Кормили с ложки — сам он есть мог, но было неудобно в лежачем положении, и суп проливался на подбородок. Леночка кормила его молча, аккуратно поднося ложку, и он ненавидел себя за эту беспомощность. Он, пилот первого класса, который управлял многотонной машиной на скорости девятьсот километров в час, не мог сам донести ложку до рта, не расплескав.

— Леночка, — сказал он. — Мне бы сесть. Хотя бы в коляску.

— Вам нельзя, Виктор Сергеевич. Врач сказал — культи еще не готовы к нагрузкам.

— Два года прошло. Какие еще нагрузки?

— Я не знаю, Виктор Сергеевич. Я только медсестра. Хотите, я позвоню Петру Ивановичу?

Петр Иванович был лечащим врачом. Он приходил раз в месяц, смотрел карту, щупал культи, качал головой и говорил: «Ну что вы, батенька, какие протезы? У вас культи слишком короткие, там и крепить-то не к чему. Живите спокойно, пенсия у вас хорошая, государство вас не оставит». И уходил, оставляя после себя запах трубочного табака и безнадежности.

— Не надо звонить, — сказал Виктор.

После обеда он снова смотрел в потолок. Дождь начался — за окном потемнело, капли забарабанили по жестяному отливу. Звук дождя напоминал ему о полетах в плохую погоду — как капли барабанили по остеклению кабины, когда они проходили грозовой фронт, как штурвал дрожал в руках, как он успокаивал второго пилота: «Спокойно, Костя, проскочим». Они всегда проскакивали. До той ночи.

Он запрещал себе думать о той ночи. Это было нельзя — там, в воспоминаниях, открывалась черная дыра, в которую он мог провалиться и не выбраться. Но иногда, против воли, картинки всплывали: ослепительная вспышка молнии, отказ левого двигателя, вой сирены, крик второго пилота: «Командир, мы падаем!», и его собственный голос, спокойный до жути: «Держи штурвал, Костя. Садимся на лес. Передай диспетчеру координаты». Он помнил каждую секунду — как самолет клюнул носом, как верхушки сосен чиркнули по днищу, как он пытался выровнять машину, понимая, что не успевает. Он успел. Почти успел — самолет развалился на три части, но взрыва не было, и четырнадцать человек в хвостовой части остались живы. А его зажало в кабине, и когда спасатели вырезали его автогеном, обе ноги превратились в кровавое месиво.

Ампутация была неизбежна. Обе ноги выше колена. Он узнал об этом, очнувшись через неделю после операции. Сначала он не поверил — попытался пошевелить пальцами ног, и мозг сказал: «Они шевелятся». Но когда он посмотрел вниз, увидел плоскую простыню там, где должны были быть его ноги.

Он не кричал. Он просто закрыл глаза и попытался умереть. Не получилось.

Дверь открылась. Он думал, что это Зинаида с вечерним уколом, но это была не она. В палату вошла женщина — невысокая, в сером пальто, с мокрым от дождя зонтом в руке. Она остановилась в дверях, словно не решаясь войти.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — сказала она. — Вы меня не знаете. Меня зовут Анна. Я жена... я была женой вашего второго пилота.

Он повернул голову. Второй пилот. Костя. Константин Алексеевич Рябинин. Двадцать семь лет. Погиб на месте — остекление кабины вошло внутрь при ударе.

— Проходите, — сказал он. Голос прозвучал хрипло — он давно ни с кем не разговаривал подолгу.

Анна прошла и села на стул у кровати. Стул был железный, с продавленным сиденьем, на нем сидели все посетители за два года — следователи, страховщики, Лена. Анна положила мокрый зонт на пол и посмотрела на него. Глаза у нее были серые, как дождь за окном.

— Я долго не решалась прийти, — сказала она. — Больше двух лет прошло. Но мне нужно было... Я хотела спросить.

— Спрашивайте.

— Как он умер? Костя? Я знаю официальную версию — отказ двигателя, вынужденная посадка. Но мне нужно знать... Он мучился?

Виктор закрыл глаза. Вот оно что. Она хочет знать, страдал ли ее муж в последние минуты. Хочет деталей. Хочет картинку, которую сможет уложить в голове, чтобы перестать представлять худшее.

— Нет, — сказал он. — Он не мучился. Удар был мгновенный.

Это была ложь. Костя кричал. Он кричал до самого конца, пока ветка сосны не пробила остекление. Но зачем ей знать это? Пусть думает, что он умер быстро и без боли. У живых должно оставаться хоть что-то хорошее.

