Милфа из больницы

Спустя три дня после случая в душевой «Формы» Ирина принимала поздравления от коллег с успешной операцией на аортальном клапане, которую она блестяще провела тем утром, когда её телефон завибрировал от входящего с незнакомого номера. Она взглянула на экран, сбросила и вернулась к бокалу просекко в ординаторской, но абонент оказался настойчив: гудок, снова гудок. На третий раз она вышла в коридор и ответила.

— Алло, — голос в трубке был молодым, с лёгкой хрипотцой и плохо скрываемым волнением. — Простите за беспокойство, это Ирина Валерьевна? Мне дали ваш номер… сказали, что вы лучший кардиолог в городе и принимаете частным образом.

Ирина мысленно перебрала в голове круг знакомых, способных так неосторожно раздать её личный номер. Леночка? Нет, та побоялась бы. Скорее, кто-то из бывших пациентов или их сыновей. Она улыбнулась, уже догадываясь, что «проблемы с сердцем» могут быть надуманными.

— Допустим. Что вас беспокоит? — спросила она ровным врачебным тоном, в котором, впрочем, проскальзывала толика любопытства.

— Понимаете… у меня в последнее время сильное сердцебиение, даже в покое. Иногда кажется, что оно сейчас выпрыгнет. И слабость. Мне всего двадцать один, но я боюсь, вдруг что-то серьёзное. Могу я вас пригласить на дом? Я готов оплатить консультацию по вашему обычному тарифу.

«Двадцать один, — мысленно повторила Ирина. — И даже не удосужился придумать симптомы поубедительнее». Тахикардия в покое у молодого мужчины, не сопровождающаяся болями, обмороками или объективными шумами, была классической маскировкой для банального желания познакомиться. Но голос звучал приятно: мягкий баритон, правильная речь, никакого уличного жаргона. Она решила подыграть. Почему бы и нет? Вызов на дом — это всегда особый жанр.

— Записываю адрес, — сказала она деловито. — Завтра в семь вечера вас устроит?

— Да! Конечно! — в голосе прозвучало почти детское облегчение. — Я всё подготовлю. Спасибо огромное!

— Не благодарите заранее, молодой человек. Возможно, после осмотра вам понадобится серьёзное лечение.

Ирина нажала отбой и усмехнулась. «Лечение» ему точно понадобится. Только совсем не то, которое выписывают по страховке.

На следующий вечер, ровно в семь, она подъехала к элитному жилому комплексу в центре города. Адрес принадлежал высотке с панорамными окнами, консьержем в ливрее и ценой квадратного метра, сопоставимой с её годовым доходом. Мальчик явно был из обеспеченной семьи. Что ж, это даже к лучшему: значит, с него не убудет.

Ирина намеренно оделась строже, чем обычно на неформальные встречи: тёмно-синий брючный костюм, белая блузка, застёгнутая на все пуговицы, волосы собраны в низкий пучок, на носу — очки в тонкой металлической оправе, которые она почти не носила, но которые придавали ей академическую неприступность. В руках — кожаный медицинский кейс с тонометром, стетоскопом и прочими инструментами. Идеальный образ доктора, от которого никто не ждёт подвоха. Именно этот контраст между ледяным профессионализмом и тем, что должно было произойти дальше, и будоражил её воображение.

Дверь открыл высокий юноша с русыми, слегка вьющимися волосами, падающими на лоб. Черты лица — тонкие, аристократические: длинный нос с горбинкой, серые глаза, окружённые пушистыми ресницами, чётко очерченные скулы. Одет он был в домашние брюки и светлый джемпер, под которым угадывалось стройное, но не перекачанное тело. Типичный «мальчик-мажор»: ухоженные руки, дорогой парфюм, нервно закушенная губа.

— Ирина Валерьевна? Здравствуйте, проходите. Меня Егор зовут, — он пропустил её в просторную прихожую, стараясь не выдать волнения, но руки, принимавшие её плащ, чуть подрагивали.

— Здравствуй, Егор. Рассказывай подробнее, — Ирина прошла в гостиную, обставленную с безликой дороговизной: диван из светлой кожи, стеклянный журнальный столик, абстрактная картина на стене. Она поставила кейс на столик, щёлкнула замками и достала стетоскоп. — Когда начались симптомы?

— Ну… примерно месяц назад. Сначала просто замечал, что пульс частит, когда я ложусь спать. А потом и днём стало накатывать, — Егор мялся, явно импровизируя на ходу. — Особенно когда я… ну… волнуюсь.

