Высота

Я смотрел на семью за соседним столиком. Мужчина лет сорока с дочерью. Девочка лет семи, в розовой шапке с помпоном, ела кашу и рассказывала что-то про снеговика. Отец слушал, кивал, улыбался. Он смотрел на неё так, будто она была самым важным человеком на свете. Я задумался: когда я в последний раз смотрел на кого-то так? Никогда, наверное. Я вообще не смотрел на людей. Я смотрел сквозь них, на задачи, на дедлайны, на графики.

После завтрака я пошел в прокат снаряжения.

Я не лыжник. Катался пару раз в жизни, лет пятнадцать назад, на подмосковных горках. Тогда это были смешные склоны, больше похожие на насыпи, с бугельными подъёмниками, которые дёргали тебя за задницу и тащили вверх. Но инструктор сказал, что я неплохо держусь. С тех пор не вставал на лыжи. Пятнадцать лет – это целая жизнь. Я успел закончить универ, построить карьеру, потерять родителей, зарыть себя в работу. А лыжи так и остались где-то в юности, в том времени, когда я ещё умел радоваться просто так.

В прокате работал парень лет двадцати пяти, загорелый, с вечной улыбкой. На его лице не было ни следа той усталости, которую я привык видеть в глазах своих коллег. Он был здесь, сейчас, и ему это нравилось.

– Первый раз? – спросил он, глядя, как я неуверенно кручу в руках ботинки.

– Почти. Катался давно, всё забыл.

– Бывает. Какой уровень?

– Нулевой, наверное.

Он засмеялся.

– Честно. Уважаю. Возьмёте комплект для начинающих? Лыжи помягче, ботинки потеплее.

– Давай.

Он подобрал мне снаряжение быстро и профессионально. Показал, как застегивать, как регулировать, как носить. Я слушал и кивал, хотя половина информации пролетала мимо. Потом расплатился, взял лыжи и пошел к канатке. Лыжи были непривычно тяжелыми, ботинки давили на голени, палки мешались. Я чувствовал себя неуклюжим, смешным, почти беспомощным. Но это было хорошее чувство. Оно напоминало, что я не машина, а человек, который может учиться новому, может быть начинающим, может падать.

Нижняя станция называлась «Олимпия». Огромное стеклянное здание, откуда уходили вверх кабинки. Оно сверкало на солнце, отражало горы, и казалось, что это не строение, а продолжение пейзажа – кусок льда, вмороженный в скалу. Людей было много, но очередь двигалась быстро. Я зашел в кабинку, поставил лыжи в держатель, и она поплыла вверх.

Сначала подъем был пологим. Внизу остались дома, гостиницы, рестораны. Они становились меньше, потом превратились в игрушечные коробочки, потом исчезли совсем. Потом пошел лес. Сосны, покрытые снегом, стояли как солдаты в белых шинелях. Между ними мелькали лыжники, спускающиеся вниз, оставляя за собой идеально ровные дуги. Я смотрел на них и думал: смогу ли я так? Смогу ли я когда-нибудь так же легко, красиво, свободно скользить по этому снегу, не думая о технике, не боясь упасть?

Кабинка поднималась выше. Лес кончился, начались скалы. Они были черные, суровые, с белыми вкраплениями снега. Где-то внизу шумела река, но здесь, на высоте, было тихо. Только гул канатки и ветер за стеклом. Ветер был ровным, постоянным, как дыхание огромного зверя.

Потом мы вошли в облако. Все вокруг стало белым и плотным. Ничего не видно, только белая пелена за окном. Кабинка качалась, скрипела, но плыла дальше. Я стоял и смотрел в эту белизну, и было в ней что-то успокаивающее. Как будто мир исчез, осталась только кабинка и я. Никаких задач, никаких людей, никакого прошлого и будущего. Только белый свет и тишина.

Минут через пять мы вышли из облака. И тут я увидел.

Вершины. Белые, огромные, чистые. Они были везде – справа, слева, спереди. Солнце слепило, снег искрился так, что глаза резало. Я стоял и смотрел, открыв рот, как ребенок. В детстве я так же смотрел на ёлку с игрушками, когда родители включали гирлянду. Тот же восторг, та же безотчетная радость. Я думал, что это чувство умерло во много лет назад, где-то между первой сессией и первой работой. Оказывается, нет. Оно просто спало.

Кабинка поднялась на станцию «Роза Пик». Высота – две тысячи триста двадцать метров. Я вышел и сразу почувствовал холод. Ветер бил в лицо, сухой и злой. Воздуха не хватало – высоко все-таки. Я постоял, привыкая, и пошел к смотровой площадке. Шел медленно, потому что ноги в лыжных ботинках не гнулись, и потому что хотелось растянуть удовольствие.