Анна выдохнула, и плечи ее опустились, будто с них сняли невидимый груз.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам. Вы спасли четырнадцать человек. И я знаю, что Костя... он гордился бы вами.

— Костя сам был отличным пилотом. Это он передал координаты диспетчеру. Без него нас бы не нашли.

Они помолчали. Дождь за окном усилился — теперь это был ливень, хлеставший по стеклу косыми струями. Погода была нелетная. Раньше в такую погоду он сидел в диспетчерской, пил чай и ждал, когда дадут разрешение на взлет. Теперь он лежал и смотрел, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки.

— Как вы здесь? — спросила Анна. Это был вежливый вопрос, на который не требовалось отвечать честно.

— Нормально. Лечусь.

Она посмотрела на его ноги — вернее, на то место, где они должны были быть, — быстро отвела взгляд и покраснела. Все краснели, когда первый раз видели его таким. Даже врачи, хотя они-то должны были привыкнуть.

— А вы знаете, — сказала Анна, доставая из сумки планшет, — я принесла вам кое-что. Я не знаю, интересно ли вам это будет, но... Вот.

Она включила планшет, нашла какое-то видео и протянула ему. Виктор взял планшет — руки у него работали нормально, спасибо хоть на этом, — и увидел заставку какой-то передачи. «Новости. Специальный репортаж».

— Что это?

— Посмотрите. Я случайно увидела вчера и подумала о вас.

Он нажал на воспроизведение. На экране появилась ведущая — молодая, с натянутой улыбкой, — и заговорила бодрым голосом, от которого у Виктора сразу заболели зубы.

«Они говорят — невозможное возможно. Они ломают стереотипы и доказывают, что человеческие возможности безграничны. Сегодня наш репортаж о людях, которые не сдались. Которые нашли в себе силы жить дальше, несмотря на тяжелейшие травмы».

Камера переехала в мастерскую — светлую комнату с мольбертами и развешанными по стенам картинами. И там, в центре комнаты, сидела девушка. У нее не было рук — обе руки отсутствовали от плеча, — и она рисовала ногами. Она сидела на низком стульчике, держа кисть пальцами правой ноги, и водила ею по холсту — ловко, уверенно, как опытный художник.

Виктор смотрел, не отрываясь. Девушка на экране наклонялась к холсту, поправляла мазок, меняла кисть — все это пальцами ног, которые двигались с поразительной точностью. Она улыбалась — не натужно, как ведущая, а искренне, легко. Она что-то говорила журналисту, но Виктор не слышал слов. Он смотрел на ее ноги — обычные человеческие ноги, которые делали то, что у большинства людей не получается даже руками.

«Я не считаю себя инвалидом, — говорила она в камеру. — У меня просто нет рук. Но это не значит, что я не могу жить полноценной жизнью. Я рисую, я готовлю еду, я печатаю на компьютере. Всё это ногами. Просто нужно было научиться. Ноги — это те же руки, только внизу. Ими можно делать всё».

Ведущая снова возникла в кадре: «Удивительная история! Алина с детства мечтала стать художницей и не позволила физическому недостатку сломать свою мечту. Ее работы выставляются в галереях, а сама она стала символом...»

Виктор выключил видео. В палате стало тихо. Анна смотрела на него выжидающе.

— Зачем вы мне это показали? — спросил он.

— Не знаю. Мне показалось... Вы пилот. Вы не можете без неба. И я подумала, может быть, вы тоже найдете способ...

— Она рисует ногами. У нее есть ноги. У меня их нет.

— Я понимаю. Но суть ведь не в ногах. Суть в том, что она не сдалась.

— А я сдался?

Анна промолчала. И это молчание было громче любых слов.

Она ушла через полчаса — оставила на тумбочке апельсин и пачку печенья, попрощалась, сказала, что зайдет еще, если он не против. Он был не против. В конце концов, это был первый посетитель за много месяцев, и ее присутствие — даже молчаливое — разбавило пустоту палаты.

Но после ее ухода что-то изменилось. Виктор лежал и смотрел в потолок, но теперь он не просто смотрел — он думал. Не о прошлом, не о катастрофе, не о Лене. Он думал о девушке без рук, которая рисует ногами.

«Ноги — это те же руки, только внизу. Ими можно делать всё».

Если у нее нет рук, и она рисует ногами, то почему у него нет ног, но он не может ходить на протезах?