Ирина профессиональным жестом надела стетоскоп на шею и встала напротив него.

— Раздевайся. До пояса. Мне нужно послушать сердце и лёгкие, измерить давление.

Она заметила, как его кадык дёрнулся при слове «раздевайся». Егор медленно стянул джемпер через голову, обнажая гладкую, без единой татуировки, кожу с рельефом начинающего атлета — не горы мышц, но приятные глазу очертания грудных и брюшных мышц под светлой, почти полупрозрачной кожей. Его сердце действительно билось чаще — она видела это по пульсации сонной артерии, — но причиной была отнюдь не патология.

— Сядь на диван, — Ирина указала на подлокотник. Сама осталась стоять, возвышаясь над ним. — Дыши спокойно. Сначала аускультация.

Она вставила оливы стетоскопа в уши и приложила мембрану к его груди. Под ней сердце колотилось гулко, мощно, но ровно, без шумов. Ирина медленно перемещала головку стетоскопа, давая ему почувствовать прохладу металла на разгорячённой коже. Егор вздрагивал от каждого прикосновения. Его дыхание стало поверхностным, когда она провела стетоскопом по линии ребра, потом ниже, почти до пупка.

— Сердце чистое. Тоны ровные, — констатировала она, вынимая оливы из ушей. — Теперь давление.

Она обернула манжету вокруг его плеча, затянула липучку, нарочно коснувшись пальцами его подмышки. Егор замер. Ирина стала нагнетать воздух в грушу, наблюдая за стрелкой тонометра. Давление оказалось чуть повышенным — 135 на 85, — что для его возраста было объяснимо только одним.

— Давление на верхней границе нормы. А теперь раздевайся полностью. Мне нужно проверить пульсацию периферических артерий. Это стандартная процедура, — произнесла она тем самым тоном, которым обычно сообщала пациентам о необходимости клизмы.

— П-полностью? — голос Егора дал петуха.

— Ты стесняешься врача? Я видела сотни обнажённых тел, Егор. Для меня это просто биологический материал, — Ирина равнодушно пожала плечами, хотя в глубине глаз плясали искры веселья. — Снимай брюки и бельё. Можешь оставить носки, если мёрзнешь.

Он подчинился, краснея до корней волос. Когда последняя деталь одежды упала на пол, Ирина позволила себе наконец окинуть его оценивающим взглядом без прикрас. Тело юноши было именно таким, как она и предполагала: стройным, с длинными ногами, узкими бёдрами и уже вполне очевидной эрекцией, которую он тщетно пытался прикрыть ладонями.

— Руки убери, — спокойно приказала она. — Я не могу осмотреть паховые лимфоузлы, если ты их прячешь.

Егор, сгорая со стыда и возбуждения одновременно, убрал руки. Ирина присела перед ним на корточки и профессиональными, точными движениями пропальпировала лимфоузлы в паху. Её пальцы скользили по горячей коже, задерживаясь чуть дольше, чем требовала диагностика. Она чувствовала, как напрягаются мышцы его живота, как учащается дыхание. Его плоть стояла почти вертикально, но Ирина игнорировала её с показательным безразличием.

— Теперь ложись на диван. На спину. Будем проверять брюшные рефлексы и глубокую пальпацию.

Она достала из кейса неврологический молоточек. Егор улёгся, глядя на неё взглядом загнанного, но очарованного кролика. Ирина провела молоточком по его животу, наблюдая за сокращением мышц. Затем отложила инструмент и начала пальпацию: её ладони легли ему на живот, надавливая мягко, но настойчиво, круговыми движениями исследуя каждый сантиметр. Она спускалась всё ниже, к линии лобка, но обходила очевидную зону стороной, заставляя его тихо постанывать от фрустрации.

— Печень не увеличена, селезёнка тоже. А вот здесь, — она нажала чуть выше лобковой кости, — есть напряжение. Это говорит о застойных явлениях в малом тазу. Ты ведёшь сидячий образ жизни?

— Д-да… много учусь… — выдохнул он, и это «да» прозвучало скорее как мольба.

— Понятно. Нужно восстановить циркуляцию, — Ирина выпрямилась и сняла очки, положив их на столик. Её голос перестал быть врачебным; теперь в нём звучала та самая глубокая, обволакивающая интонация, которая действовала на молодых безотказно. — Егор, я давно поняла, что твои симптомы вызваны вовсе не болезнью. Ты позвал меня не для консультации. Я права?