Вид открылся такой, что у меня перехватило дыхание.

Горы уходили во все стороны. Белые, черные, серые, с пиками и гребнями, с ледниками и скалами. Где-то далеко внизу виднелась долина, маленькая, как игрушечная. А надо мной было небо – синее, глубокое, бесконечное. Я почувствовал себя песчинкой. И это было не страшно. Это было правильно.

Я стоял и смотрел. Минуту, две, пять. Забыл про холод, про ветер, про то, что надо кататься. Просто стоял и смотрел. В Москве я никогда не останавливался. Всегда бежал, всегда спешил, всегда решал. А здесь, на высоте две тысячи метров, я впервые за долгое время позволил себе просто быть. Не делать. Не планировать. Не думать. Быть.

Потом вспомнил, зачем пришел. Надел лыжи, поправил очки и подошел к спуску.

Склон был широкий, укатанный, не очень крутой. Для начинающих – в самый раз. Я оттолкнулся палками и поехал.

Первые секунд десять все было хорошо. Лыжи скользили, ветер свистел в ушах, я чувствовал себя почти профи. А потом ноги поехали в разные стороны, я взмахнул руками и упал. Хорошо так упал, в снег, лицом вниз.

Снег был мягкий, глубокий, холодный. Он залез за шиворот, засыпал очки, набился в рукава. Я лежал, дышал, чувствовал, как снег тает на щеках. Вставать не хотелось. Было тепло, мягко, спокойно. Я смотрел на небо сквозь очки и думал: вот она, настоящая жизнь. Не в офисе, не за компьютером, не в бесконечных чатах, а здесь, в снегу, на высоте две тысячи метров, лицом вниз, смешной и неуклюжий. Потому что только здесь я чувствую себя живым.

Потом подъехал инструктор. Молодой парень, в яркой куртке, с рацией в руке. Он притормозил рядом, аккуратно, на одном канте, и посмотрел на меня сверху вниз.

– Помощь нужна?

– Нет, спасибо. Сам.

Я встал, отряхнулся, поехал дальше.

Второе падение случилось через сто метров. Третье – еще через пятьдесят. К середине спуска я падал каждые тридцать секунд. Но почему-то это не бесило. Наоборот – веселило. Я вставал, отряхивался и ехал дальше, зная, что через минуту снова упаду. Каждый раз я падал чуть позже, чуть увереннее стоял на лыжах. Я учился. Медленно, глупо, по-детски, но учился.

Внизу я сидел на лавочке, пил воду из бутылки и улыбался. Сам себе улыбался, как дурак. Щеки горели от ветра, ноги дрожали от напряжения, но внутри было хорошо. Я чувствовал себя так, как не чувствовал себя много лет. Живым.

Я сделал еще три спуска. К обеду ноги уже гудели, колени ныли, но я не мог остановиться. Хотелось еще и еще. Это было похоже на зависимость – каждый раз, когда я вставал на лыжи, я получал дозу чего-то, чего мне так не хватало в Москве. Адреналина? Свободы? Просто ощущения, что я существую?

Обедал я на горе, в кафе «Высота». Взял глинтвейн и сэндвич. Глинтвейн был горячим, сладким, с корицей и гвоздикой. Он обжигал губы, согревал изнутри, и на секунду мне показалось, что я чувствую вкус счастья. Сидел у окна, смотрел на лыжников и думал: какие же они все красивые. Загорелые, веселые, живые. Никто не смотрит в телефон, не думает о работе, не решает проблемы. Они просто катаются, едят, пьют, смеются. Они присутствуют в своей жизни, а не наблюдают за ней со стороны.

Я вспомнил свою команду. Двенадцать человек в банковском проекте. Они сидят сейчас в офисе или дома, смотрят в мониторы, решают задачи. Им кажется, что это и есть жизнь. И мне казалось. До сегодняшнего дня.

Я достал телефон. Хотел написать им что-то, но передумал. Они не поймут. Они скажут: «Какой отпуск, Сергей, у нас тут аврал». Или: «Ты там отдыхай, но мы тут без тебя…» Нет. Не надо. Я здесь, они там. И это правильно.

После обеда я поехал на другую трассу. Покруче, подлиннее. Она называлась «Лаура» и шла через лес. Там было меньше народу, больше свободы. Я падал реже, ехал увереннее. Я поймал себя на том, что начал чувствовать лыжи. Не просто стоять на них, а чувствовать, как они ведут себя на снегу, как реагируют на поворот, как пружинят в неровностях. Это было странное, почти интимное чувство – слияние с чем-то внешним, что вдруг перестало быть внешним.

