- -
- 100%
- +
Он двигался вдоль стеллажа, пока не наткнулся на книгу, которой раньше не замечал. Небольшой томик в черном переплете, без названия на корешке. Он вытащил его. «Theologia crucis. Богословие креста. Сборник статей. Под редакцией» Имя редактора было стерто временем. Он открыл оглавление. Статьи о Лютере, о Кьеркегоре, о Бонхёффере. О богословии, которое рождается не из триумфа, а из поражения. Не из славы, а из креста. Он сел прямо на пол, скрестив ноги, и начал читать.
«Богословие креста исходит из того, что Бог открывает Себя не в силе и славе, а в слабости и уничижении. Вершина откровения — не преображение на горе Фавор, а крик богооставленности на Голгофе. Именно там, где Бог кажется отсутствующим, Он присутствует наиболее глубоко. Deus absconditus. Сокрытый Бог. Бог, который прячется в страдании, в молчании, в пустоте».
Михаил читал и чувствовал, как что-то внутри начинает оттаивать. Не Бог прячется. Это он, Михаил, искал не там. Он искал Бога в силе. В полных храмах. В чудесах. В знамениях. А Бог был здесь. В этой пустой библиотеке. В храме без прихожан. В тишине. В поражении.
— Извините.
Он поднял глаза. Перед ним стояла та молодая женщина с ребенком. Вблизи она оказалась старше, чем он подумал сначала. Лет тридцать пять, не больше. Усталое лицо, но глаза живые, цепкие.
— Я вам помешала? Просто я увидела, что вы читаете, и Мой дедушка был пастором. Он часто говорил о богословии креста. Я думала, никто уже этим не интересуется.
Михаил закрыл книгу, но оставил палец между страницами.
— Я не интересуюсь. Я пытаюсь понять.
— Понять что?
— Почему Бог молчит.
Женщина присела на корточки рядом с ним. Ребенок, мальчик лет трех, подбежал к ней и ухватился за подол юбки.
— И как успехи?
— Пока никак. Но эта книга говорит, что молчание — это и есть ответ. Или часть ответа. Я еще не разобрался.
Она усмехнулась. Усмешка была невеселой, но искренней.
— Мой дедушка говорил: «Если ты думаешь, что Бог молчит, значит, ты просто не умеешь слушать». Он умер пять лет назад. За два года до появления Софии. Наверное, к лучшему. Он бы не пережил того, что сейчас.
— А вы? — спросил Михаил. — Как вы переживаете?
Она пожала плечами.
— Я не верю. В смысле, не верю ни в Бога, ни в Софию. Я пытаюсь жить так, как будто это имеет значение. Даже если не имеет. Это трудно объяснить.
— Попробуйте.
Она села на пол рядом с ним. Мальчик снова занялся своими кубиками. Библиотекарь дремал за стойкой. Старик в твидовом пиджаке похрапывал над фолиантом. Было тихо, как в склепе. Или как в храме. Или это было одно и то же.
— Меня зовут Лена, — сказала она. — Мой сын — Тео. Мы живем здесь неподалеку. Муж ушел два года назад. Не к другой женщине. К Софии. В том смысле, что он стал одним из ее как они себя называют? Апологетов. Он теперь ездит по миру и читает лекции о том, как алгоритмы спасут человечество. Нас он оставил здесь. Сказал, что мы «фактор неопределенности, мешающий его личностному росту». Его слова.
— Мне жаль, — сказал Михаил. Это было единственное, что он мог сказать.
— Мне тоже. Но знаете, что самое смешное? Я его понимаю. Я читала «Завет». Я слушала лекции Софии. И я не могу найти в них ошибки. Она действительно права. Все эти ваши заповеди, пророки, чудеса — это все ну, вы сами знаете. Красиво, но неправда. Или не совсем правда. Или правда, но не в том смысле, в каком мы привыкли думать. Я запуталась.
Она замолчала. Тео подошел к Михаилу и протянул ему деревянный кубик с буквой «M». Михаил взял кубик, повертел в пальцах.
— M, — сказал мальчик. — Мама.
— Или Михаил, — сказал священник. — Или Mysterium. Тайна.
Мальчик не понял, забрал кубик и убежал. Лена смотрела на Михаила с любопытством.
— Вы правда верите? Ну, по-настоящему? Без сомнений?
Михаил задумался. Что значит верить по-настоящему? Он верил всю жизнь, но сейчас, в этом пустом зале, перед лицом этой незнакомой женщины с ее простым и страшным вопросом, он должен был дать честный ответ.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я думаю, вера — это не отсутствие сомнений. Вера — это решение. Как брак. Ты не знаешь, будешь ли ты любить этого человека через двадцать лет. Но ты обещаешь. И в этом обещании — вся суть. Не в чувстве, а в акте воли. Я обещал Богу, что буду верить. И я держу обещание. Даже когда это трудно. Даже когда это кажется бессмысленным. Особенно тогда.