Он молчал, тяжело дыша и не сводя с неё расширенных зрачков. Капелька пота скатилась по его виску.

— Молчание — знак согласия. Что ж, я не злюсь. Я даже польщена. Но раз уж я здесь, я проведу лечение до конца. Только теперь это будет совсем другая терапия.

Она медленно, не разрывая зрительного контакта, расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Потом вторую. Третью. Блузка соскользнула с плеч, открывая чёрный кружевной бюстгальтер, который никак не вязался с образом строгого доктора. Егор смотрел на неё с тем благоговейным ужасом, с каким верующий взирает на сошедшее с небес божество.

— Сейчас я буду задавать вопросы, а ты будешь отвечать. Честно. Понял?

— Да, — прошептал он.

Ирина наклонилась над ним, опираясь одной рукой о подлокотник дивана. Её волосы, выбившиеся из пучка, щекотали его плечо. Другой рукой она провела по его груди, царапая ногтями, спускаясь ниже, к животу, обходя напряжённый член по кругу, но не касаясь его.

— Ты часто мастурбируешь, представляя женщин старше себя?

— Д-да… часто…

— А врача когда-нибудь представлял?

— Да…

— Хороший мальчик. Честный. Это похвально.

Её пальцы наконец сомкнулись на его стволе. Егор всхлипнул и выгнулся дугой. Ирина начала двигать рукой — медленно, почти лениво, с тем самым вампирическим мастерством, которое не оставляло жертве ни единого шанса. Она изучала его реакцию, как кардиограмму: вот здесь сжать чуть сильнее, здесь провести большим пальцем по головке, здесь замедлиться, чтобы не дать кончить слишком быстро. Он был полностью в её власти, и она наслаждалась этим.

— Ирина Валерьевна… пожалуйста… — взмолился он. — Можно я… вас… тоже?

— Что «тоже»? — она чуть приподняла бровь, не прекращая движений. — Сформулируй.

— Можно мне вас потрогать? Поцеловать? Я хочу сделать вам приятно…

В его глазах было столько искренней мольбы, что Ирина решила сменить тактику. Иногда мальчикам нужно давать иллюзию инициативы, чтобы они раскрылись до конца. Она убрала руку и выпрямилась.

— Хорошо. Покажи, на что ты способен. Но помни: я всё еще главный врач. Одно неверное движение — и терапия прекратится.

Она сняла брюки и бельё, оставшись в одном бюстгальтере, и легла на диван, откинувшись на подушки. Егор, вновь обретя способность двигаться, припал к ней с той исступлённой жадностью, которая бывает только у тех, кому долго не давали воды. Его губы покрывали поцелуями её шею, ключицы, грудь, освобождённую от кружева. Он был неумел, но компенсировал это энтузиазмом. Ирина направляла его короткими приказами: «Ниже. Языком. Нежно. А теперь зубами — легонько».

Он спускался всё ниже, пока не уткнулся лицом между её бёдер. Там он замер, словно перед святыней, не зная, с чего начать.

— Языком, — напомнила она с усмешкой. — Только без фанатизма. Я не люблю, когда торопятся.

Он начал неловко, но старательно, и Ирина прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Юный рот был горячим, влажным, полным обожания. Постепенно его движения обрели ритм, и она позволила себе застонать впервые за весь вечер — тихо, одобрительно. Это подстегнуло его; он удвоил усилия, и вскоре первая волна оргазма накрыла её, прокатившись по телу приятной дрожью. Ирина запустила пальцы в его волосы, прижимая к себе сильнее, пока последние спазмы не утихли.

— Неплохо, ученик, — выдохнула она, чуть отстраняя его. — А теперь основная часть терапии.

Она потянула его на себя, и он оказался сверху, упираясь локтями по обе стороны от её головы. Его возбуждение было на грани срыва: глаза остекленели, дыхание стало прерывистым. Ирина обхватила его бёдра ногами, направляя в себя.

— Теперь двигайся. Но помни: смотреть только на меня. Не отводить глаза. Ни на секунду.

Он вошёл в неё с первым же толчком, и Ирина поймала его взгляд в зрительный капкан. Их лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга. Она видела, как расширяются его зрачки, как дрожат губы, как испарина выступает на лбу. Каждое движение она сопровождала короткими командами: «Быстрее. Медленнее. Глубже. Не смей кончать, пока я не разрешу». Это была пытка для него — сладкая, невыносимая пытка. Он подчинялся из последних сил, балансируя на грани, и в его глазах читалась смесь боли, восторга и полного подчинения.