Это была странная мысль. Она пришла ниоткуда и зацепилась где-то в глубине сознания, как рыболовный крючок. Он попытался отмахнуться от нее, но она возвращалась снова и снова.

«Ваши культи слишком короткие. Протезы не будут держаться. Смиритесь».

Смиритесь. Это слово он слышал от врачей, от жены, от своей собственной слабости. Смирение — это добродетель, так говорила мама. Но мама умерла, а добродетель не помогла ему сесть в коляску.

Ночью, когда в палате погасили свет и только дежурная лампа в коридоре бросала желтую полоску под дверь, он лежал без сна. Дождь кончился, облака разошлись, и в окно заглядывал серп месяца — тонкий, как лезвие. Такой же месяц был в ночь катастрофы — он помнил, как серебристый свет отражался от крыла самолета.

Если у нее нет рук, и она делает всё ногами...Если бы у него были протезы, он мог бы ходить...Но врачи сказали, что культи слишком короткие. Что протезы не будут держаться.

А если сделать другие протезы? Не такие, как у людей? Если переделать?

Он вспомнил собаку, которую видел в детстве. Дворняга по кличке Дым — ей поездом отрезало задние лапы по самое туловище, и хозяин, дед Павел, смастерил ей тележку на колесиках, и Дым гонял по деревне быстрее всех собак. У него были очень короткие культи — по сути, их не было вовсе. Но дед придумал крепление, которое обхватывало туловище, и тележка держалась.

Можно ли сделать такое для человека?

Он одернул себя. Что за глупости? Он пилот, а не инженер-протезист. Он не понимает в биомеханике. Он не разбирается в материалах. Но девушка, которая рисует ногами, тоже не была художницей с рождения — она научилась. Почему он не может научиться ходить?

Ночь тянулась бесконечно. Виктор ворочался в кровати, насколько это возможно, когда у тебя нет ног, и мысли крутились в голове, как двигатель на холостом ходу. Он вспоминал устройство шасси — как стойки выпускаются и убираются, гидравлика, амортизаторы, подкосы. Он знал устройство самолета до последнего винтика, но ничего не знал о протезах. Но принцип тот же — механизм, который принимает нагрузку и передает ее на опору.

Главное — крепление. Если культи короткие, нужно крепить выше, к тазу. Использовать корсет, который будет держаться на пояснице. Петли, ремни, шарниры. Велосипедный тормоз — там тросик передает усилие, почему бы не использовать такой же для коленного сустава? Искусственная стопа — можно сделать из дерева, как в старину, или из пластика.

Он не заметил, как уснул. Ему снились чертежи — странные, угловатые конструкции, которые ползали по бумаге, как пауки.

Утром он попросил у Зинаиды газету и карандаш.

— Газету? Зачем тебе? — удивилась она.

— Кроссворды разгадывать.

— Так ты ж никогда не разгадывал.

— Теперь буду.

Зинаида пожала плечами и принесла вчерашнюю «Вечерку». Карандаш нашелся у Леночки — простой, тупой, но для начала сгодится.

Виктор положил газету на тумбочку, подтянулся на руках повыше и начал рисовать. Руки дрожали — два года без нагрузки давали о себе знать, мышцы атрофировались, — но контуры проступали. Он рисовал таз, культю, приемную гильзу. Рисовал коленный шарнир — простая петля с ограничителем хода, как на велосипедном тормозе. Рисовал стопу — деревянная платформа с резиновой накладкой от старой покрышки.

Чертеж был корявым, непрофессиональным, но он был. Впервые за два года он создавал что-то новое, а не просто лежал и ждал смерти.

Через неделю он попросил Леночку принести ему старые журналы — любые, какие есть. Она принесла стопку «Науки и жизни» за девяностые годы и несколько номеров «Юного техника». Он изучал их с жадностью, выискивая статьи о механике, о материалах, о протезировании. Статья о протезировании нашлась в номере за 1994 год — короткая заметка о немецких разработках, модульные протезы с микропроцессорным управлением. Виктор прочитал ее три раза и понял, что ничего не понял. Это была высшая математика, а ему нужна была арифметика.

Арифметику он нашел в интернете. Вернее, интернет нашелся у санитара Василия — у него был старенький смартфон с допотопным 3G. Виктор попросил зайти в Сеть и найти «чертежи протезов». Василий долго возился с поиском — он вообще был медлительным, — но в конце концов принес телефон с открытой страницей.

— Тут какая-то фигня про собак, — сказал он. — Может, не то?

— Покажи.