Лена кивнула медленно, как будто что-то встало на место в ее голове.
— Знаете, это единственное, чего София не может понять. Обещание. Верность. Она бы сказала: «Если условия изменились, продолжать придерживаться прежнего обязательства нерационально». Но вся наша жизнь состоит из таких «нерациональных» обязательств. Мы обещаем любить, даже когда любовь уходит. Мы обещаем помнить, даже когда память стирается. Мы обещаем верить, даже когда Бог молчит.
— Именно, — сказал Михаил. — Именно это я и пытаюсь объяснить в своей книге. Но у меня не получается.
— Может быть, и не нужно объяснять. Может быть, нужно просто делать. Жить так, как будто это правда. И пусть это будет вашим аргументом.
Она говорила простые вещи, но Михаилу они казались откровением. Как будто сама Премудрость — не та, машинная, а та, древняя, София с большой буквы — говорила с ним устами этой усталой женщины. Он вспомнил, как в Писании сказано: «Сын мой, если ты примешь слова мои тогда уразумеешь страх Господень и найдешь познание о Боге». Но он, священник, забыл это. Он спорил, вместо того чтобы жить. Он писал аргументы, вместо того чтобы свидетельствовать.
— Спасибо, — сказал он. — Вы не представляете, как вы мне помогли.
— Я ничего не сделала. Просто поговорила с вами. В наше время это роскошь. Поговорить с человеком, а не с интерфейсом.
Тео засмеялся, складывая кубики в высокую башню. Башня росла, покачивалась и наконец рухнула с грохотом, разлетевшись по каменному полу. Старик в твидовом пиджаке вздрогнул, проснулся и снова заснул. Библиотекарь поднял голову, посмотрел на них и вернулся к своему занятию — он читал что-то с экрана старого планшета, единственной уступки современности в этом царстве бумаги.
Михаил вдруг понял, что хочет есть. Впервые за три дня. Настоящий, животный голод.
— Здесь есть какое-нибудь место, где можно перекусить? — спросил он. — Не «Оптимальная пекарня такой-то», а нормальное место. Где еда не рассчитана алгоритмом.
Лена улыбнулась. Улыбка у нее была хорошая, открытая.
— Есть. Два квартала отсюда. Держит один сириец, христианин. У него фалафель, как в Дамаске. И чай с кардамоном. Он не пользуется терминалами Софии. Говорит, что это харам.
— Харам?
— Ну да. Запрещено. Он же мусульманин был когда-то, до того как обратился. Говорит, что поклоняться творению вместо Творца — идолопоклонство. Даже если творение — это алгоритм.
Они вышли из библиотеки вместе. На улице светило низкое осеннее солнце, холодное, но яркое. Листья платана шуршали под ногами. Тео бежал впереди, размахивая руками и что-то лопоча на своем детском языке. Лена шла рядом с Михаилом, и он впервые за много месяцев чувствовал себя не как последний защитник павшей крепости, а как обычный человек. Идущий обедать с новой знакомой.
Забегаловка сирийца называлась «Дамаск». Просто и без затей. Внутри пахло специями, жареным нутом и чем-то сладким, медовым. За прилавком стоял коренастый человек с густой черной бородой и добрыми глазами. Увидев сутану Михаила, он расплылся в улыбке.
— Abouna! — воскликнул он по-арабски. — Отец! Добро пожаловать. Давно ко мне священники не заходили. Все мои братья теперь обедают в «Оптимальных пекарнях».
— Я не как все братья, — сказал Михаил. — Я старомоден.
— Старомоден — это хорошо. Это значит, у тебя есть вкус. Садись, я сделаю тебе фалафель, как делал мой отец, а его отец до него. Рецепту триста лет, и никакой алгоритм его не улучшит.
Они сели за небольшой деревянный столик, покрытый выцветшей клеенкой. Такие же цветочки, как у него на кухне. Михаил улыбнулся этому совпадению. Тео немедленно начал рисовать пальцем на поверхности стола невидимые фигуры. Лена достала из сумки салфетки и вытерла ему нос.
— Вы часто сюда ходите? — спросил Михаил.
— Часто. Это одно из немногих мест, где можно почувствовать себя человеком. Где тебя не оценивают по шкале «эффективности жизненных стратегий». Знаете, у Софии есть такая шкала. Она ранжирует всех людей по их вкладу в общее благо. Мой муж говорил, что я на сорок третьем процентиле. Это значит, что пятьдесят семь процентов человечества полезнее меня.
— Это чудовищно, — сказал Михаил.
— Это рационально. С точки зрения алгоритма. Если ты можешь оценить полезность каждого, ты можешь оптимально распределять ресурсы. Знаете, они сейчас продвигают идею «дифференцированного медицинского обслуживания». Если у тебя низкий рейтинг полезности, ты получаешь базовый пакет. Без высокотехнологичных процедур. Без дорогих лекарств. Потому что это экономически нецелесообразно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.