— Теперь… давай, — наконец скомандовала она, и он рухнул в оргазм с хриплым криком, уткнувшись лицом ей в плечо, потому что держать зрительный контакт больше не было сил. Ирина почувствовала, как его тело содрогается в последних спазмах, и удовлетворённо улыбнулась. «Терапия» прошла успешно.

Она дала ему несколько минут прийти в себя, а затем мягко отстранилась и встала с дивана. Егор лежал обессиленный, наблюдая за тем, как она спокойно, без тени смущения, одевается перед большим зеркалом на стене. Блузка, брюки, очки — образ строгого доктора был восстановлен за пару минут. Лишь лёгкий румянец на щеках выдавал, что эта женщина только что провела сеанс совсем не медицинских манипуляций.

Она вынула из кейса визитку и положила её на журнальный столик.

— Если тахикардия повторится, звони. У меня хорошие результаты в лечении подобных… состояний.

— Ирина Валерьевна, — его голос звучал слабо, но с нотками надежды. — А можно… просто так? Не по медицинской части?

Она обернулась уже у двери и одарила его той самой улыбкой, в которой смешались снисхождение, опыт и лёгкая печаль.

— Милый мой, «просто так» в этом мире ничего не бывает. Особенно у врачей. Особенно в моём возрасте. Но ты был хорошим пациентом. Очень… отзывчивым.

Она вышла в прохладный вечер, и дверь лифта бесшумно закрылась за ней, отрезая от мира юношеских фантазий и возвращая в реальность, где Ирина Валерьевна снова становилась просто женщиной, идущей по улице, вдыхающей осенний воздух и думающей о том, какой «пациент» попадётся ей завтра.

В машине она бросила взгляд на своё отражение в зеркале заднего вида и поправила причёску. Стетоскоп всё ещё болтался у неё на шее, тёплый от чужого тела. Она сняла его, задумчиво повертела в руках и убрала в кейс. Кажется, частная практика начинала приносить свои плоды — совсем не те, за которые платила клиника. И это было прекрасно.

Глава 4. Сердечный ритм

Конец сентября в клинике «ВитаМед» традиционно означал наплыв студентов и абитуриентов. Молодые люди, поступавшие в спортивные вузы, военные училища и на факультеты с повышенными физическими нагрузками, нуждались в заключении кардиолога. Для врачей это была рутинная, почти конвейерная работа: ЭКГ, пять минут аускультации, печать на бланке. Ирина обычно перепоручала такие осмотры интернам, но сегодня её ассистентка внезапно слегла с температурой, и главврач попросил «по-отечески» — а на самом деле со свойственной ему пассивной агрессией — принять последнего пациента из списка.

— Ирина Валерьевна, голубушка, там всего один спортсмен остался, пловец. Десять минут вашего драгоценного времени, — проворковал он по селектору, и Ирина, скрипнув зубами, согласилась.

Она как раз дописывала историю болезни, когда в дверь кабинета негромко постучали — не робко, но и не нахально. Стук был ровно таким, чтобы обозначить присутствие и дождаться разрешения.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге возник молодой человек, при виде которого Ирина на мгновение забыла, зачем держит в руках ручку. Он был высок, но не громоздок; тело пловца угадывалось даже под простой белой футболкой и джинсами — широкие плечи, плавно сужающиеся к узким бёдрам, длинная сильная шея, рельефные предплечья с выступающими венами. Русые, чуть влажные волосы были зачёсаны назад, открывая чистый лоб и линию роста, которая выдавала породу. Но главное — лицо. Открытое, почти по-детски ясное, с серыми, как предгрозовое небо, глазами и мягкой линией губ, над которыми ещё не проклюнулась по-настоящему взрослая щетина. Ему было на вид года двадцать два, не больше.

— Здравствуйте. Я Артём. Мне на осмотр, — произнёс он, и голос оказался под стать внешности: негромкий, но с приятной баритональной глубиной, словно успокоившийся после шторма океан.

Ирина моргнула, прогоняя наваждение. Она сотни раз видела красивых юношей. Она коллекционировала их, как другие коллекционируют марки. Но с этим было что-то иначе. Что-то в том, как он стоял — без обычной для его возраста нахальной расслабленности, без скрытого подтекста во взгляде. Он смотрел на неё с тем спокойным уважением, которое не играют, а испытывают.