Это было именно то, что нужно. Английская статья о протезировании собак с короткими культями. У собак после ампутации часто остаются очень короткие обрубки — как у него, — и ветеринары разработали специальные протезы с креплением через грудную клетку и спину. Принцип был прост: если не хватает длины рычага, нужно увеличить площадь опоры выше.

Виктор перерисовал схему в свою газету, адаптируя под человеческую анатомию. Вместо грудной клетки — тазовый пояс. Вместо спинного крепления — корсет с плечевыми лямками. Шарниры — на петлях от старых велосипедных тормозов, которые можно найти на любой свалке. Стопа — брусок дерева, обмотанный резиной.

Это было безумие. Он понимал это даже сейчас, глядя на свой чертеж. Ни один врач не разрешит ему использовать самодельный протез. Ни один нормальный человек не поверит, что это сработает. Но он не был нормальным человеком — он был пилотом, который посадил падающий самолет на лес. И если он смог сделать это, почему он не сможет сделать несколько шагов?

В тот же день он попросил Зинаиду позвонить в центр протезирования.

— Куда? — переспросила она, вытирая руки о халат.

— В центр протезирования. Улица Академика Павлова. Телефон должен быть в справочной.

— Господь с тобой, Викторыч, чего ты удумал? Тебе же врачи сказали...

— Позвоните, Зинаида Петровна. Пожалуйста.

Она посмотрела на него долгим взглядом — в нем читалось и сочувствие, и раздражение, и что-то похожее на уважение, — и вышла. Через полчаса она вернулась с бумажкой, на которой был записан номер.

— Сказали, ждут тебя в среду. Но нужен транспорт. Как ты поедешь?

— На скорой. Или на такси. Вы мне поможете?

Зинаида вздохнула. Этот вздох означал многое — что она считает его сумасшедшим, что ей жалко тратить время, что у нее своих забот полон рот, но что она поможет, потому что она хорошая женщина, несмотря на сто килограмм и ортопедическую обувь.

— Помогу. Только не реви, если ничего не выйдет.

— Не буду, — пообещал он.

В среду с утра его переодели в больничную одежду — серую фланелевую рубашку и такие же штаны, которые были пусты ниже колен и выглядели мешковато и жалко. Два санитара переложили его на каталку и повезли к выходу. Он не был на улице два года — и когда двери больницы открылись, его ударил в лицо свежий ветер с запахом осенних листьев и бензина.

Небо было синее. Высокое, прозрачное, с редкими белыми облаками — кучевка, как говорили пилоты, — и идеальной видимостью. Летная погода. Он зажмурился от яркого света и от того, что небо было слишком большим и слишком близким. Оно было таким всегда, но он забыл это за два года под белым потолком.

В центре протезирования пахло пластмассой и новой обувью. Это был современный корпус с пандусами и автоматическими дверями — построенный для таких, как он. В коридорах попадались люди в инвалидных колясках, люди на костылях, люди с протезами — кто-то шел уверенно, почти как здоровый, кто-то ковылял, держась за поручни. Виктор смотрел на них и пытался представить себя среди них. Идущим. Просто идущим.

Профессор оказался пожилым мужчиной с бородкой клинышком и золотыми очками на цепочке. Он долго изучал карту, принесенную из больницы, разглядывал рентгеновские снимки на свет, цокал языком и качал головой. Потом ощупал культи — сухие, холодные пальцы скользнули по коже, — и снова покачал головой.

— Виктор Сергеевич, вы должны понимать ситуацию, — сказал он, снимая очки и протирая их платком. — Ваши культи экстремально короткие. Левая — семь сантиметров от тазобедренного сустава, правая — восемь. Этого недостаточно для надежного протезирования. Приемная гильза просто не сможет зафиксироваться — будет соскальзывать при нагрузке.

— А если сделать крепление выше?

— Выше? Куда выше? Выше только таз. Но гильза на тазу будет ограничивать подвижность позвоночника. Вы не сможете наклоняться. Каждый шаг будет причинять боль. И в конце концов вы упадете и получите перелом шейки бедра, а это в вашем положении практически приговор.

— Значит, никак?

— Никак, — профессор развел руками. — Я понимаю ваше желание, но медицина не всесильна. Есть случаи, когда протезирование невозможно. Вы — один из таких случаев. Поверьте моему опыту — тридцать лет в протезировании. Живите спокойно. Кресло-коляска с электроприводом, хороший пандус в квартире, социальный работник — государство обеспечит. Вы заслужили отдых.