К концу дня я уже не считал спуски. Просто ехал, наслаждался, дышал. Ветер дул в лицо, снег скрипел под лыжами, и я был здесь, полностью здесь, в этом моменте.

Вниз спускался в сумерках. Канатка работала, но людей почти не было. Я стоял в кабинке один, смотрел, как внизу зажигаются огни, и думал: зачем я шесть лет не брал отпуск? Зачем я убивал себя работой, если можно было жить вот так? Зачем я откладывал жизнь на потом, если потом никогда не наступает?

Ответов не было. Только тихий стыд перед самим собой. Я столько лет прожил в режиме автопилота, что забыл, каково это – быть за штурвалом.

В отеле я еле дошел до номера. Ноги отказывались слушаться, спина болела, плечо ныло после одного особо неудачного падения. Я чувствовал каждую мышцу своего тела, и это было приятно. Боль напоминала, что я живу. Что я не виртуальный руководитель проектов, а человек из плоти и крови, который может уставать, болеть, падать и вставать.

Душ смыл усталость, но не до конца. Я сидел в номере, смотрел на горы, которые уже почернели, и пил чай. Телефон молчал. Работа не писала, не звонила, не дергала. Они справлялись без меня. Мир не рухнул. Все мои проекты, все мои «срочно», все мои «без вас никак» – всё это оказалось не таким уж важным. Мир прекрасно крутился без меня. И это открытие было одновременно освобождающим и горьким.

Я думал о том, что завтра будет то же самое. Лыжи, ветер, снег, горы. И никакой работы. Целая неделя впереди. Целая жизнь. Но уже на четвёртый день.

На ужин я пошел в ресторан при отеле. Назывался «Black Bar & Grill». Там горел камин, пахло мясом и деревом. Я сел за столик у окна, заказал стейк и красное вино. Стейк – рибай, medium rare. Раньше я не заказывал стейки. Раньше я вообще не заказывал – я брал то, что быстро, что утолит голод, что не требует времени. А здесь я захотел именно стейк. Именно с кровью. Именно с розмарином.

Стейк принесли на деревянной доске, с розмарином и чесноком. Большой, сочный, с кровью. Я резал его ножом и чувствовал, как сок течет по тарелке. Мясо таяло во рту. Вино было терпким, плотным, теплым. Я ел медленно, смакуя каждый кусок, и думал: когда я в последний раз так ел? Не заглатывал на бегу, а сидел, жевал, чувствовал вкус? Не помню.

Я ел и смотрел на огонь. Рядом за столиками сидели люди. Семья с двумя детьми – мальчик и девочка, лет пяти и восьми. Они шумели, смеялись, родители улыбались. Папа рассказывал что-то про лыжи, мама кормила девочку. Нормальная семья. Счастливая.

Я смотрел на них и думал: а могло бы у меня так быть? Жена, дети, ужин в ресторане, отпуск в горах. Раньше я думал, что мне это не нужно. Что семья – это обуза, ограничение свободы, лишние проблемы. Что счастливый человек – это свободный человек, а свободный человек – это тот, кто никому ничего не должен. А сейчас смотрел и не был уверен. Я был свободен. Я никому ничего не был должен. И что? Я сидел один в ресторане, пил виски и смотрел на чужое счастье.

Потом пришла другая семья. Они сели недалеко от меня, и я сразу понял – эти не счастливы.

Мужчина крупный, с тяжелым лицом, в дорогом свитере. Женщина худая, с надутыми губами и силиконовой грудью. Двое детей с планшетами. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга. Только он пил виски, а она ковырялась в телефоне. Дети уткнулись в экраны, и даже не поднимали голов, когда официант принес еду.

Я отвернулся. Не мое дело. Но подумал: вот оно, богатство без любви. Или брак без смысла. Они здесь, в горах, в дорогом отеле, но они не здесь. Они в своих телефонах, в своих мыслях, в своей усталости друг от друга.

После ужина я вышел на улицу. Ночная набережная была красивой. Фонари горели желтым, река шумела, горы чернели на фоне звездного неба. Я шел медленно, дышал морозным воздухом и слушал воду. Звезды здесь были другими – не тусклыми московскими огоньками, а яркими, живыми, близкими. Я смотрел на них и вспоминал, как в детстве отец показывал мне созвездия. Большая Медведица, Орион, Кассиопея. Тогда я верил, что когда-нибудь полечу к звездам. А теперь я даже не смотрю на них.