— Здравствуйте, Артём, — она кивнула на кушетку. — Присаживайтесь. Раздевайтесь до пояса. Я послушаю сердце, измерю давление, затем ЭКГ.

Он послушно снял футболку, и Ирина мысленно ахнула. Торс Артёма был… совершенен. Не перекачанный, без вздутых вен и бодибилдерской гипертрофии, а именно вылепленный водой и многолетними тренировками: широкие грудные мышцы, чётко очерченный пресс с косыми мышцами, уходящими за пояс джинсов, идеальная V-образная форма. Кожа была матовой, чуть золотистой от остатков летнего загара, с несколькими родинками, разбросанными, словно созвездия, по левому плечу. И ни одной татуировки. Ни одной цепи на шее. Только маленький серебряный крестик на тонкой цепочке, почти незаметный.

— Вы плаванием занимаетесь? — спросила Ирина, чтобы разрядить странное напряжение, возникшее в груди.

— Да. С шести лет. Сейчас в сборной университета, готовлюсь к чемпионату России, — ответил он, глядя прямо на неё, пока она надевала стетоскоп.

— Тогда вы знаете, что у пловцов часто бывает брадикардия. Пониженный пульс. Это нормально. Но проверим.

Она приблизилась, и он послушно развернулся к ней лицом. Ирина приложила мембрану стетоскопа к его груди — туда, где под твёрдой мышцей билось сердце. Оно ударило ей в уши мощным, ритмичным толчком. Ровным, сильным, но… не медленным. Пульс был заметно учащён — около девяноста, может, даже ста.

— Вы волнуетесь? — спросила она, чуть хмурясь и не убирая стетоскоп.

— Немного, — признался он, и в его голосе прозвучала та самая искренность, которая обезоруживала. — Врачей с детства немного боюсь. Глупо, да?

— Не глупо. Но пульс для спортсмена высоковат, — она переместила стетоскоп левее, потом ниже. Под её пальцами его кожа была горячей и неожиданно нежной, несмотря на рельеф мышц. Ирина чувствовала, как его сердце отзывается на каждое её прикосновение микроускорениями. — Дышите глубже. Медленный вдох. Теперь выдох.

Он подчинился. Его грудная клетка расширилась, и на какую-то долю секунды Ирина поймала себя на том, что залюбовалась игрой мышц под гладкой кожей. Это было непрофессионально. Она выругалась про себя и перевела стетоскоп на спину.

— Повернитесь.

Артём развернулся, и теперь перед ней оказалась его спина — не менее впечатляющая, чем торс. Широкие трапеции, чёткая линия позвоночника, мышцы, расходящиеся крыльями к плечам. Ирина приложила мембрану к межлопаточной области, и тут произошло то, чего она не ожидала.

Её пальцы, удерживавшие стетоскоп, скользнули по его коже, случайно задев выступающую лопатку. Прикосновение вышло почти невесомым, но Артём вздрогнул — едва заметно, одними мышцами, как конь, почуявший всадника. Ирина замерла. Её рука всё ещё лежала на его спине, ощущая это странное, необъяснимое тепло, которое словно перетекало от него к ней.

— У вас руки холодные, — сказал он негромко, но без упрёка. Скорее, как констатацию факта, за которой скрывалось что-то ещё. Может быть, удивление. Может быть, любопытство.

— Простите. Циркуляция у нас, врачей, никудышная, — ответила она чуть более резко, чем хотела, и убрала руку. — Одевайтесь. Давление мерить не буду, у вас и так всё ясно — симпатическая нервная система реагирует на стресс. Сейчас сделаем ЭКГ.

Она отошла к аппарату, чтобы скрыть лёгкий румянец, неожиданно проступивший на щеках. Пятьдесят два года, за плечами десятки мужчин, а краснеет, как институтка, от случайного прикосновения к мальчишке. Что за чертовщина?

Пока она накладывала электроды — один на запястье, другой на щиколотку, третий на грудь, — Артём молчал. Но его взгляд, устремлённый куда-то в окно, был задумчивым. Ирина ловила себя на том, что её движения становятся более осторожными, почти ласковыми, когда она касается его кожи, чтобы закрепить присоски. Это было неправильно. Она никогда не позволяла себе нежности с «материалом». Но этот мальчик словно излучал какую-то незащищённую человечность, против которой её обычная броня не срабатывала.

Аппарат зажужжал, выплёвывая бумажную ленту с кардиограммой. Ирина взглянула на результат: синусовый ритм, частота — 88, интервалы в норме, никаких экстрасистол. Абсолютно здоровое сердце. Сердце, которое просто билось чаще, потому что его обладатель — то ли действительно боялся врачей, то ли чувствовал то же странное электричество, что и она.

— Всё в порядке, Артём, — произнесла она, снимая электроды. — Сердце у вас здоровое. Лёгкая тахикардия пройдёт, как только вы выйдете из кабинета.

Он улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка оказалась неожиданно мягкой, чуть застенчивой, с ямочкой на левой щеке.

— Спасибо. А справку можно?

— Да, конечно. Секунду.

Она села за стол, выписала справку, поставила печать. Артём тем временем оделся и теперь стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. Ирина протянула ему бумагу, и их пальцы снова встретились — на этот раз над белым прямоугольником справки. Прикосновение длилось долю секунды, но обоим оно показалось вечностью.

— Удачи на чемпионате, Артём, — сказала она, и её голос прозвучал почти тепло. Почти по-человечески.

— Спасибо. До свидания, Ирина… — он запнулся, глядя на бейдж на её халате, — …Валерьевна.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь, а Ирина осталась сидеть в тишине кабинета, глядя на закрытую дверь и всё ещё ощущая на пальцах тепло его кожи.

Она попыталась отогнать наваждение. В конце концов, это всего лишь юноша. Очередной спортсмен, каких она видела десятки. Почему же его лицо стояло перед глазами? Почему этот дурацкий крестик на цепочке, эта ямочка на щеке, этот спокойный взгляд — почему всё это засело в памяти, как заноза?

Ирина откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. В тишине кабинета, под мерное гудение кондиционера, она позволила себе крохотную слабость, которую никогда бы не позволила на людях. Она представила.

Представила, как этот мальчик не уходит. Как он останавливается у двери, медлит, оборачивается. Как его глаза встречаются с её глазами, и в них больше нет ни страха перед врачами, ни официальной вежливости. Только тот самый вопрос, который мужчины задают без слов — расширенными зрачками и сбившимся дыханием.

В её воображении он подходит к столу, за которым она сидит, и опускается перед ней на колени. Его большие, тренированные ладони ложатся на её колени — не требовательно, а вопросительно. Она не отталкивает его, только смотрит сверху вниз, и в этом взгляде нет привычного превосходства. Есть любопытство. Есть трепет. Он наклоняется и целует её пальцы — те самые, что минуту назад касались его груди. Потом запястье. Потом внутреннюю сторону локтя, где под тонкой кожей бьётся её собственное сердце — такое же частое, как у него.

Она представляет, как её халат соскальзывает с плеч. Как его губы находят её ключицу, шею, мочку уха. Как она запускает руки в его влажные волосы и впервые за долгое время не командует, не указывает, не доминирует, а просто отдаётся — молча, доверчиво, словно он не мальчик, а мужчина, которого она ждала всю жизнь.

В этой фантазии нет жёсткой стены душевой, нет гранитной столешницы VIP-туалета, нет врачебной ролевой игры. Есть только двое на кушетке для осмотра, медленно, почти целомудренно изучающие друг друга. Его пальцы, скользящие по её бёдрам, его шёпот — не «Ирина Валерьевна», а просто «Ира» — и её собственный стон, которого никто никогда не слышал. Настоящий. Без маски.

Она резко открыла глаза.

Сердце колотилось. Кабинет был пуст. За окном шумел осенний ветер. Справка для Артёма — уже отданная, уже подписанная — лежала бы на столе, если бы он не забрал её. Ирина провела рукой по лбу, стирая испарину.

— Чёрт, — произнесла она вслух в пустоту. — Что за ерунда.

Она поднялась, одёрнула халат, поправила причёску. Подошла к окну и увидела внизу, на парковке, высокую фигуру, выходящую из дверей клиники. Артём. Он шёл к автобусной остановке лёгкой, летящей походкой пловца, и ветер трепал его волосы. У Ирины сжалось что-то в груди — то ли досада, то ли предчувствие.

Она отошла от окна, взяла со стола историю болезни и попыталась сосредоточиться, но буквы расплывались перед глазами. Этот мальчик, сам того не зная, задел в ней что-то, что она давно считала ампутированным за ненадобностью. Что-то, похожее на способность чувствовать не только голод, но и нежность.